Мы влюбляемся в свое время. Глава 4. Противостояни

Глава 4
ПРОТИВОСТОЯНИЕ

     Середина восьмидесятых – прекрасное время больших надежд и пустых прилавков. В воздухе витало романтическое упование, что уходит в прошлое, тоталитарное общество, основанное на отвратительной несвободе и эксплуатации человека. Оно совершало насилие над душой человека. И все же люди были главным богатством государства, и каждый государству был нужен человек. Оно не могло позволить, чтобы люди, эта ценная валюта, пропадали просто так. Нет, дело не в каком-то особенном гуманизме. Просто люди были действительно  нужны: чтобы поднимать целину, вкалывать на стройках века, прокладывать магистрали через тайгу и от Земли до Луны, точить оружие на станках, служить в самой большой армии мира -- без людей никак нельзя было.

     Утоляет жажду человеческой души – надежда. Мы привыкли, что когда плохо, это временно. Нам ведь всегда говорили, что плохое — это временно. И сейчас говорят. Ничего, все равно выкрутимся -- и мы, и страна. И впрямь ведь перерывы бывают -- иначе давно бы все повымерли. Один из этих самых маленьких перерывов, связанный с приходом к власти Андропова, закончился. Страна вновь погрузилась в стагнацию, газеты, как и прежде, покрыл налет серой обыденщины. Но мы были слишком молоды, чтобы всерьез задумываться об этом. Мы занимались любимым делом, мы просто работали. И нрав этой работы был дружественный, простой и веселый.

     «Днепровец» в то время выходил четыре раза в неделю. В единственный не выпускной день -- среду редактор выезжал в район. Выезжал просто так, чтобы не забыли. Журналистские функции при нем выполнял бывший редактор «Днепровца» Воробьев, который в этот день освобождался от обязанностей корректора. Именно Воробьев в свое время, уходя на пенсию, предложил Зарецкому из Ветки, где тот работал редактором, перебраться в Речицу. Пока Зарецкий вальяжно выходил из машины и чинно следовал в кабинет председателя колхоза, Григорий Моисеевич на своем костыле, с палочкой в руках успевал пробежать по хозяйству, найти нужных людей и быстро записать в блокнот необходимую информацию. Утром он раньше всех приходил в корректорскую и открывал свои записи. К приходу машинисток у них на столе лежало с полдюжины заметок. Машинистки разбирали только почерк Воробьева, остальные журналисты свои тексты диктовали. По словам моих коллег, кому довелось работать под началом Григория Моисеевича, это был принципиальный человек и редактор, не ломавший шапки перед начальством, умевший отстоять свою позицию и при необходимости защитить своих подчиненных. Он любил свою работу, свою газету и этим вызывал авторитет и доверие у подчиненных.

     У Григория Моисеевича был один недостаток -- курил он нещадно. Крепкими сигаретами затягивался так, будто хотел загнать дым не в легкие, а в пятки. Впрочем, этот недостаток был свойственен практически всем мужчинам редакции. Да в то время была какая-то дурацкая мода на курение. Мальчишки брали в зубы сигареты, чтобы казаться взрослыми, женщины разрешали курить в доме, чтобы «мужиком пахло», а переживания или раздумья героев кинофильмов всегда были окружены табачным дымом. Этим же дымом была пропитана вся редакция. На каждом рабочем столе стояла пепельница, а рабочая поза журналиста, раздумывающего над очередной статьей, был устремленный в потолок взгляд и стоящая на столе рука с дымящейся сигаретой.

     В среду за написание своих материалов садились и мы. Во вторник машина для поездки в район выделялась нам: работникам сельхозотдела  и мне. Накануне мы планировали свой выезд, созванивались с руководителями  хозяйств, согласовывали темы бесед. До обеда успевали побывать в одном или двух колхозах или совхозах. Работники сельхозотдела брали интервью у полеводов, зоотехников, рядовых колхозников. Я беседовал с секретарями партийных, комсомольских организаций, председателями профсоюзных комитетов. Наш водитель Леонид Дворник в это время направлялся на машинный двор выпрашивать бензин, потому что лимит на топливо в редакции был весьма ограничен.

     Покончив с делами, мы выезжали в лес. В редакционном уазике всегда была паяльная лампа с треногой, сковорода и кастрюля. На свежем воздухе мы готовили обед, а потом усаживались за совместный стол. Хозяином закуски, и чарки здесь был водитель, поскольку в соответствии с выбранной профессией выпивать мог. Леонид Петрович был человек уникальный. Всю жизнь он возил начальство, в молодости первого секретаря горкома комсомола, а затем редактора. Подобные люди в шоферской среде – элита. Ожидая шефа во время долгих заседаний, они читали книги и газеты, разгадывали кроссворды, как персоны, «приближенные к императору», были  в курсе всех новостей в родном коллективе и за его пределами. Дворник тоже все знал и по любому поводу имел свое мнение, любил спорить, но без запала, беззлобно. Главным аргументом при этом у него была одна гениальная фраза: «Я же знаю!» В поездки в район Леонид Петрович все чаще брал фотоаппарат, затем, а до этого редакция многих перепробовала в этой роли, его перевели на должность фотокорреспондента, где он с успехом доработал до пенсии.

     Наверное, Зарецкий не раз пожалел, что назначил меня, несведущего в партийной иерархии и «дворцовых» играх, своим заместителем. Сначала  Владимир Макарович, впечатленный  моей быстрой адаптацией  в новой должности, просто возложил на меня почти все свои обязанности, кроме священного долга посещать райком партии. Когда я обращался к нему с предложением ввести какую-нибудь новую рубрику  или развернуть на страницах газеты дискуссию, он, порой, не дослушая, согласно кивал:
 
   -- Ну, так делай.

       Однако подобное доверие длилось не долго. В сентябре 1983 года Зарецкий вместе со своей супругой, директором одной из городских школ, как обычно, уехал в бархатный сезон на юг. Вернувшись, загорелый и  довольный, зайдя в кабинет, он первым делом открыл подшивку «Днепровца»: что мы «накрапали» в его отсутствие. Вскоре с криком: «Это же контрреволюция!», он ворвался ко мне. Потрясая номером «Днепровца», он нервно восклицал: «Я же списал этот материал в архив! Как он попал в номер? Ты хоть знаешь, что этот Филипеня каждые выходные со вторым секретарем райкома ходит на охоту?» На ходу одеваясь, он бросился в райком удостоверить свою непричастность к «контрреволюции» в редакции.

     История появления в сентябрьском номере «Днепровца» статьи «Конфликта могло и не быть» такова. Еще как-то по весне в очередном обзоре  писем, поступивших в редакцию, прозвучала критика в адрес начальника Василевичского лесопункта Михаила Филипени за халатность и волокиту. Реакция Михаила Григорьевича была молниеносной. Он тут же обратился с жалобой в райком партии, а затем по тому же телефону отчитал Зарецкого, требуя опровержения. Владимир Макарович, применив приемы истинной дипломатии, в пользу которой всегда так горячо ратовал, договорился, что газета не будет давать опровержения, но и не будет требовать реагирования на критику от руководства лесопункта. Но это было лишь началом набиравшего силу конфликта.

     Через некоторое время в редакции появилась эта самая статья «Конфликта могло и не быть», написанная Александром Торопом. Это был наш старейший нештатный корреспондент. Ветеран войны, учитель, выучивший половину населения своего маленького городка, наверное, и ту же Тамару Литвинову, поскольку она тоже уроженка Василевич. Александр Леонтьевич был интересным человеком, много знал, играл на скрипке и сам эти скрипки делал. Он писал в газету воспоминания о войне, рассуждал на темы морали и педагогики. Жители Василевич его очень уважали, часто приходили за советом и поддержкой. Это был тип, уже уходящего в прошлое, сельского интеллигента, всегда стремившегося научить и поддержать своих земляков. Как к нештатному корреспонденту к нему приходили и с жалобами. Мы нередко печатали его заметки о недостатках в организациях коммунального хозяйства, торговли и здравоохранения в Василевичах. И всегда эта критика была выверенной и конкретной.
 
     Так в редакции мы восприняли и очередную статью. В ней Александр Тороп отдавал должное недавно назначенному начальнику лесопункта Михаилу Филипени за наведение порядка на предприятии, называл его хорошим хозяйственником и организатором производства. И в то же время ставил ему в вину раскол в коллективе, который он разделил на любимчиков и тех, с кем был намерен, во чтобы это ни стало, расстаться. При этом делал это грубо и беззаконно. В доказательство этого автор приводил пример мастера Галины Мешко, которую Филипеня сначала понизил в должности, затем заставлял написать заявление на увольнение по собственному желанию, и, не получив его, перевел в подсобные рабочие.

     Понимая то, что приведенные в статье факты очень серьезные, мы провели собственную проверку. По просьбе редакции в инциденте разбирались работники отдела кадров объединения «Речицадрев», в состав которого входил Мозырский леспромхоз, производственной единицей которого, в свою  очередь, был Василевичский лесопункт. Речицкие кадровики признали незаконными решения своих мозырских и василевичских коллег. Получив этот ответ, редактор «Днепровца» Зарецкий вздохнул, наверное, с облегчением. И отбывая в отпуск, вновь пошел на дипломатический ход. Филипеня должен был отменить приказ о наказании Мешко, а редакция, в свою очередь, взамен этого обходит молчанием разгоревшийся конфликт.

      Но, когда Владимир Макарович благополучно наслаждался мягким сентябрьским солнцем на черноморском побережье, другой участник «джентльменского» соглашения Филипеня заявил, что, не смотря ни на что, уволит Мешко, и приступил к действию. Когда из лесопункта в редакцию поступила очередная жалоба, я, поскольку исполнял обязанности редактора газеты, решил печатать статью Алексея Торопа с редакционным пояснением предыстории этой публикации.

     В райкоме партии тоже признали статью «контрреволюционной». Партийные чиновники инспирировали проведение собрания в редакции по поводу предвзятого выступления газеты. Не помню причины,  по какой я не присутствовал на этом собрании. Уже позже читал заключение, которое подготовил на имя первого секретаря райкома партии инструктор Владимир Смусенок, по заданию райкома проводивший это собрание. По образованию он был юристом и, конечно же, прекрасно понимал суть конфликта, но в заключении об итогах собрания написал: «Большинство присутствующих считает статью предвзятой», и делал вывод: «Считаю необходимым опубликовать опровержение».

      Я был в корне не согласен с этим выводом, и вскоре о моем очередном «контрреволюционном» выпаде узнали в райкоме. Вот тогда я на практике узнал значение ленинского тезиса о демократическом централизме, суть которого низводилась к распространенной фразе: «Есть мнение вышестоящих товарищей», смысл которой сводился: «Поговорить, конечно, можно, у нас же демократия, но главное – это централизм». С точки зрения райкома и проведенное в редакции собрание было проявлением демократизма, но это была демократия, когда, не разрешая говорить, запрещают молчать.

     Поскольку я был не только заместителем редактора «Днепровца», но и секретарем партийной организации редакции, было решено сделать мне публичную порку на бюро райкома партии. Бюро – это был центральный орган той или иной партийной организации, входили туда по должности секретари райкома, председатель райисполкома, его первый заместитель, заведующие отделами, наиболее авторитетные руководители предприятий, обязательно редактор районной газеты и для представительства один-два колхозника или рабочего. Членов бюро райкома, обычно, было тринадцать. Не знаю почему, но, скорее всего, из-за ограниченной длинны стола в кабинете первого секретаря, по обеим сторонам которого помещалось лишь шесть человек. Во главе стола восседал сам первый секретарь. Этакая «тайная вечеря» с двенадцатью апостолами и  местным божком во главе. Суть этого партийного органа, по-моему, была лучше всего обрисована в расхожем в то время анекдоте. На пороге роскошного здания сидит мужик, и раз за разом повторяет: «Во машина! Во машина!» Собралось уже порядочно зевак, которые интересуются, что за машина такая?

    -- Заходит человек – выходит дерьмо, -- делится мужик. – Заходит дерьмо – выходит человек! Бюро называется!

       На заседании каждый член бюро по очереди, так представлялась тогда коллегиальность, меня клеймили за некомпетентность, незнание условий местной жизни, игнорирование мнения райкома. Я стоял в торце стола бюро, в другом конце его восседал Козел. По его позе и выражению лица я видел, что для него это расстояние было сравнимо с дистанцией от гомо-сапиенс до насекомого. Я смотрел в окно, а в голове назойливо крутилась фраза из какого-то романа Александра Дюма: «Слишком много позволяют себе эти господа журналисты».

     Когда очередь дошла до Зарецкого тот, уставив глаза в стол, бубнил: «Злопыхательская статья, злопыхательская. А что я могу сделать, коллектив молодой, не опытный. Я вычитываю их материалы, правлю и плачу, правлю и плачу! А когда Чурилов про своих нефтяников напишет, я вообще ничего не понимаю».

     Я настаивал на посылке в Василевичи компетентной комиссии, как это сделали в горкоме партии. И рассказал недавнюю историю. В период подготовки к осенне-зимнему периоду «Днепровец» часто критиковал объединение котельных и тепловых сетей за низкое качество работ, несоблюдение сроков сдачи объектов. Начальник объединения, компетентный специалист, но вспыльчивый и себялюбивый человек написал на имя редактора письмо, в котором буквально было сказано: «Я неоднократно указывал редакции на недопустимость подобных публикаций. Учитывая современную обстановку в мире, хочу спросить: «На кого работает «Днепровец»?» Хотя послание было написано от первого лица, подписано было триумвиратом: начальником, секретарем партийной организации объединения и председателем профкома.

     Этакий политический донос времен 30-х годов. С ним я и направился к первому секретарю горкома партии Семенцову. Прочитав письмо, Игорь Владимирович, пригласил в кабинет председателя городского комитета народного контроля и предложил провести комплексную проверку объединения котельных и тепловых сетей и выяснить, права ли газета. Результаты этой проверки мы опубликовали, и были они далеко не в пользу коллектива теплосетей.
 
    Приведенный мною пример не только не был принят во внимание, но члены бюро были даже несколько оскорблены тем, что я позволил себе предложить им перенять чужой опыт, мол, у нас свои методы руководства. Но меня с заседания отпустили, не приняв никакого решения. В коридоре меня поджидали инструкторы райкома. Озираясь по сторонам, они шептали:

     -- Васильевич, ты держался, как настоящий большевик!
   
      -- А вы, что здесь совсем слова не имеете?
   
       -- Да бесполезно, -- махали они руками. – Здесь справедливости не добьешься.
 
      Я тогда вспомнил упрек матери, высказанный моему отцу.

      После этого о публикации на некоторое время забыли. Наверное, это было связано с тем, что в ноябре 1983 года умер Юрий Андропов. Чиновники всех мастей затаились в ожидании нового хозяина и его первых шагов на посту руководителя государства. В своей последующей жизни я много раз видел наше славное чиновничество в эпоху различных перемен в стране. Их приспособляемости и выживаемости в любых экстремальных условиях могли бы позавидовать иные бактерии и микроорганизмы!

      Кто-то остроумно подметил, что чиновники всего лишь пыль на сапогах  власти, но чтобы стряхнуть эту пыль, власти надо нагнуться. Человека нужно готовить к власти, как космонавта к полетам. Иначе перегрузка и кровь горлом. Выходит же так, что назначенные на начальственную должность вместе с назначением получают в сокровенных недрах кадровой кузницы обещание поддержки, а вместе с ней и уверенность в том, что они способны разбираться получше многих в делах, о которых до назначения знали лишь понаслышке.

      Сколько раз наблюдал, как человек уже через минуту после назначения на высокую должность вдруг сразу начинал учить всех вокруг. У него уже не поворачивается голова. На окружающих он смотрит, только развернувшись всем телом налево-направо, или глазами сверху вниз. Он вдруг начинает безумно гордиться и любить себя. И вот уже из любви к самому себе он, как и подобает оказавшемуся на вершине ничтожеству, пестует, унижая полных ничтожеств – точно таких же, как и он сам, но не обладающих властными полномочиями людишек. В подобных случаях я всегда вспоминаю слова Антона Чехова: «Умный любит учиться, дурак любит учить».

      Недавно перечитал Салтыкова-Щедрина. Известно, что во второй половине XIX века Михаил Ефграфович служил вице-губернатором в Тверской и Рязанской губерниях и не понаслышке был знаком с нравами тогдашнего российского провинциального чиновничества. Их жизнеописанию был посвящен его сатирический роман «Город Глупов». Читал я его, и ловил себя на мысли, что, хотя он и написан полтора столетия назад, по сути, вполне соответствует нынешней «заботе» чиновников о «народонаселении». То же старание сохранить в новых формах старое содержание, когда одна форма произвола заменяется другой – узаконенной. Тот же извечный «конфуз»: идти вперед -- трудно, назад – невозможно. Те же образы: меняй название города, фамилии «выдающихся» градоначальников, и пиши новый злободневный роман. Да чем и мы, нынешние, отличаемся от глуповцев? Те же качества: неиссякаемое терпение и слепая вера в начальство.

      И все же на моем пути были люди, которые презирали бы себя, если б покорились несправедливости, чтобы достигнуть высот. Они презирали бы себя, если б при выборе между трудным и легким выбрали бы себе легкое. Они не могли совершить зло, несправедливость, и в оправдание себе сказать, что так поступают все. Они не позволяли себе, стерпев по слабости своей, выдать терпение за силу.

      Райком и впрямь будто старался испытать мою силу. Было решено назначить новое собрание в редакции, но уже партийной организации. Проводивший его тот же Владимир Смусенок вновь «запел», что «есть мнение райкома партии, что дисциплина – основа любой парторганизации, что нужно беречь руководящие кадры»  и т.д., и т.п. Позже, когда в начале 90-х развалилась КПСС, Владимир работал адвокатом. Мы с ним часто встречались, сотрудничали. Я видел, что при каждой встрече он ждал моего вопроса об этом собрании зимой 1983 года, но я никогда его не вспоминал. Тогда все коммунисты единодушно меня поддержали и отказались печатать опровержение. Особенно горячо выступали ветераны войны Воробьев и Курбацкий, поддержавшие мое высказанное в шутку предложение райкому партии предоставить газете список особенно ценных руководителей,  которых «Днепровец» не имеет права критиковать. Во время голосования Зарецкий, не проронивший в ходе обсуждения ни слова, проголосовал со всеми вместе.

     В райкоме были искренне удивлены и возмущены итогами собрания. Я вновь попал на бюро. Зарецкий опять что-то говорил о «злопыхательской» статье. Другие выговаривали, что я никудышний секретарь партийной организации, поскольку не смог убедить коммунистов и не провел линию райкома. Что у меня может быть своя, отличная от райкома «линия», никому даже не могло прийти в голову. Члены бюро были вконец испорчены «демократическим централизмом».

      Какого-то либо решения бюро вновь не приняло. Со временем казалось, что в райкоме забыли о «крамольной» парторганизации. Шли обычные будни, у каждого были свои проблемы. Моей главной проблемой было отсутствие квартиры. Когда я в 1981 году пришел в редакцию, здесь квартиры не  имел только холостяк Валентин Козлов. Я понимал, что не этично добиваться квартиры для себя, пока таковую ни получил Козлов. Решили ходить по инстанциям вместе. Сначала «для солидности» брали с собой редактора. Он приходил в кабинет председателя горисполкома или его заместителя и просто сидел, уставившись в одну точку, пока мы взывали к справедливости в распределении жилья. Как-то в очередной раз, выходя из кабинета, Валентин шепнул мне: «Надо заказать портрет редактора маслом и ходить с ним. Будет тот же эффект».

     Когда я стал заместителем редактора и имел уже какой-то административный ресурс, мы продолжали осаждать кабинеты только вдвоем. Председатель горисполкома, рачительный и законопослушный градоначальник Владислав Андреевич Куренский, обращаясь к Козлову, по-прежнему разводил руками: «Нет свободного жилья». А мне говорил, что я и так живу в просторном доме. Дом, в котором я жил, был, действительно, не малым – четыре комнаты, но в них размещалась моя семья их четырех человек, незамужняя сестра, наши родители и престарелая бабушка.

     Обзавестись квартирами нам с Валентином помогли случаи. Однажды на лестничной площадке рядом с квартирой Воробьева умер одинокий пенсионер. С этой информацией мы с Козловым тут же направились в горисполком, выбив тем самым главный аргумент у Куренского: свободных квартир нет.


     Свою квартиру я тоже получил вопреки воле председателя горисполкома. Я уже говорил, что подружился со многими работниками горкома во время подготовки их материалов для публикации в «Днепровце». Это были обычные рабочие моменты. Но вот в начале 1984 года на заседании бюро Центрального комитета Компартии Белоруссии был заслушан вопрос «О формах и методах руководства Речицким горкомом КПБ городской комсомольской организацией». В итоге опыт этот был признан положительным, и даже был предложен к распространению в  парторганизациях республики. Тут уж нам пришлось поработать. С заведующим орготделом горкома Валерием Иванниковым мы подготовили специальный планшет на эту тему для городских парторганизаций. Далее выступления по руководству комсомолом готовились по ранжиру. Статья секретаря Валерия Клеймана появилась в областной газете «Гомельская правда», материал второго секретаря Полины Шевцовой был напечатан в центральной республиканской газете «Советская Белоруссия», а первому секретарю Игорю Семенцову была оказана честь увидеть свое имя в печатном органе ЦК КПСС журнале «Коммунист».
 
     Строгая субординация вообще была характерна для партийной номенклатуры. Например, шапки из пыжика носили только первые лица, чиновники рангом пониже ходили в норках, дальше на головные уборы шли бобры, нутрии, основная же масса «рядовых» коммунистов довольствовалась кроличьими шапками. Высшие партийные чиновники носили также кожаные плащи, в эту же дефицитную верхнюю одежду одевались только руководители торговых организаций, начальник ОВД и работники отдела милиции по борьбе с хищением социалистической собственности. Помню, в конце 80-х годов, когда было понятно, что дни КПСС сочтены, здесь начали судорожно делить дефициты. Автомобили «Жигули» доставались секретарям, тем, кто стоял в табеле о рангах пониже, покупали «Москвичи». Мой же редактор Зарецкий довольствовался мотоциклом «Урал».

      Через какое-то время Полина Акимовна вновь пригласила меня, нужно было помочь написать еще какую-то статью. Уже уходя из кабинета, я сказал толи в шутку, толи всерьез:
 
    -- Полина Акимовна, вы бы когда-нибудь пригласили меня и сказали: «Вот тебе ордер на квартиру».

     Шевцова с удивлением подняла на меня глаза:
 
    -- Саша, у тебя нет квартиры? К моему стыду, я об этом впервые слышу!
 
    Буквально через несколько дней она сама перезвонила мне и сказала:

      -- Иди в домоуправление, возьми ключи от такой-то квартиры, если понравится, переезжай. Квартира трехкомнатная, в кирпичном доме в центре города. Ее только что освободил Гончаренко, его перевели в Могилев.

     Владимира Ивановича Гончаренко я, конечно же, хорошо знал. Он работал в Речице начальником эксплуатационно-технического узла связи. Телефонизация города и района в те времена была на низком уровне. И, как любой дефицит, нехватка телефонных линий развращала и тех, от кого зависела установка телефонов, и тех, кто нуждался в их установке. Газета нередко вскрывала подобные факты, и всегда находила поддержку и понимание со стороны руководства ЭТУСа. Гончаренко, наверное, пригодился этот опыт, когда он из Речицы перебрался в Могилев, где возглавлял областное производственно-техническое управление связи, а с середины  90-х годов на протяжении более десяти лет был министром связи и информатизации республики.

      В это же время произошло еще одно приятное событие в моей жизни: я впервые стал обладателем личного автомобиля. Это был ГАЗ-69, в народе знаменитый «козел», или еще прозванный «проходимцем» за соответствующие качества по преодолению наших дорог. В личном пользовании эти машины практически не встречались, так как второй их «профессией» была военный тягач, способный таскать по полям брани 45-и миллиметровую пушку. Каждый ГАЗ-69 даже состоял на военном учете, и по первому же призыву я обязан был прибыть именно на нем в военный комиссариат. Списанного в Брагинской редакции «козлика», я с огромным трудом купил через комиссионный магазин. Был он в аварийном состоянии, но мы с отцом и тестем полностью перебрали и перекрасили его. Благо, что, хотя ГАЗ-69 уже серийно не выпускался, но в колхозах еще можно было найти  достаточно для его ремонта узлов и агрегатов. Сурик для грунтовки кузова можно было достать на Речицком судоремонтном-судостроительном заводе, где им покрывали корпуса барж. Краску военного колера «хаки» я добыл в объединении «Речицадрев», где в то время по заказу Министерства обороны выпускали кунги для вездеходов ГАЗ-66. «Козел» был незаменимым автомобилем для охоты и рыбалки, он очень помог мне при строительстве дачи, а затем, как оказалось, сыграл не последнюю роль в моей судьбе.

      Так в повседневной работе и приятных семейных хлопотах подошла весна 1984 года. И тут опять вспыхнул незатухающий конфликт в Василевичском лесопункте, и приобрел он новое содержание. Однажды в начале мая в нашей редакции появился заведующий отделом промышленности газеты «Звязда» Василий Рощин. Надо сказать, что в то время «Звязда» была главной партийной газетой республики, редактор ее был членом ЦК КПБ и, так было заведено, председателем Союза журналистов Белоруссии. Визиты корреспондентов «Звязды» на периферию были не частыми, и означали или восхваление успехов, или выкрывали недостатки местных партийных организаций. Нынешний визит был вызван решением редакции газеты проверить факты, изложенные в письме работников Василевичского лесопункта, в котором говорилось о зарвавшемся руководителе, о работниках райкома, стремящихся задушить критику на страницах газеты «Днепровец».

     Мы с Зарецким вкратце ввели гостя в курс дела, затем я с Рощиным направился на обед в находящийся недалеко ресторан «Днепр» (ныне это «Полесье»). Надо сказать, что в то время подобных заведений в Речице было не много, в «Днепре» же в обеденный перерыв было все городское и районное начальство, поэтому редакция предпочитала обедать позже. Так было и на этот раз. Посетителей в ресторане было уже немного. Не успели мы с Рощиным сделать заказ, как в зале появилась Литвинова и, не раздумывая, направилась к нам, попросив разрешения присесть за наш столик. Я до сих пор я не знаю, случайным было ее появление в ресторане, или это Зарецкий успел «маякнуть» по поводу появления корреспондента.

     Предвосхищая вопрос Литвиновой, Рощин сообщил ей, что как раз намеревался после обеда нанести визит в райком. Из ресторана они  ушли вместе. Рощина я увидел только на следующий день, когда в сопровождении того же инструктора райкома Владимира Смусенка и приданного ему в сопровождение для солидности председателя районного комитета народного контроля Геннадия Калиновского, мы отправились в Василевичи. Я не присутствовал во время беседы представителей райкома и Рощина с участниками конфликтующих сторон. На обратном пути мы с Василием тоже не касались предмета его командировки. Я рассказал ему о районе, провел небольшую экскурсию по городу и подвез на вокзал, где мы и расстались.

     Рощин позвонил мне буквально через пару дней. Оказывается, не успел он вернуться в Минск, как в редакции уже лежало письмо с многочисленными подписями работников Василевичского лесопункта, в котором корреспондента «Звязды» обвиняли в предвзятости (потому что он, якобы, личный друг Чурилова), в том, что он беседовал «не с теми людьми». Слух о нашей дружбе с Рощином тут же подхватили в райкоме. Меня вызвал к себе первый секретарь Анатолий Козел. На этот раз он даже соизволил подняться мне на встречу, чтобы пожать руку.

     И разговор проходил совсем в другом тоне, в отличие от того, когда он уверял,  что «наша партия обойдется, тем паче, без вас».
 
     -- Александр Васильевич, мы же знаем, что Рощин ваш друг, -- начал он без обиняков. – Поэтому, давайте закончим этот конфликт. Вы позвоните в редакцию и попросите не печатать статью. Мы же накажем этого зарвавшегося Филипеню и тех нерадивых работников райкома, которые поставили меня в заблуждение поводу его роли в этих разборках.
 
    Я наотрез отказался это делать, чем вызвал очередное негодование в глазах первого секретаря.

     В конце мая мне вновь позвонил Рощин.

     -- Открывай «Звязду» 31 мая. На твой день рождения будет опубликована моя статья. Ее выход мой редактор решил приурочить к съезду Союза журналистов Белоруссии. В своем докладе на нем он на примере Речицкого райкома партии расскажет, как не надо руководить районными газетами.

      Я не знал, откуда Василий узнал день моего рождения, наверное, поднимал анкету в Союзе журналистов, но я хорошо знал редактора «Звязды», председателя Союза журналистов Белоруссии Аркадия Афанасьевича Толстика. Былой партизан, боец специального подразделения по борьбе с бандитизмом, это был смелый и честный человек, высоко ставивший профессию журналиста.
 
    Опять же, не знаю, случайность это или нет, но 31 мая в день выхода статьи, газеты «Звязда» в киосках «Союзапечати» города не оказалось. Но на утро почтальон принес газету в редакцию. Я тут же, поскольку редактор участвовал в работе съезда Союза в Минске, и я его замещал, приказал перепечатать статью Рощина в «Днепровце». После выхода этого номера мне позвонил, не погнушался, сам Анатолий Козел. Он с издевкой поинтересовался, на каком основании статья Рощина оказалась на страницах «Днепровца»? Я тут же нашелся, разъяснив, что есть такое указание ЦК КПБ, что любая критическая статья о положении дел в том или ином районе, опубликованная в центральной печати, должна быть в обязательном порядке перепечатана в местной районной газете. До сих пор не  знаю, было такое положение, или я его на ходу придумал.

     В своей статье «Извинение за критику» Василий Рощин подробно рассказал о перипетиях, связанных с конфликтом между Речицким райкомом партии и редакцией «Днепровца» по поводу событий в Василевичском лесопункте. Вспомнил он и об «охранной грамоте» райкома, которая, по сути, испортила молодого руководителя, и о примере реагирования Речицкого горкома партии на грубую попытку замять критику со стороны руководства объединения котельных и тепловых сетей. Рассказал он о диалоге с секретарем райкома Тамарой Литвиновой, в ходе которого она, пытаясь придать объективность своему отношению к конфликту в лесопункте, говорила, что указывала Филипени на «отдельные недостатки в работе с людьми».

      Из этого автор статьи делает вывод: «Значит, в кабинете об «отдельных недостатках» говорить можно, а вот на страницах газеты нельзя».

      После выступления «Звезды» мои друзья-коллеги звонили со всех концов республики с одной фразой: «Нiкуды не вартая ваша сакратарка!» C Михаилом Рощиным я никогда больше не встречался. Знаю, что в начале 90-х он перешел на работу собственным корреспондентом московской газеты «Социалистическая индустрия». Вскоре он умер, было ему чуть больше сорока.

     Выступление «Звязды» было определенным шоком для райкома партии. У многих из его работников не укладывалось в голове, что «бунт» в редакции, мог выйти на республиканский уровень. Мало того что теперь нужно было реагировать на критику центральной газеты, но на съезде Союза журналистов доклад его председателя слушали и представители отдела агитации и пропаганды ЦК КПБ, и, естественно, потребовали отчета о руководстве Речицкого райкома собственным органом печати.

      Заседание очередного бюро райкома собрали оперативно. Секретари Владимир Шеин и Тамара Литвинова – основные инициаторы травли коллектива «Днепровца», и, конечно же, главный герой газетных статей Михаил Филипеня, используя тактику предыдущих заседаний бюро, пошли в наступление. Их интересовал не предмет критики «Звязды», а то, как такая статья вообще могла появиться в газете. В дело пошли уже поднадоевшие мотивы о необъективности автора выступления «Звязды», поскольку он личный друг Чурилова, о моем «непатриотизме», поскольку я посмел «вынести сор из избы», и т.д. На этот раз Козел резко перебил своих подчиненных:
 
     -- Вы не валите все на Чурилова! Александр Васильевич -- уважаемый в нашем районе человек. Это вы не разглядели суть вопроса и ввели в заблуждение членов бюро райкома.

     После этих слов редактор «Днепровца» Зарецкий уже говорил, что статья «Конфликта могло и не быть», появившаяся в «Днепровце» в сентябре 1983 года, «написана еще мягко, можно было жестче!» Из его выступления я узнал много нового о себе. Оказывается, я «хоть и молодой, но принципиальный журналист, и пользуюсь авторитетом в коллективе редакции». В итоге, наказав виновных, бюро райкома партии «заверило Центральный комитет КПБ, что сделало выводы из статьи в «Звезде» о недопустимых методах руководства средствами массовой информации». Во всем этом чувствовался неподдельный фарс, разыгранный членами бюро под давлением обстоятельств. И я был уверен, мне это когда-нибудь припомнят.

      Но о газете в райкоме, как казалось, на какое-то время забыли. Не могли удержаться только получившие взыскания на последнем бюро секретари. Владимир Шеин как-то после делового разговора высказал мне:   

     -- Александр Васильевич, до нас доходят слухи, что вы возите на машине женщин…

     Без секунды заминки я ответил:

     -- Владимир Федорович, а что разве устав партии запрещает возить женщин?

     Шеин явно смутился под моим напором:
 
    -- Нет, нет, вы же понимаете, о чем я говорю.

     С Тамарой Литвиновой мы общались не часто, но наш разговор обычно заканчивался ее фразой: «Интересно вы рассуждаете!», в которой было одновременно и раздражение, и угроза. Как-то в телефонном разговоре она спросила меня:

     -- Почему редакция не работает по субботам? Райком работает постоянно.

     -- Тамара Ивановна, если необходимо, мы работаем и в праздники, и в выходные. Но, в основном, мы справляемся за рабочие дни. Значит, райком не справляется, если работает в выходные.

      -- Интересно вы рассуждаете! – с шипением раздалось в трубке.

      Затем Литвинова звонила, когда в «Днепровце» напечатали басню директора Ведричской СШ, народного поэта Белоруссии Владимира Веремейчика.
 
     -- Александр Васильевич, кого Веремейчик имел ввиду в своей басне? Уж ни нас ли с вами?
 
    -- Если это так, Тамара Ивановна, то нам с вами необходимо задуматься.   
 
     На секунду на той стороне телефонной линии воцарилось молчание, затем нескрываемое раздражение:
      -- Интересно вы рассуждаете!

     Первому секретарю райкома Анатолию Козелу в то время было не до редакции. Над его собственной головой сгустились тучи. Всплыла давняя история, которую раскопал, как говорили, один из старейших председателей колхоза района, не довольный методами руководства первого секретаря. В пору, как видно, бурной молодости Анатолий Владимирович был осужден за драку. Вступая в ряды КПСС, он скрыл свою судимость. В результате проведенной проверки в декабре 1984 года Козел был отстранен от обязанностей первого секретаря Речицкого райкома КПБ с формулировкой «за неискренность перед партией». Помню, на пленуме райкома, где его формально освобождали от должности, представитель обкома КПБ докладывал, что Козелу предоставили работу, «сопоставимую, разве, с должностью председателя колхоза». Должность эта звалась, ни много, ни мало, заместитель председателя Гомельского облпотребсоюза. А через несколько лет расстрига-секретарь уже восседал в кресле председателя Гомельского областного профкома работников потребительской кооперации.

      Освободившееся кресло в кабинете первого секретаря занял Иван Федорович Точилкин. И соратники бывшего патрона, мгновенно переместили свое восхищение, привязанность и любовь на новое административное светило! Точилкин был человек от земли, хорошо знавший Речицкий район, прошедший здесь хорошую производственную школу от студента Речицкого зооветтехникума, до руководителя одного из хозяйств. Последние несколько лет перед назначением он руководил всем сельскохозяйственным комплексом района на посту заместителя председателя райисполкома. В тройке, которую запряг Иван Точилкин, чтоб вести нелегкий воз районных проблем, коренником было производство. Идеологии отводилась роль пристяжной. Мне казалось, что, если бы «Днепровец» не обращал его внимание на хоть иногда появляющуюся на его страницах критику, он мог вообще забыть о существовании газеты. Благо, этого ему не могли позволить его помощники, для кого идеология была хлебом насущным.
 
    Наступил 1985 год. Время очередных надежд всей страны. В марте скончался очередной генсек Константин Черненко. Закончилась ППП – «пятилетка пышных похорон», так прозвали прошедший после смерти Леонида Брежнева период истории СССР. Один за другим уходили престарелые руководители страны, до последних дней слабеющими руками цепляющимися за власть. Если с раннего утра жители огромной страны видели на экранах своих телевизоров трансляцию балета «Лебединое озеро», знали, вскоре предстоят очередные пышные похороны. Замечательная жизнеутверждающая музыка Петра Чайковского стала прочно ассоциироваться у советских людей с траурным маршем.

     Свои надежды мы связывали с молодым Генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым. Он говорил убедительно и без бумажки. Из его многочисленных речей народ узнает новые слова и понятия. «Застой», «перестройка», «ускорение», «альтернатива», «консенсус». Но вскоре становится понятным, что от прежнего руководства, пришедшие к власти люди, отождествляющие себя с «новым мышлением», взяли самое отвратительное – ложь и лицемерие. Это было понятно уже по апрельскому пленуму нового состава ЦК КПСС. От молодого генерального секретаря ждали решительных перемен в советской системе, но услышали уже зачерствевшие лозунги вроде «необходимости ускорения темпов продвижения по социалистическому пути».

    Много позже я прочитал о немецком богослове, узнике фашистского концлагеря Зансенхаузена, борце за мир и разоружение Нимёллере.  После войны он побывал в Москве, сохранились его восторженные отзывы о столице СССР 1952 года. В Москве тоже благосклонно относились к деятельности Нимёллера, в 1967 он даже получил Ленинскую премию мира. Но вот эту фразу, выразившую суть всей политики советских властей, ему никогда не простили:  «Мы видим высокоодаренный народ, вырабатывающий идеи для блага всего мира, но когда все это отравлено ложью, то приносит ему только презрение и ненависть, потому что время от времени мир замечает обман и по-своему мстит за это».

     В мае вышло ставшее уже притчей во языцах постановление ЦК КПСС «О мерах по борьбе с пьянством и алкоголизмом». Резко были подняты цены на алкогольные напитки, сократились объемы их производства, вырубались виноградники, закрывались вино-водочные магазины. Юмор, много раз выручавший наш народ в самых сложных передрягах, помогал переживать очередную глупость власти и на этот раз. «На недельку, до второго закопаем Горбачева, -- пели частушку на популярную в то время мелодию. – Откопаем Брежнева – будем пить по-прежнему». Из уста в уста передавали  анекдот. «По городскому маршруту едет автобус. Водитель объявляет: «Остановка «Начало очереди в вино-водочный магазин». Следующая остановка «Середина очереди в вино-водочный магазин».
 
    В общем-то, благоразумное желание по оздоровлению общества вылилось в очередной фарс и показуху. И, конечно, прессе в этом отводилась особая роль. Журналисты рассказывали о непьющих бригадах и сменах, осуществляли рейды по выявлению пьяниц на производстве. Помню, как с участковыми милиции ходили по дворам, выискивали у бабок примитивные самогонные аппараты, на которых те готовили «жидкую» валюту, которой расплачивались за колку дров и вспаханный огород. При этом «спиртосодержащую» жидкость, которую реквизировали якобы для проведения экспертизы, распивали с теми же участковыми тут же в пункте профилактики правонарушений. С помпой и приглашением газетчиков проводились комсомольские безалкогольные свадьбы. На столах стояли минералка и квас, а в чайники разливали водку.

     На каждом предприятии и организации создавались добровольные общества борьбы за трезвость. В составе исполкомов даже были введены должности ответственных секретарей, отвечающих за проведение этой работы на подконтрольной территории. Сводилась она, правда, к составлению справок и отчетов. От всей этой деятельности на версту несло криводушием и неискренностью. Помню, на городском собрании этого самого добровольного общества заведующего районной санэпидемстанцией Николая Ивановича Шевченко избрали его председателем, а меня заместителем. Выйдя из зала заседаний, мы тут же решили отметить это назначение и отнюдь не квасом.

      Как всегда во время подобных компаний на первых порах развивалась активная деятельность. Пример в этом показывали партийные организации. На партийных собраниях все чаще рассматривались персональные дела, связанные с пьянством. Под эту мельницу вскоре попал и я. И, надо сказать, вполне заслужено. Выпить за рулем в те времена для моих друзей и знакомых не считалось каким-то преступлением, скорее выглядело даже гусарством. Было это от безнаказанности: транспортное движение в то время было небольшое, в ГАИ наши машины  знали и никогда не останавливали. Мы, правда, до беспамятства не набирались, но ездить подшофе себе позволяли. Нередко было, что и по утрам за рулем от нас попахивало вчерашним весельем.

     Так было и сентябрьским вечером, когда я после встречи с друзьями возвращался домой на своем «козлике» не по каким-то темным переулкам, а прямо по центру города. Там меня и остановили работники областного ГАИ.

     В здании ОВД в присутствии начальника милиции Акима Цуркана  и его заместителя Николая Соколовского врач, входящий в состав областной бригады долго заставлял меня доставать указательным пальцем кончик носа, приседать с вытянутыми руками, ходить по половицам. Я видел, как в акте он написал: «Координация движений удовлетворительная». Но вот алкотестер был неумолим.

      Цуркан и Соколовский договорились с областными коллегами, что меня лишают на полгода водительских прав, и документ этот останется в милицейском сейфе. Однако в начале следующего 1986 года история эта нашла свое неожиданное продолжение. Началась она со звонка Тамары Литвиновой:

     -- Тут в райкоме оказалась документ, в котором говорится, что вы были задержаны за рулем в нетрезвом состоянии.

      Такой поворот событий оказался несколько неожиданным, но я спокойно ответил:
 
    -- Был такой грех, Тамара Ивановна. И на старуху бывает проруха.
 
     Как и положено  в таких случаях, следующим этапом стало заседание бюро райкома. На него пришла Полина Шевцова. Она, хоть и имела здесь только совещательный голос, но решительно заявляла:

      -- Я не отдам вам Чурилова!

       То заседание прошло безрезультатно. Вновь к моему персональному делу райком вернулся только в марте. На этот раз на заседании бюро Полина Акимовна не присутствовала. Члены бюро, как и было раньше, в эпитетах в мой  адрес не стеснялись. Был я и «убийца за рулем», и «тихий алкоголик, скрывающий от товарищей по партии свои наклонности». Во главе стола бюро сидел новый первый секретарь Иван Точилкин, он раз за разом по-птичьи вскидывал голову вправо и вверх и повторял: «Всё так, всё так». Этот жест и эту бессмыслицу скоро повторяла половина аппарата райкома.