Чёрт

С самого вечера в окна стучал дождь. Сперва он осторожно, несмело, словно котёнок, скрёбся в запотевшее стекло, а как спустились с небес размытые сиреневые сумерки, насмелился, захлопал ладошками по обветшалой раме, забарабанил настырно да неистово, требуя сей же час впустить его в тепло.
Серафима Семёновна сидела на кровати, покачивая ногами в тёплых шерстяных носках, и слушала шум дождя. Лампу она не зажигала, поэтому сумерки всё гуще и гуще заполняли избу, собирались в углах и в подпечке, тёмной водой плескались в старом помутневшем зеркале.
Вдруг с улицы донёсся странный звук, так непохожий на монотонный шум дождя. Это был не то вой, не то стон, наполненный такой тоской и безысходностью, что волосы на голове вставали дыбом. Серафима Семёновна вздрогнула и перекрестилась. В маленькой, всеми забытой, полуразрушенной деревеньке, в которой свой век доживали четыре старухи, да беззубый и глухой дед Митрий, зимой и летом носивший вылезшую от времени кроличью шапку-ушанку да растоптанные валенки.
Вой повторился, только в этот раз ещё громче, ещё протяжнее и тоскливее. В нём было столько боли, что плескалась она через край, не умещаясь в несчастном страдающем существе.
Серафима Семёновна перекрестилась снова: «Никак, чёрт это воет! Видно, так его, бедного, в пекле замаяли, что аж душа наружу просится!» Но чёрт выл и выл, и старушка не выдержала. Она накинула старый плащ, повязала седую голову тёплым платком, взяла палку и керосиновый фонарь, с которым ходила во двор и вышла на улицу.
Вокруг было невидно ни зги. Дождь хлестал тугими, холодными струями, полуоблетевшие, чёрные деревья угрожающе махали ветками, а бледно-жёлтый круг света от фонаря выхватывал то лужу с плавающими лодочками осенних листьев, то кусок мокрой, раскисшей, глинистой земли.
Серафима шла медленно, щупая дорогу палкой и то и дело оскальзываясь в непролазной грязи, которая окружала их деревеньку весной и осенью и высыхала только в летнюю жару. Вой всё не смолкал, продолжаясь всё на той же долгой, тягучей ноте, и по мере приближения к нему прибавлялись новые звуки: словно большая птица била крыльями по воде.
Чёрт выл где-то у края дороги, в канаве. «Там, видимо, он из ада-то и вылез» - суеверно подумала старушка. Она опасливо подошла к канаве и увидела ЕГО. В яме, заполненной наполовину густой грязью, ворочался, стараясь вылезти, самый настоящий бес – покрытый густой длинной шерстью, плотно пропитанной грязью, он бился, стараясь выбраться по отвесным краям ямы, и душераздирающе завывал. Семёновна успела заметить в неверном свете фонаря острые зубы у него в пасти и длинный, свисающий набок язык.
«Ой, чёрт, батюшки, чёрт!» - заголосила старушка и опрометью бросилась бежать, забыв про больные ноги. Она задыхалась, оскальзывалась, падала и снова поднималась. Ей казалось, что нечистый летит за ней, широко раскрыв покрытые грязью чёрные кожистые крылья.
Не переставая кричать, она добежала до крайнего дома, и принялась колотить по наличнику окна палкой, которую, как оказалось, она несла в руке. «Анна Ивановна, открой! Там чёрт в яме тонет!» - звала она. Из двери выглянула чистенькая старушка, похожая на круглую сдобную булочку. «Серафима, не выдумывай! – строго сказала она, - чертей не бывает, а ежели и бывают, то в грязи точно не потонут!» Анна Ивановна всю жизнь проработала деревенским фельдшером, и здравого смысла ей было не занимать. «Слышишь, воет, нечистый? Так только в аду воют!» - не сдавалась Серафима. «А ты была чтоль в аду-то? – парировала Анна, - воет, слышу, только на собачий вой-то похож. Пойдём-ка вместе посмотрим!»
Анна Ивановна взяла фонарь, только не керосиновый, как у Серафимы, а современный, мощный, привезённый из города внучатым племянником пару лет назад и они пошли сквозь стену дождя и ветра туда, где тосковало и маялось неведомое живое существо.
Промокнув до костей, старушки подошли к яме, где всё так же голосил и завывал чёрт. «Смотри, как нечистый в грязи-то устряпался! Ровно свинья по осени!» - воскликнула Серафима, боязливо освещая попавшее в ловушку существо. Оно на минуту замолчало и посмотрело на них осмысленным, печальным и почти что человеческим взглядом.
«Ну и что ты выдумываешь, старая! Какой же это чёрт, ежели это собака? – проговорила Анна, опускаясь на колени около ямы, - опять наверное нехристи какие привезли, да и выбросили, а он в яму то и свалился! Беги до Митрия, пущай верёвку возьмёт, вдвоём нам его отсюда не вытащить».
В течение часа старушки при помощи деда Митрия, который так и пришёл на помощь в своих неизменных валенках, с большим трудом вытащили из ямы собаку, больше напоминающую комок грязи. Она не могла стоять на лапах, и сразу повалилась на землю. Тогда Серафима сняла свой и так промокший плащ и расстелила перед собакой. «Ползи, чертяка, на него, понесём, как королевича!»
Собака словно поняла, чего от неё хотят, и, перебирая лапами, перебралась на импровизированные носилки. «Давай ко мне в баню! – скомандовала Анна Ивановна, - я сегодня топила, а то тебе его дома ни в жизнь не отмыть!»
С трудом, отдыхая каждые два-три метра, задыхающиеся от усилий старушки и беззубый дед Митрий в разбухших от дождя валенках, дотащили «чёрта» до бани Анны Ивановны. Там в течение двух часов они вымывали бесчисленное количество грязи из шерсти собаки, посматривающей на них умными глазами.
До дома Серафимы её нести пришлось вдвоём – дед Митрий отправился домой, на тёплую печку, греть старые кости да сушить валенки. Но ничего, справились, дотащили, тем более что дождь прекратился и в разрыве туч показалась круглая, блестящая как начищенный медный поднос, луна.
Бросив возле печки старую шубу покойного мужа Серафимы, бережно переложили на неё собаку. Анна Ивановна аккуратно осмотрела её лапы и вынесла вердикт: «Видно, из машины выбросили, нелюди – он их и отшиб, а потом полз по дороге – стёр всё в кровь! Но ничего, авось оклемается, живая душа, жалко».
Время уже перевалило за полночь, а старушки всё сидели за столом, грелись домашней вишнёвой наливкой и смотрели на спящую собаку. Шерсть её высохла, стала длинной, белоснежной и кудрявой, словно разделённой на узкие локоны. Она спала, всхрапывая и постанывая, как уставший человек и иногда дёргала больными, стёртыми до мяса лапами.
«Видно, старая стала, - задумчиво проговорила Анна Ивановна, - вот и выкинули. Как и нас тут всех: никому мы не нужны, ни детям, ни внукам: ни ты, ни я, ни Митрий, ни Петровна». А в избе стояла глухая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых, облезших часов да шумным дыханием собаки.
Чёрт – так Серафима назвала собаку, немного поправившись, стал ходить по деревне, навещая немногочисленных жителей. Он вежливо скрёбся лапой в дверь, аккуратно принимал угощение, садился у ног хозяев, выслушивая их рассказы о живущих за сотню километрах детях и внуках, о том, что огород зарос, а полоть нет сил, и печка намедни снова сильно дымила, а крыльцо сгнило и шатается, и иногда сочувственно вздыхает.
Иногда, тёмными дождливыми ночами он вскакивает, испуганно озираясь, и начинает выть, тоскливо и жалобно, выливая страдания собачьей души. Тогда Серафима медленно, тяжело поднимается с кровати, зажигает свет и садится на шубу, обнимая Чёрта. «Что ты, милый, тоскуешь? Забудь их, иродов, вот я тебе с утречка блинков напеку, блинки-то любишь?» - приговаривает она, целуя собаку в седую от времени морду.
Так они и живут: четыре старухи, глухой и беззубый дед Митрий и брошенный в холодную осеннюю пору пожилой пёс по кличке Чёрт – не нужные никому, но совершенно необходимые друг другу.