1903 год

В первых числах января 1903 года начинается переписка между Блоком и Белым. Белый пишет Блоку витиеватое "философское" письмо. Оно встречается в пути с письмом Блока. Так символически скрещиваются их письма и их жизненные пути. Блок критикует статью Белого "Форма искусства"; он находит в ней двойственность: слово "музыка" берется автором и в обычном смысле, и в смысле "музыки сфер", символа Той, которую воспевал Вл. Соловьев.
   Белого это письмо поразило: в нем была мистическая глубина, блестящая диалектика, полемический жар, юмор. В своем ответе ему пришлось защищаться и оправдываться. Но переписка была прервана печальными событиями.
   Михаил Сергеевич Соловьев страдал расширением сердца, в январе он заболел воспалением легких. В ночь его смерти Ольга Михайловна, страдавшая нервным расстройством, застрелилась. Белый провел эту трагическую ночь на их квартире, хлопотал о похоронах, отправляя осиротевшего Сережу в Киев, где в нем приняла участие семья князя Е. Н. Трубецкого. Соловьевский кружок распался. Для многочисленных друзей покойного это было страшным ударом. Блок узнал о кончине Соловьева из письма З. Н. Гиппиус: он пришел к матери, стал перед ней на колени и молча ее обнял.
   Белый получил от него несколько сочувственных нежных строк, и переписка между ними возобновилась. Тема ее -- о новом откровении Софии Премудрости Божией в наши, последние, времена. Белый вопрошает: как понимать Ее? Блок отвечает: абстрактная спекуляция его не интересует; он знает один путь -- мистический: нужно с верой принять Ее в сердце. Она открывается только личности, не массам; сияние Ее лица преображает все предметы. Он воспринимает Ее как душу мира, Душу человечества, но чувствует себя бессильным передать это откровение людям. Поэтому-- не проповедует, а изливается в интимных лирических стихах. Для поэтов Она -- Муза: Ее знали Данте, Гёте, Бодлер, Фет.
   Но в наше эсхатологическое время близится революция духа. Раньше Премудрость Божия была по ту сторону нашего сознания, теперь Она входит в него, становится ему имманентной: Она соединяется с человеком, образует с ним Новый Завет, вводит в Царство Духа.
   Белый спрашивает: что значат изменения Ее облика? Как может в Ней быть "великий свет и злая тьма"? Блок с негодованием отвергает всякое "превращение" Ее лика. Она-- неизменна и неподвижна, Она-- в покое. Где начинается движение и изменение, происходит подмена. Другая, темная, земная (Блок называет ее Астартой) стремится заслонить Ее. Навстречу Ей от земли поднимаются лунные туманы, в которых дробится и искажается Ее лик.
   Пересказав по памяти содержание писем Блока, Белый заявляет: "Подчеркиваю заслоненный от всех лик тогдашнего Блока -- глубокого мистика; Блока такого не знают; меж тем, без узнания Блока сколь многое в блоковской музе звучит по-иному... Письма Блока -- явление редкой культуры: и некогда письма эти будут четвертою книгой его стихов... Блок совершенно конкретный философ, нащупывающий музыкальную тему культуры".
   В мартовской книге "Нового пути" впервые были напечатаны стихи Блока. Этому циклу из десяти стихотворений автор дал название "Из посвящений". В цензуру стихи посылались без больших букв ("Ты"), но потом "majuscules" были восстановлены. Той же весной стихи Блока появились в "Литературно-художественном сборнике" студентов Петербургского университета и в альманахе "Северные цветы". Здесь впервые они названы "Стихи о Прекрасной Даме". "Этот год я считаю годом своего литературного крещения", -- отмечает поэт в "Автобиографии". Газета "Знамя" откликнулась на первое выступление Блока следующей заметкой: "Стихотворения откуда-то выкопанного поэта Ал. Блока (хорошо еще, что хоть не Генриха Блока [Генрих Блок -- банкирская фирма в Петербурге]), набор слов, оскорбительных и для здравого смысла, и для печатного слова... "Новый путь" -- в старую больницу для умалишенных".
   Весна проходит в ясной сосредоточенности и радостном напряжении. Блок готовится к экзаменам. "Стихов пишу не очень много, -- сообщает он отцу, -- и не очень хорошо, как-то переходно: вероятно, чувствую переход от мистической запутанности к мистической ясности". Этой жаждой ясности, жизни, простой человеческой радости объясняется его охлаждение к петербургским и московским "мистикам". Летом обостряется сердечная болезнь матери поэта, и он сопровождает ее на лечение в Бад-Наугейм. Свадьба с Любовью Дмитриевной назначена на 17 августа: он расстается с невестой на шесть недель. Перед отъездом за границу посылает приглашение быть шаферами невесты Сергею Соловьеву и Андрею Белому.

Письма Блока этого времени говорят о происходящей в нем большой внутренней работе; как будто он оглядывается на свое прошлое, переоценивает, "самоопределяется". И эта новая "взрослость" его прежде всего выражается в охлаждении к Мережковским. Медленный отход от них начался уже в конце предыдущего года. В "Дневнике" под датой 13 декабря 1902 года мы находим необыкновенно проницательную и беспощадную оценку Мережковского. Блок записывает: "...жизненная драма человека (ангелы, не забывшие своего начальства, но оставившие свое жилище) и общественного деятеля (полупробужденность вселенского сознания). Неудача в жизни (приходится стоять на сквозняке), в творчестве (поздно, не то мало, не то много), в религии ("скорей, скорей, Зина, скоро ли?" -- через несколько лет) -- Еще долго. У меня в моем новом романе -- вечное раздвоение... Хоть бы кто-нибудь плюнул в мою сторону... у меня великая жизнь... Попы, Ипполит ["Ипполит", трагедия Эврипида, переведенная Мережковским], журнал ["Новый путь"]... всё равно: Зина, ты так кричишь, что через все двери слышно! Нет и не будет последнего вопроса, все вопли-- предпоследние. Договорил всё, пришло время кричать-- простудился, нет голоса. Поехал лечиться к Симановскому -- вернулся, испугавшись мороза... Зная это, он дает рассудочный выход, говорит: Ей, гряди, Господи! как будто: "Зина, нет ли молока?" Фонарик мигнул и потух-- до следующего мигания. Рот хохочет, глаза молчат (и так всегда). Скука миганий. Нам он примигался. Мы "привыкли": ужасное для него, уж наверное, невыносимое слово... Болотце обходимое и безопаснее наших трясин".

Слова жестокие и несправедливые, но именно таким должен был казаться рассудочный, двойственный Мережковский мистику Блоку. Сергею Соловьеву он насмешливо рассказывает о том, как Мережковский, отправившись в Александро-Невскую Лавру, провалился там в дотоле неведомый люк, разбил стекло и порядочно расшибся. З. Н. Гиппиус видит в этом символизм и упрекает профессоров Духовной академии. "Значение Мережковского, -- заключает Блок, -- исчерпается скоро -- именно в тот момент, когда многие из нас ясно увидят, что пора "заглядеться" на другое... Нельзя так вопить о том, о чем непременно понижается голос... Есть ли в нем любовь, я опять затрудняюсь решать: он часто "мил". Вообще он так сложен пока, что в будущем окажется прост".

Блок верил, что мистические переживания - самое интимное и личное; что коллективу передать их нельзя; что о них можно только намекать в лирических стихах. Поэтому "религиозная общественность" и "кружковая мистика" - были ему глубоко враждебны. Из Бад-Наугейма он пишет отцу, что охладел к "Новому пути"; что З.Н. Гиппиус и ее друзья не сочувствуют его свадьбе и находят в ней "дисгармонию" со стихами. "Для меня это несколько странно, - продолжает Блок, -- потому что трудно уловить совершенно рассудочные теории, которые Мережковские неукоснительно проводят в жизнь, даже до отрицания реальности двух непреложных фактов: свадьбы и стихов (точно который-нибудь из них не реален!). Главное порицание высказывается мне за то, что я, будто бы, "не чувствую конца", что ясно вытекает (по их мнению) из моих жизненных обстоятельств. В упрощенной форме упрек Мережковских сводится к следующему восклицанию: "Как Вы можете жениться, когда завтра -- конец света?"

В середине июля Блок с матерью возвращаются из-за границы в Шахматово. Он пишет отцу о хлопотах, связанных со свадьбой; о затруднениях со священником, метрическим свидетельством, университетским начальством и в конце письма сообщает: "Пока я часто езжу в Боблово (почти каждый день) верхом, чувствую себя бодро и крепко, читаю и пишу очень мало".