Все хорошо, прекрасная маркиза

Рассказ опубликован в сборнике философской прозы "Архетипы". Волгоград.Перископ-Волга, 2026.

ОЛЬГА СЕВОСТЬЯНОВА

ВСЁ ХОРОШО, ПРЕКРАСНАЯ МАРКИЗА

1.
Он уехал за тридевять земель в студенческий стройотряд. Я жутко разозлилась. Он сильно провинился передо мной и должен был всё терпеть и вымаливать прощение. Но он решил, что за время разлуки всё само собой рассосётся. Обида жгла меня изнутри. Где-то под ложечкой образовался плотный комок душевной тошноты. И это состояние полностью обессмысливало и обесценивало жизнь. Хотелось выплакать, вытрясти, извергнуть из себя эту дурноту, но она прочно застряла внутри и постепенно отравой растекалась по телу. До тех пор я ещё не знала, что душевная боль может быть столь обжигающе невыносимой, гораздо более мучительной, чем телесная. Я металась по комнате, заламывая руки, потом, не в силах терпеть, рванула на почту и настрочила ему пространное послание с обвинениями. И мне было плевать, что обычно в телеграммах экономят на предлогах. Под всепонимающим взглядом пожилой почтовички я отбила ему срочную телеграмму. «Не могу и не хочу тебя больше видеть тчк никогда», – так она заканчивалась, отрезая ему пути к возвращению.
На следующий день он прилетел с другого конца страны. С «букетом» крупных коробочек мака. Он срезал их на полях одной из наших многочисленных южных республик. Этот странный «букет» с подсохшими надрезами на маковых головках долго потом стоял в вазе, вызывая недоумение: для чего сделаны эти полосочки на коробочках? для красоты, что ли?
Быстро уладив отношения, он снова улетел в степную даль. А я ждала, когда в сердце вернётся любовь. Он через пару месяцев вернулся, а любовь нет.

– Всё! Ушла от него… – решительно объявила я двоюродной сестре. – Поживу у вас немножко? Потом в общагу уйду.
Она недовольно пожала плечами. Ей не нравилось, когда моя «несложившаяся жизнь» так тесно пересекается с её «сложившейся». Ей вообще многое во мне не нравилось. Моя взбалмошность. Неумение скрывать избыток чувств. Резкая смена настроения. Но больше всего ей не нравилось, что однажды я застала её сидящей на подоконнике и сухими глазами смотрящей в ночь, когда её распрекрасный Толик шлялся где-то до самого утра.
– У Толика спрашивай… – бросила она.
Вообще-то с Толиком, несмотря на его гулянки, нам было удобно. Он был на несколько лет старше нас и умел устроить всё так, как не умели мы. И эту шикарную комнату в коммуналке рядом с Невским проспектом нашёл и снял он.
На мою просьбу «пожить здесь» Толик тоже пожал плечами, хотел тоже сказать «спрашивай у Ленки», но вовремя опомнился и кивнул головой.
– Конечно… Мы же родственники… – с лёгким смешком обронил он, намекая на наше «кисельное» родство.
Ленка и вправду не была мне никакой сестрой. С раннего детства мы жили с ней на одной площадке многоквартирного дома – и считали себя родными сёстрами. А когда подросли, взрослые нам объяснили, что на самом деле мы вовсе не сёстры, а какие-то дальние друг другу родственницы, в общем, седьмая вода на киселе. Ничего не поняв про кисель и воду, мы твёрдо объявили себя двоюродными.
Ленка была старше меня всего на несколько месяцев, но школу окончила на год раньше и умотала с нашего юга сюда, в северную столицу. Поступила в институт, нашла Толика и обустроилась – а потом на их голову свалилась я со своими вечными проблемами.
Вообще-то отношения с Ленкой у нас складывались непростые. Мы часто с ней ссорились, потом мирились, клялись друг другу в верности до гроба, снова разбегались по своим квартирам и дулись друг на друга. Уступала всегда я. Я не могла долго злиться.
– Мирись, мирись, и больше не дерись… – протягивала я ей согнутый мизинец.
Немножко покочевряжившись, она снисходила. Уже став взрослой, как-то призналась, что втайне всегда мне завидовала.
– Зачем?! – воскликнула я, поразившись этому неожиданному признанию. – И чему было завидовать?
– Тебе всегда везёт, – отрезала она. – Ты выросла в большой семье и никогда не знала нужды… Отец, мать, бабушка, старший брат… Все с тобой носились… А у меня только мама… Я всегда была одна… – скривившись, она чуть не заплакала.
– Но мы же были вместе… – растерянно пролепетала я и потянулась к ней, чтобы обнять, но она сухо отстранилась и перевела разговор на другое.
Кошка тогда точно между нами пробежала, какая-то невидимая стена образовалась. Но чем больше я на неё втайне злилась, тем усиленнее старалась загладить эту странную перед ней вину. В своей обиде и злости на неё я бы никогда никому не призналась, я не любила никаких разладов, потому что хотела всем нравиться.
Задумавшись, я вполуха слушала, как Толик уговаривает меня «не дурить и вернуться к мужу».
– Что ты всё цепляешься к нему? – зудел он. – Ты о ребёнке подумала? Ты же его отца лишаешь.
Я послушно кивала в ответ. Это была горькая правда. Я полностью была с ним согласна.
– Никакой он не гад. И не предатель… – вдохновлённый моим киванием, продолжал настаивать Толик. – У вас отличная семья!
– Всё хорошо, прекрасная маркиза, – ухмыльнувшись, пропела я себе под нос известную французскую песенку с ироническим смыслом «всё наоборот», – дела идут и жизнь легка, ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка…
– Что? – оторопел Толик. – Какая маркиза? Ты издеваешься, что ли? Нормальная у тебя жизнь! И муж почти идеальный! – с пафосом провозгласил он.
– Вот именно что «почти», – вспыхнула я. – Надо же! Вот такой «пустячок»: «почти». «Почти» идеальный! А главное, «почти» верный. И у нас «почти» счастливая семья и «почти» сложившаяся жизнь. Не слишком ли много этих «почти»? Такой «пустяк» случился, что я готова теперь бежать за первым встречным, кто без всяких слов и без всяких этих «почти» погладит меня по голове…
– Ты сама во всём виновата, – жёстко произнёс Толик. – Тебе надо учиться быть самостоятельной, надеяться только на себя.
Я взбеленилась и еле сумела сдержаться, чтобы не наговорить ему гадостей про его вечные гулянки и Ленкины бессонные ночи. Почувствовав мой опасный для него настрой, он демонстративно махнул на меня рукой и поспешил срочно ретироваться. А я, растревоженная разговором, всё крутилась и крутилась мысленно в своём замкнутом круге, не видя из него никакого выхода.
Да, остаться одной с двухлетним сынишкой на руках оказалось куда более болезненным, чем жить с «предателем». С ним всё происходило будто само собой. И хлеб было на что купить, и кашу ребёнку было из чего сварить. А главное, была крыша над головой. Мы жили в «дворницкой коммуналке». С утра пораньше он подметал дворы в округе, или убирал снег, или скалывал ломом лёд, а потом бежал в институт на занятия. Мне не нравилась эта его работа, и обшарпанная комната, и эта тёмная холодная квартира на первом этаже старого дома, и сумасшедшая соседка, старуха-дворничиха. А ещё меня из себя выводило, что его постоянно нет дома… То он на работе, то на занятиях, то спит. А я одна. И никто мне не помогает. Мне было плохо. Я всё время была всем недовольна. А тут ещё эта его однокурсница хвостом перед ним начала вертеть. А он повёлся. Точно повёлся. Я его насквозь видела, паразита. И последняя капля моего терпения иссякла.
И вот теперь я неподвижно сижу у «родственников» на диване, неотрывно смотрю в одну точку и машинально кручу в руках пузырёк с успокоительными таблетками. «Выхода нет… Выхода нет… Выхода нет…» – болезненно пульсирует в висках. Я высыпаю таблетки на ладошку, машинально считаю их… восемь штук… маленькие такие… гладкие… легко глотать будет… зажимаю их в кулаке и ложусь, уставившись в спинку дивана тем же невидящим взглядом.
– Опять валяешься? – вздрагиваю от голоса пришедшей с занятий Ленки. – Хоть бы чашку за собой помыла… – гремит она посудой на столе. – Чё молчишь-то? – подходит к дивану.
– Не кричи… – бормочу, не оборачиваясь.
– Вот дура! – выдыхает она, подняв с пола пустой пузырёк. – В психушку захотела?
Я разжимаю ладошку. Таблетки падают на пол.
– Знаешь что? – кричит она. – Надоело мне с тобой нянчиться… Собирай манатки и мотай отсюда…. Домой езжай… в академку иди, что ли… или в общагу перебирайся… куда хочешь!
Она резко разворачивается и хлопает дверью. Я нехотя сползаю с дивана и сажусь на пол.
– Да не собиралась я ничего такого! – кричу ей вслед. – Просто поспать хотела! Чтоб не думать ни о чём!
– Ой-ёй-ёй! – влетает в комнату разъярённая Ленка. – Поспать ей, видишь ли, захотелось… Как в твоём любимом стихотворении? – с издевательским смешком орёт она на меня и, закатив глаза, с пафосом завывает:
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть…
Заснуть захотела? Да засыпай… раз уж тебе приспичило… Да-а-ва-а-ай… Не жалко… Только где-нибудь в другом месте, – выкрикивает моя «кисельная» родственница, и её указательный палец нервно пляшет перед моим носом. – О-о-о… как же ты меня достала… дура ненормальная…
Внутри у меня вдруг образовался какой-то странный маятник. Он мерно раскачивался из стороны в сторону – а вместе с ним раскачивалась и я. И никак не могла понять, то ли эта качка взаправду, то ли это мне только кажется. Пространство вокруг вдруг распалось на отдельные составляющие. С разинутым ртом металась по комнате Ленка. Мимо неё медленно проплывали обрывки злых фраз и обломки тяжёлых слов. И боль моя выплыла из груди, превратилась в туман и поднялась к потолку. И висела там облаком – а я безучастно смотрела на него снизу. Потом маятник в груди резко остановился – и я завалилась на бок и закрыла глаза. А когда открыла, всё уже снова как-то соединилось. Надо мной склонилась Ленка со стаканом воды. Она, вообще-то, не была злой.
«Всё хорошо, прекрасная маркиза… всё хорошо… почти…» – промелькнуло в голове тенью.
2.
Всю дорогу в самолёте я спала. Просто отключилась от беспрерывно сверлящей в висках боли: «Выхода нет… Выхода нет… Выхода нет…» Проснулась, когда самолёт шёл на посадку. И тут же на меня снова навалилась безвыходность моего положения. Я понятия не имела, зачем лечу домой и что буду делать. Родители уехали в длительную командировку, а сынишка остался со старой бабушкой. Бабушка, конечно, это наша каменная стена, но всё же… Ей уже семьдесят. Но она сильная. Она может суп сварить из одной луковицы, так что за уши не оттянешь. А из горстки муки пирогов напечь на десятерых. Или блинов целую стопку накидать. А если ничего нет, то тюрю из воды и хлеба сделает – и всех накормит. И даже из лужи может напиться, если понадобится. Она точно знает, из какой можно, а из какой нет. Однажды мы с ней в лесу немножко заблудились, поели какой-то травки, попили из лужи – и нашли дорогу домой. «Да при чём тут лужа? – мысленно перебила я сама себя. – В академку, скорее всего, придётся уходить…»
Бабушка встретила меня неприветливо.
– И чего заявилась? – заворчала она. – Туда-сюда, туда-сюда лётаешь вместо учёбы. Ребёнка только зря тревожишь…
Ребёнок между тем ходил за мной по пятам и без конца повторял:
– Ти, што ли, мама? Ти больше не уйдёшь?
За два месяца разлуки он успел отвыкнуть от меня.
На явное оживление в нашей квартире прилетела соседка тётя Лариса, Ленкина мама. Ах, ах, ах, ох, ох, ох… Как там моя доча? Не ссоритесь ли вы с ней?
– Да всё в порядке, тёть Лар. Учимся. Конечно, не ссоримся. Чего нам ссориться-то?
– А зятёк мой там как? На свадьбе что-то не показался он мне. Мутный какой-то парень. Ленку мою не обижает?
– Ну что вы! Он хороший! Заботится о ней…
– Ну-ну… – хмыкнула тётя Лариса, пряча набежавшие было слёзы.
Я обняла её.
– А твой-то не одумался? – понизив голос, спросила.
– Это я не одумалась, тёть Лар, – слишком бодро засмеялась я.
– Ну-ну… – снова повторила она, вздохнув. – Ох, девчонки, девчонки… Не знаете, как трудно остаться одной с дитём на руках. Ты за своих не волнуйся… – спохватилась. – Я помогаю, чем могу… – она мельком взглянула на недовольную бабушку, демонстративно гремящую на кухне посудой. – Родители-то пишут, когда приедут? – шёпотом спросила.
– Не скоро ещё…
– Ну-ну… – и тётя Лариса, ещё раз обняв меня, выплыла из квартиры. –  Отдыхай. Увидимся ещё, – сказала на пороге.
– Не переживайте, тёть Лар. Все у нас хорошо! Правда! – я прижала руку к груди в знак достоверности своих слов.
– Бегает сюда, бегает… Чего бегает? –  привычно заворчала бабушка. Она не очень-то жаловала чужих. – Мы и без неё справляемся… Всё у нас хорошо… Ты вот что, – переключилась она на меня. – Бельё там в ванне стираное лежит. Прополощи и повесь. А завтра выгладишь. Только смотри, ванну не забудь снова наполнить, а то у нас воду частенько отключают. А я пока тесто на пироги поставлю.
Полоскали мы вместе с сыном. Он меня признал и теперь от меня не отлипал. А вечером, когда я уложила его спать, мы рассказывали друг другу сказки. Он мне про Красную Шапочку, а я ему про Аленький цветочек.
– Лес… Стьяшно… Волки бегают… – восклицал он нарочито страшным голосом – и тыкал пальчиком куда-то в пол, где эти самые волки водятся. Я улыбалась в темноте, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос. Но он довёл-таки меня до гомерического хохота. Конец сказки оказался крайне неожиданным.
– Красная Шапочка так испугалась, так ис-пу-га-лась, что даже за-бо-ле-ла, – врастяжку произнёс он. – А бабушка сказала: «Ну ничего, Красная Шапочка, я тебе сейчас поставлю клизму!»
Я дохохоталась до того, что в окно нашей спальни на пятом этаже кто-то постучал палкой. У меня мурашки по спине побежали, а малыш довольно захихикал:
– Бабочка тюкает…
Да уж, «бабочка» оказалась у нас ещё той мастерицей успокаивать непутёвых мамаш с малышами, выйдя на балкон в соседней комнате и оттуда стуча мешалкой для теста по нашему окну.
С трудом успокоившись, я завела наконец свою сказку про Аленький цветочек.
– Про чудище, про чудище расскажи… – торопил меня сынишка. – Какое оно?
– Ну какое? Чёрное, лохматое… – уже почти засыпая, сказала я.
– Нет! – громко воскликнул он. – Не лохматое! Гладкое оно. И волосы у него про-во- лоч- ные!
Кожа у меня снова пошла мурашками. А по стеклу снова забарабанила палка.

Утро прошло в хлопотах. Особенно я не люблю гладить. Закончив это ненавистное занятие, с удовлетворением посмотрела на высокую стопку и повернулась к шкафу. Сейчас разгребу полки – и всё это аккуратно уложу. Освободив место, обернулась на плоды своего непосильного труда, но увидела только мелькнувший в прихожей белый простынный хвост. Метнувшись за ним, вошла в ванную комнату. Бельё благополучно мокло всё в той же ванне. Бедный малыш! Он думал, что если я буду бесконечно стирать и гладить, то никуда не уеду.
– Не расстраивайся, – успокаивала меня бабушка. – Отожми и повесь бельё на балконе. Я завтра сама его выглажу. А ты собирайся давай. Нечего тебе тут прохлаждаться. Ишь, академку какую-то выдумала! Чем скорее доучишься, тем скорее вернёшься. И никаких замкнутых кругов не бывает! Заруби себе это на носу! Выход есть всегда. И он всегда лучше, чем ты думаешь.
– Голому собраться – только подпоясаться, – пробубнила я одну из её присказок и начала складывать сумку.
Сын с тревогой наблюдал за мной. Потом обхватил меня за ногу и не хотел отпускать. Бабушка попыталась его от меня оторвать, но он заревел на весь дом. Тогда она в сердцах заорала на меня.
–- Да иди ты уже, не стой столбом! Ступай себе с Богом. Он поплачет, поспит – и успокоится.
Память мгновенно-услужливо выдала мне «картинку», как однажды так же отрывали его от меня в больнице. И он так же истошно орал и тянул ко мне ручки. А потом, наверно, несколько часов спал. А потом успокоился. И когда через две недели его выписали, он стал абсолютно «спокойным»: часами сидел в кроватке, как старичок, и ни на что не реагировал.
Она почти вытолкала меня из квартиры. На шум выбежала тётя Лариса, хотела войти к нам, но бабушка захлопнула двери перед самым её носом, а я помчалась по ступенькам вниз, на ходу заталкивая в себя ещё одно невыносимое детское горе. Поглубже запихать его, поглубже. В самые дальние уголки души. И потом притоптать ещё. Потому что если его подальше не запрятать, то уж точно придётся напиться яду.
В висках у меня болезненно пульсировало: «Замкнутых кругов не бывает… не бывает… не бывает…» Немного успокоившись, мысленно сказала себе, поднимаясь по трапу в самолёт: «Все хорошо, прекрасная маркиза… Почти…»
3.
– У неё друг есть… Старый… Полтинник ему уже… Она младше его дочери… Он ей квартиру шикарную на Невском снимает… Шмотки ей заграничные покупает… По ресторанам водит…
– Так чего же она тогда замуж за него не идёт?
– Он женатый. На мегере одной.
– А-а-а… Жена-а-а-тый… Понятно.
– А из квартиры этой шикарной зачем в общагу сбежала?
– Боится его. Прячется. Он её преследует.
– А-а-а… Вот как… А я думала, это она с ним каждую ночь гуляет.
– Не-е-е… У неё много друзей… – уклончиво отвечает Валентина.
– Так уж и много?..– смеётся Надя.
– Что смешного? – бросается на защиту подруги Валя. – Да, много. Иностранцы в основном. Она ведь на французском учится. И английский хорошо знает. У неё способности к языкам.
– Ну надо же! – насмешливо восклицает Надежда. – В дипломаты, что ли, готовится?
Каждый вечер в нашей комнате завершается очередной серией из жизни Светки, пока она не пришла с гулянки. Валя – её доверенное лицо. Кровати у них стоят рядом, в небольшом закутке между стеной и обратной стороной старого гардероба. Шкаф стоит торцом к двери, образуя тем самым небольшую прихожую с одной стороны и этот девичий уголок с другой. Всего нас в комнате пятеро. Нам чуть за двадцать. Кроме закутка, ещё три койки стоят рядком вдоль трёх окон. Посередине спит Надя. У одной стены я, у другой Раечка.
Окна у нас высоченные, как во дворце, полукруглые вверху. Но очень старые и пыльные. Потому что нет таких людей, кто может их помыть и повесить шторы. Из-за этих голых окон холод в нашей комнате просто собачий. В обиходе общага наша называется буднично: «шестёрка», просто по номеру. Но звучит это как-то мелко, даже уничижительно. На самом деле она у нас, можно сказать, уникальная. До революции это был купеческий дом с меблированными комнатами внаём. .Здание находится в центре города на набережной Невы, из фасадных окон открывается чудесная панорама: Петропавловская крепость, Стрелка, Дворцовый мост, Дворцовая площадь, Эрмитаж. Какой-то переизбыток достопримечательностей. Даже чего-то одного было бы вполне достаточно, чтобы признать это место особым. А для нас оно стало таким обыденным, что мы его уже почти не замечаем, пробегая каждый день мимо по дороге в университет.
Всё остальное у нас до такой степени заурядное и даже, можно сказать, загаженное, что купец, увидев, во что превратили потомки его дом, сошёл бы с ума. Тёмные длинные коридоры заканчиваются общими на весь этаж грязными туалетами и ужасными душевыми. Кухня с засаленными плитами, покрытыми многолетними слоями жирной копоти, непригодна для приготовления еды. Комнаты по количеству железных коек с панцирными сетками напоминают больницу. Кровати покрыты тоже больничного вида застиранными одеялами без пододеяльников. Вместо них нам выдаётся дополнительная простынка. На спинке висят видавшие виды вафельные полотенца.
До подбородка закутавшись в хилые одеяла, мы слушаем Валентину.
– Никаким не дипломатом, – снова обижается она. – Света мечтает…
– Выйти замуж за принца, стать королевой и жить во дворце?.. – с сарказмом перебивает её Надя. – Как она нас-то терпит, эта королевская особа?
– Никакой не королевой… – горячится Валентина. – Она мечтает…
Мы не успеваем узнать, о чём же в конце концов мечтает наша Светочка, потому что она появляется на пороге собственной персоной. Валентина вмиг замолкает. И мы засыпаем под долгое шушуканье подружек.
Утро начинается с привычного звяканья. Оно у нас вместо будильника. Это Раечка гремит металлической цепочкой, открывая замочек на своём холодильнике. О-о-о, Раечка… Нет таких слов, чтобы в полной мере передать, что такое эта наша Раечка… Даже не знаю, с чего начать… С её холодильника «Морозко»? Или с её «больничного» байкового халата, какой ни одна из нас под расстрелом не надела бы? Или, может, с того, как она с застывшей улыбкой ходит по комнате, бормочет себе что-то под нос и то и дело хлопает себя руками по бокам, как курица крыльями? Нам кажется, что для университетской студенческой общаги она уж слишком… анекдотична. Правда, если учесть, что учится она на философском факультете, то тогда… А вдруг это «профессиональное», а вовсе не дурдомовское, как мы думаем? В общем, не по зубам она нам, наша Раечка, как и её продукты под замочком. Мы недружелюбно взираем на этот её запертый холодильник. Вот она наконец открывает его, достаёт… Но мы стараемся не смотреть, что она оттуда достаёт.
Замочек на холодильник приделал её отец. Простой работяга, человек мастеровитый. Приехал из своего Пскова специально для этого. Сделал замочки и к холодильнику, и ко всем дочерним чемоданам под кроватью, и к казённой тумбочке рядом с койкой, и даже к деревянному ящику, в котором дочка хранит свои зимние сапоги. Когда к нам в комнату пробралась воровка, обломалась она только на Раечке.
Мама у неё всю жизнь работает в библиотеке. Она у них единственная дочка. И родители жизнь свою на неё положили. Теперь ждут, когда та станет учёной и прославит их на весь мир.
Всё это пролетает у меня в голове, пока Раечка брякает над своим холодильником. Комната нехотя просыпается. У каждой из нас день начинается по-своему. Раечка ест. Надя прилипла к зеркалу и с досадой разглядывает вскочивший на лбу прыщ.
– Абрам, у меня прыщ вскочил! – начинает она травить анекдот.  – В самом деле? – Нет, рядом!
Мы ржём.
– В детстве верила, что к двадцати годам у меня вырастет большая грудь и исчезнут все прыщи, –- продолжает она таким будничным тоном, что мы не сразу догадываемся, что это её очередной анекдот. – Осталась неделя. Вот жду! – заканчивает, сложив на плоской груди две фиги.
Надя славится анекдотами. Она знает их великое множество. Когда по вечерам молчит Валентина, треплется Надежда – и мы засыпаем в слезах от смеха, забыв даже о голоде. Надя кажется мне человеком лёгким. Вот уж у кого всё хорошо, прекрасная маркиза! Никаких тебе несчастий и неудач! А может, это оттого, что мы ничего о ней не знаем? Только то, что приехала она сюда из немыслимой дали – из Владивостока. А за этими бесчисленными анекдотами она скрывается, как Мистер Икс за своей маской.
– Марганцовкой надо прыщ прижечь. Кстати, симпатичная мушка получится! – подсказывает соседке Валентина, отсмеявшись над её фигами. У самой-то Валентины грудь что надо. В свои двадцать она похожа не на девчонку, а на грудастую сбитую бабёнку из псковской деревеньки, откуда она, собственно, и приехала. Городские парни не обращают никакого внимания «на деревенщину», и она всякий раз усиленно клянётся, что они ей и даром не нужны.
Светка отрывается от макияжа и с ужасом смотрит на Валентину.
– Какой ещё марганцовкой? Не вздумай! – бросает она Наде. – Кожу сожжешь, пятно останется. Вот, возьми, крем тональный, замажь, – она подаёт девушке симпатичную розовую баночку.
У Светочки нашей такая крутая косметика, какой у нас нет и никогда не будет. Ей не надо плевать в картонную коробочку с тушью, чтобы накрасить ресницы. Она у нас – цветок экзотический. Голубые тени для век у неё такие нежные, что большие синие глаза на кукольном фарфорово-матовом личике становятся ещё глубже и таинственнее. Льняные пышные волосы рассыпаются по плечам, ни за что не догадаешься, что они крашеные. На лоб наша дива повязывает серебристую, голубую или чёрную ленту, в зависимости от наряда и ситуации. Настоящие американские джинсы и немыслимо красивые кофточки довершают её неземной образ.
Валентина отбывает на занятия первой. День вступает в свои права. В общаге мы снова встретимся вечером. Не таким, конечно, поздним, как у Светки, но всё же. Закутаемся по подбородок одеялом и будем слушать Надькины побасёнки. «Уж больно весёлые у неё истории… – мрачно думаю я. – Иногда кажется, что это смех сквозь слёзы». Потом Раечка загремит своим холодильным замочком и будет что-то жевать, так что у нас заурчат животы.
– Валентина, что-то ты подозрительно долго молчишь сегодня… – говорит Надежда, выдав порцию анекдотов. – Давай рассказывай новую серию мелодрамы про Светку.
Валя вздыхает и упорно молчит.
– Да что случилось-то? – не выдерживаю я.
Валя продолжает горестно вздыхать.
– Не знаю… – наконец выдавливает она. – Света утром сказала, что, если она вечером не придёт, в милицию надо заявить.
В комнате повисает молчание. Даже Раечка перестаёт греметь своим замочком. Мы прислушиваемся к шагам за дверью.
– Нет, так невозможно! – восклицает Надя. – Валя, расскажи пока хоть про себя. Мы о тебе ничего не знаем. Она говорит так уверенно, будто про неё мы знаем всё.
– Да нечего мне рассказывать…
– Да ладно тебе… У тебя парень-то есть?
– Нет – и не будет! – отрезает та.
– Да это мы уже слышали. А почему не будет?
– Потому что я не собираюсь тратить жизнь на какого-нибудь козла.
– А как же дети? – заводит её Надя.
– Детей тоже необязательно, – категорично отрезает соседка.
– А на что ж ты жизнь собираешься потратить, если не на семью и детей? – не успокаивается Надежда.
– На науку.
– Ах, на науку… Как наша Раечка… – с сарказмом хмыкает насмешница. – Ну-ну… Хорошо хоть не на поиски заграничного принца. Мы будем гордиться, что жили с вами рядом… И что же ты собираешься…
Она не успевает закончить. Дверь распахивается – и в комнату влетает Светка. Мы с облегчением выдыхаем.
– У тебя всё хорошо? – с тревогой спрашиваю я её в темноте.
– Почти…
Мы мирно засыпаем под шушуканье подружек. Только утром увидим фингал под глазом у нашей красотки, когда она безуспешно будет замазывать его тональным кремом. А ссадину на лбу прикроет более широкой, чем обычно, лентой. А вечером Валентина расскажет нам очередную серию мелодрамы.
Утром я проснусь на своей почти больничной койке под звяканье замочка и буду смотреть, как за высокими окнами неуверенно зарождается новый день. И будет совершенно непонятно, каким он будет. По мутным стёклам будут барабанить капли дождя, полностью размывая прекрасную панораму города. А мы встанем – и пойдём каждая своей дорогой с её бесконечными «замкнутыми кругами» и бесчисленными «почти».

***
Оглянуться не успеваешь, как твои сегодняшние двадцать оборачиваются в завтрашние сорок. Жизнь с удвоенной скоростью мчится дальше. Мечты развеиваются как утренний туман…
О Наде я так ничего и не знаю. Окончив университет, она уехала на Дальний Восток – и след её затерялся в пространстве и времени.
Валентина, мечтавшая о большой науке, поколесив по стране, вернётся в свою псковскую деревню, выйдет замуж за тракториста Ваню и родит троих мальчишек. Будет работать в поселковой администрации и станет в своей деревне самым уважаемым человеком.
Раечка не доучится на своём философском факультете, попадёт в психушку (всё-таки это оказалась не «профессиональная» болезнь, а самая настоящая). За ней приедет отец и увезёт домой вместе с её замочками. Мама пристроит дочку в свою библиотеку, и в периоды ремиссии та станет вполне грамотным библиотекарем.
Самая страшная судьба ждёт нашу распрекрасную маркизу. Когда она уже почти осуществит свою мечту и почти выйдет замуж за француза, её ревнивый воздыхатель устроит в ресторане очередной дебош. Достанется и ей, и её французику. Тот срочно сбежит домой, забыв про свою зазнобу. А Светка ещё долго будет искать своего «единственного» по кабакам. Постепенно начнёт спиваться, потом кто-то из «друзей» подсадит её на наркотики – и умрёт она от передозировки.
Тогда, в семидесятые, в наши счастливые двадцать, мы понятия не имели, для чего делаются надрезы на маковых головках. В наши сорок наркомания стала народным бедствием. Ах, как мне жаль тебя, Света, что не сумела ты устоять от гибельных соблазнов… А какими красивыми казались тогда наши девичьи мечты…
Всё хорошо, прекрасная…
Ах да, Ленка… Про неё-то я чуть не забыла. Толик в её жизни не задержался. Ещё трижды она выходила замуж за похожих на него «летунов», и потом долго ещё бегала по своему «замкнутому кругу», мотаясь по чужим мужикам и чужим углам, пока не вернулась домой, почти повторив судьбу матери. Да. Почти. Не сбылось тёти-Ларисино предупреждение о трудности воспитания ребёнка без отца. Ленка так никого и не родила. Сначала утверждала, что ребёнок «не ко времени» и убивала его в утробе, а потом и хотела, да уже не смогла.
Мы встретились с ней на похоронах тети Ларисы. Она посмотрела на меня сухими глазами – и отвернулась. Ей не понравилось, что моя «сложившаяся жизнь» пересеклась с её «несложившейся». На поминках она себя пересилила – и всё же подошла ко мне. Мы обнялись и обе заплакали. Она, в общем-то, не была злой.
Больше мы с ней не виделись. Она скоропостижно скончалась от рака по женской части, не дожив и до пятидесяти.
Всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка, ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка…