Фёдорович

Александр работал механиком на рыболовном сейнере, после окончания Херсонского мореходного училища и ему было всего 21 год. Вместе с ним на сейнере работал поваром, по-флотски «кондеем», герой нашего повествования: Фёдорович. На вид Фёдоровичу было лет 80, но это с точки зрения нашего юноши, а на самом деле Фёдоровичу было на тот момент (конец 70-х) около 60-ти лет! Он был занят сбором и систематизацией документов на пенсию, а так как имел совсем разбитый алкоголем и жизненными коллизиями организм с плохим зрением и уже  трясущимися руками, то попросил Александра написать запрос в архив Вооружённых сил СССР. Текст запроса был настолько необычен, что Александр проникся острым любопытством и добился от Фёдоровича более или менее связного рассказа о своей  необычной судьбе, полной неожиданными поворотами.               
Накануне Великой Отечественной войны он окончил Саратовское артиллерийское училище. По окончании училища новоиспечённый лейтенант был определён на службу
в  должности командира зенитной платформы железнодорожного бронепоезда, который  базировался где то в Белоруссии.
Зенитная платформа представляла собой две счетверённые пулемётные установки "Максим" на жёсткой железнодорожной платформе с поясом из броневых листов.
В первые же дни войны стоявший на запасных путях бронепоезд подвёргся интенсивной вражеской бомбардировке, был сильно повреждён и отправлен на заводской капитальный ремонт, куда-то за Урал.
И вот, после полугодового ремонта на заводе, бронированный состав двинулся в сторону линии фронта - в прямом смысле с песнями и плясками.
За окном казарменного помещения, служащего жильём для личного состава бронепоезда,  проносились полустанки и гулкие мосты, а в самом помещении было жарко!
Весь личный состав, обслуживающий бронепоезд, перепился «халявным» спиртом. 
Ярко пылала «буржуйка», а веселье военных накалялось от стакана к стакану, которые непрерывно пополнялись неиссякаемыми запасами полученного на заводе для технических нужд спирта. Бронепоезд подошёл к одной из небольших станций и остановился.
Выползшему в невменяемом состоянии на зенитную платформу "справить малую нужду" молодому командиру зенитной платформы показалось, что он слышит гул самолётов.
Собрав всю силу для концентрации зрения и посмотрев в небо, лейтенант действительно
увидел группу больших бомбардировщиков, летящих по направлению к стоящему без
движения бронепоезду. Копившийся всё это время дух патриотизма, подогретый спиртом
героизм и привитый во время учёбы в училище инстинкт стрельбы по летящим целя
сделали своё доброе дело!
 «Приготовиться к стрельбе!" -  проревел Фёдорович и стал выгонять из служебного помещения еле держащихся на ногах сослуживцев- собутыльников к боевым местам.
"По фашистским стервятникам! За родину! За Сталина!", -  скомандовал лейтенант.
И всё  потонуло в грохоте восьми «Максимов».
Не меняя курса, группа самолётов приближалась к бронепоезду - и на их крыльях чётко обозначились красные звёзды!
Тщетно пытался вмиг протрезвевший лейтенант криками и командами остановить своих пулемётчиков. В облаке пара от разогретых кожухов, пороховой гари и алкогольного тумана в голове они ничего не слышали и не видели.
Тем временем от пролетевшей группы бомбардировщиков отделилось звено и сразу же  пошло в боевой разворот, атакуя взбесившийся бронепоезд.
Потеряв цель, отпустили гашетки пулемётов и комендоры бронепоезда.
Предчувствуя беду, окончательно дезориентированный, Фёдорович дал осипшим от спирта голосом приказ, который лишил жизни сослуживцев и перевернул всю его жизнь:
"По атакующим бомбардировщикам заградительный огонь!».
Очнулся лейтенант с контузией уже в госпитале.
От вверенного ему личного состава в живых остались ещё двое бойцов, один из которых от полученных ранений позже скончался.
А на платформе от бронепоезда осталась груда обломков...
Сам виновник этих событий объяснял, что огонь его пулемётов, предназначенных для отражения низколетящих целей и пехоты, не мог причинить летящим на большой высоте бомбардировщикам никакого вреда.
Акт возмездия с их стороны представлял собой, как сейчас сказали бы, "превышением пределов самообороны", - и Фёдоровичу удалось как-то выкрутиться.
Возможно вся вина за "инцидент" полностью легла на плечи лётчиков.
Ведь из командования бронепоезда не осталось никого в живых, и невозможно было внести ясность в происшедшее.
Фёдорович отлежался в госпитале и был комиссован.
Через некоторое время наш "герой противовоздушной обороны" находился в Монголии, где командовал ротой охраны завода по производству швейных машинок.
Авантюризм Фёдоровича и тут сыграл с ним злую шутку.
Загрузив ленд-лизовский "Додж" продукцией охраняемого предприятия, он целый месяц колесил по стоянкам и пастбищам Монголии.
У монгольских пастухов Фёдорович выменивал на швейные машинки «ценную» для себя продукцию: местный самогон и баранину.
Но свободное предпринимательство Фёдоровича продолжалось недолго.
В один из заездов, после очередной удачной сделки с монголами, его сдали завистники, не имевшие столь привлекательных для обмена товаров, как швейные машинки.
Время было военное, и он получил срок -15 лет. Которые отбыл сполна.
Образ "стрелка - коммивояжёра" был бы неполным без описания его образа жизни на сейнере « Снарский».
За отсутствием морской профессии он устроился работать на рыболовный сейнер в должности повара, и здесь его таланты тоже не пропали, а проявились полностью.
Но иногда он уходил в откровенные загулы, и за дверьми камбуза можно было услышать великолепные образчики тамошнего песенно-былинного фольклора...
Фёдорович был типичным представителем уродливого порождения тогдашней советской действительности - обширного племени «бичей», со всеми присущими этому племени  атрибутами:
полным отсутствием родственно-семейных связей, постоянным неимением "своего" жилья,
абсолютным неприятием "вещизма", отсутствием интереса к своему будущему,
гипертрофированным отношением к своему прошлому.
И все эти опоры и скрепы его психики и судьбы питались  и укреплялись сокрушившей и отменившей все иные интересы тягой к спиртному.
По возвращению из рейса Фёдорович вытряхивал из наволочки подушку или из наматрасника  матрац (в зависимости от количества наличных денег).
В порту он арендовал телегу с неказистым коньком по кличке "Рябчик" и возницей по фамилии Рябоконь. Этот транспорт в береговой, обыденной однообразной жизни был задействован для перевозки судовых аккумуляторов.
Наш герой затаривался в магазине рыбкопа водкой, как говорится, "под жвак".
Когда весь закупленный товар в ящиках заполнял телегу, то в оставшиеся ёмкости и на оставшиеся деньги закупались папиросы «Беломорканал».
Всё это «богатство», на которое был истрачен заработок трёх или четырёх месяцев тяжёлого труда в море, Фёдорович привозил к борту сейнера и выгружал на камбуз.
После выгрузки он запирался на камбузе изнутри и проводил там всё своё время.
Периодически, в зависимости от "градуса возлияния", из недр этого стального ресторана доносились жалостливо - приторные лагерные песни, или, в зависимости от настроения солиста, длинные тирады на сплошь матерно-блатном жаргоне.
Эти тирады выражали отношение оратора к тем или иным событиям в жизни страны и встреченных им людей, ну и вообще его отношение к Жизни!
Выбор местоположения запоя не был случайным.
Таким образом, многоопытный Фёдорович добивался 100% безопасности своего запаса "топлива" и поползновений отдельных "братьев по разуму", всегда испытывающих испепеляющее желание, выражаясь народным «штилем», "упасть на хвост".
Но он понимал, что и одиночество в нашей жизни - понятие относительное.
В редкие моменты прозрения уединившегося из окошка кормушки камбуза безадресно высовывалась рука с зажатой в ней кружкой водки. Если в течение некоторого времени кружка оставалась невостребованной, рука так же внезапно исчезала.
Администрация судна к такому поведению "кондея" относилась терпимо и с пониманием, как в семье относятся к "ущербным" родственникам.
Но в море в работе на камбузе Фёдорович сполна виртуозно отрабатывал свои неудобные для экипажа наклонности любви к «зелёному змию».
Повар он был просто от бога!
Когда начиналась всепоглощающая минтаева путина, часто экипаж не имел возможности  затариться продуктами, которых оставалось на борту максимум три наименования.
Вот здесь то и проявлялось мастерство Фёдоровича в выпечке и в умении из оставшихся на борту продуктов приготовить 30 разных весьма годных к употреблению и даже просто замечательных блюд.               
Часто вставая заполночь, Фёдорович успевал помимо всего прочего приготовить к обеду команде в 16 человек фаршированные блинчики, пельмени или чебуреки.
Нередко, смешно и неуклюже осторожно переступая, выносил на палубу окоченевшим матросам, занятым срочной починкой трала, поднос с горячим чаем.
А то и сам, видя, что вал мартовского пелагического минтая вовсю "ухайдакал" людей, напяливал на своё тщедушное усохшее тельце "проолифенку" и сиротливо топтался с краю палубы в ожидании указаний на фронт работ.
Фёдоровичу особенно удавалась выпечка...
Мало того, каждый вид изделия имел своё название: "тордочки" - что-то в виде сдобных сегодняшних круасанов - и "рандолики" – печенья, в виде скабрезных фигурок и интимных частей тела. А какие были пышки в виде кукиша?!
Каждая выдача блюда из жерла "кормушки" у Фёдоровича сопровождалась прибауткой или присказкой. То же самое при просьбе о добавке: следовало что-то "этакое" - словесно - нестандартное, в противном случае соискатель добавки автоматически передвигался в конец очереди из таких же молчунов.
Если новичок чем-то нарушал устоявшийся протокол принятия пищи, то тут же получал ложкой по рукам.
 - А не лезь, пока не разрешили!
В особо строптивых членов экипажа, которым  что-то было не по нраву, летела и посуда.
Эх! Записать бы тогда весь этот сочный, колоритный, меткий флотско - лагерный фольклор! Да не дошли руки!
Наградой Фёдоровичу за острое слово всегда были взрывы хохота и ответные, не менее меткие комментарии.
Как это разгружало психологическую атмосферу тяжёлого рыбацкого труда!
Как светлели угрюмые уставшие лица товарищей после такого "трапезного шоу"!
Вспоминается такой трогательный момент:
Все свои документы Фёдорович хранил в квадратной жестяной коробке от чая (наверное, грузинского, ибо на коробке были нарисованы горы), в которой иногда проводил ревизию.
Аккуратно перекладывал какие-то старые пожелтевшие бумаги, часто останавливаясь, и, пыхтя беломориной, задерживал на какой-либо бумажке умудрённый взгляд.
Затем всё с той же аккуратностью, как бы соблюдая ритуал, осторожно складывал в коробку все бумаги - всю свою безалаберную жизнь!..
К сожалению, мой друг не сообщил мне о дальнейшей судьбе такого неординарного члена экипажа его судна и следы Фёдоровича потерялись в текущей череде событий, которые так быстро проходили в пору моей бурной молодости!

P. S.
Этот рассказ - дань памяти маленьким коротким встречам со странными, яркими, по-своему очень неординарными людьми, оставившими свой след в наших душах и головах значительно чётче и целительней, чем правильные и послушные спутники на жизненных стезях.