Семь сорок

Одно уважаемое издание недавно обратилось ко мне с просьбой написать о самом памятном для меня дне Победы. Может, я уже такой старый, что меня тоже принимают уже за участника войны? – во всяком случае от младшего внука я уже однажды услыхал вопрос: А как там, деда, было на войне? Но если кроме шуток, то вырос я среди фронтовиков, ветеранов Великой Отечественной войны. Правда, ветераны были тогда ещё молодые, горячие и шебутные. Дядька мой Сергей, захвативший, прибавив себе в военкомате годы (там особо и не проверяли), захватил и кончик Отечественной и сполна – Японскую и пришёл с этих воин в пятьдесят втором, в двадцать пять лет. Ему повезло: прибыл целым и невредимым. А вокруг – кто с одной рукой, кто на деревянной или металлической скрипучей ступне, кто с кожаной нашлёпкой на глазу…
Село наше было ссыльным, из раскулаченных, но в год моего рождения, в сорок седьмом, комендатуру всё же отменили, расформировали: столько орденоносцев вернулось с фронта, а ещё больше – там и осталось…
Больше того: в селе на моей памяти располагался ещё и патронат, дом презрения для инвалидов войны. Не знаю, отмечали они дни Победы или нет – до шестьдесят пятого, до Леонида Брежнева, их, эти дни, чем-то особо не выделяли. Но вот дни своей зарплаты, вернее инвалидных пенсий, праздновали они очень бурно. В этот день даже самые безногие из них, «самовары», с утра, водрузившись на деревянные досточки, платформы, с приделанными к ним подшипниками, неукротимо, по несколько часов к ряду молча, угрюмо, устремлялись к центру села. К забегаловке. Под здешним, местным наименованием «Кабарет» - похоже, ветераны наши брали на испуг не только Берлин, но, когда-то, и Париж тоже. Шли, ползли – как на свой последний в жизни приступ. Оттуда же возвращались затемно, громко, с песнями и матюками, всю ночь, иногда даже падали, сморенные пьяным сном, не достигая своего спасительного глинобитного патроната, где-нибудь в местной затравеневшей канаве.
Видел, как однажды встретились два сослуживца: мой отчим Василий Степанович, контуженный бронебойщик, прошедший со своим пудовым противотанковым ружьём аж до Кёнигсберга. И владевший заветным для меня богатством – целой жестянкой военных орденов и медалей, и его однополчанин по фамилии Василий Огурцов. Имя и фамилию этого его другана я узнал намного позже, когда работал уже в районной газете и печатал иногда его, Огурцова, стихи. Этот обветренный крепыш с такой непоэтической фамилией, отбывавший за что-то гражданское условное заключение в Подпасках в наших местах на Чёрных землях, оказался действительно самопальным и весьма неплохим поэтом. Но тогда, в тот деревенский вечер, за портвейном, они обходились без стихов и даже почти что без слов, одними выражениями: Кёнигсберг у обоих сидел в печёнках.
А самое памятное празднование для меня по здравому размышлению, думаю, оказалось девятого мая 1995 года, пятидесятилетие Победы. Я тогда работал в издательстве «Воскресенье» и оказался на знаменитой Франкфуртской международной книжной выставке-ярмарке вместе со своим другом, ныне покойным замечательным писателем Вацлавом Михальским: он руководил издательством «Согласие». И девятого мая, вечером, Вацлав испроворил наше совместное, двух российских издательств, празднование дня Победы в одном из приличных франкфуртских ресторанов. Рюмка за рюмкою мы дошли, дошагали до песен, фронтовых, забойных. А в соседнем зале запели немцы. Не знаю, что отмечали они. Тоже были задорные, громогласные. Аж стенки, перегородки вибрировали от этого совместного не очень трезвого усердия. Но наша победа действительно оказалась убедительнее. Немцы стали недовольно заглядывать к нам через двери и перегородки. И тут наш Вацек, прирождённый щёголь и женский угодник, пошёл в разнос. Ухватившись за лацканы своего чёрного парадного скорбного костюма, взбив ещё приметный, не седой тогда хохолок и гротескно завиляв тощими ещё бёдрами, он, сын героически погибшего на войне советского поляка, офицера, и донской удалой красавицы-казачки, стал отчебучивать известный танец «семь сорок». Таким гоголем пошёл, поплыл по кругу! – и мы, и немцы просто ахнули. Те вылупили глаза и сразу замерли в дверях и фрамугах. Недовольство сменилось удивлением, а потом даже разрозилось аплодисментами.
Еврейский этнический, традиционный танец прямо в закутке былого немецкого фашизма – в залихватском славянском исполнении!
Закончилось тем, что за нашу, русскую победу мы выпили вместе с немцами – заработанных тогда на ярмарке денег на это хватило. Может быть, только на это.
Царствие тебе небесное, Вацлав Вацлавович!
Я, конечно, затянул с исполнением этого почётного заказа. Вряд ли мою заметку напечатают – по разным причинам. Сегодня. А что будет завтра, покажет время.

Георгий Пряхин.