Город на холме. 28

28. Как в Кастель-дель-Пьяно было  наводнение. Говорит Альдо Кавальканти


Помню, как в начале ноября, под вечер, я, синьор Джованни и мой старший брат Роберто сидели у камина, а снаружи стеной шёл дождь. Кто-то отчаянно забарабанил в дверь, и хозяин пошёл открывать. В дверях раздались взволнованные голоса, и в нашу комнату стремительно вошёл мой двоюродный брат Руджери. Я удивился, что что он не переждал на постоялом дворе, пока дождь немного ослабеет, а на улице рассветёт, а скакал в самое ненастье по темноте.
Руджери стал снимать перчатки, сердясь и дергая за пальцы, потому что они не хотели слезать с мокрых рук. Наконец, он в сердцах бросил их на пол и стал расстёгивать одежду, чтобы достать письма, спрятанные за пазухой, а затем двумя руками подал их синьору Джованни.
 
Синьор Джованни, следивший за ним, не сводя глаз, велел Руджери сесть к огню, а сам погрузился в чтение. Руджери сел на край стула, не снимая плаща. Вода струйками стекала с его одежды, растекаясь под ним лужей, а также затекая в камин и заставляя пламя шипеть.
Первое письмо было коротким. На стороне, обращённой  к нам, была видна надпись: «Городской совет - синьору города Кастель-дель-Трезо Джованни ди Франческо Берарди».
-Гляди-ка, все подписались, да ещё и печать приложили, - пробормотал синьор Джованни, после чего бросил беглый взгляд на другое письмо, но сразу его не открыл, а спросил, обращаясь к Руджери:
-А где же письмо синьоры?
-У меня его нет, - ответил двоюродный брат.
Тогда синьор Джованни взял второе письмо, прочёл надпись сверху и снова спросил:
-Какая-то Кьяра Кавальканти… Это кто?
-Это наша сестра, - сказал я, протягивая руку: – Наверно, это письмо для нас.
-Нет, - отстранил меня Руджери, вставая у меня на пути, - это письмо синьору города.
Пока синьор Джованни читал второе письмо, первое он бросил на стоявший рядом стол. В свете пламени было достаточно хорошо видно, так что мы с Роберто, скосив глаза получше, смогли разглядеть текст:

Благородный синьор и господин,
городской совет города Кастель-дель-Пьяно доводит до вашего сведения, что ворота, которые взялась чинить на присланные вами деньги ваша супруга, совсем готовы и ныне закончены.
Слышали мы, что военные действия в этом году уже завершены до следующей весны. Поскольку неотложные дела требуют вашего присутствия в городе, городской совет просит вас прибыть без промедления.

Закончив читать второе, синьор Джованни поднял глаза и спросил у Руджери:
-Она умерла?
-Нет, - ответил двоюродный брат, - когда я уезжал, она была вполне себе жива.
-Мы поедем в город немедленно, - сказал синьор Джованни, вставая.
-Куда это вы поедете? Вы не можете просто встать и поехать, не поставив в известность своего капитана,-  возразил Роберто.
-Альдо останется здесь и скажет ему завтра поутру, - возразил синьор Джованни.
-Я не останусь, - вмешался я,  - я поеду с вами.
-А кто присмотрит за вещами, слугой, лошадьми? К тому же, кому я доверю собаку? – спросил синьор Джованни с каким-то странным спокойствием.
-Руджери утомился с дороги, вот пусть он отдохнёт и присмотрит за всем этим хозяйством, - упёрся я. - К тому же, с собаками он лучше ладит. Вон он уже сколько сидит, а из-под стола ни звука.
Не успел я это сказать, как из-под свисающей скатерти показался нос Неры и раздалось рычание.
-Это к тебе относится, - сказал мне Роберто, - нечего кричать на весь дом.
Синьор Джованни начал оглядываться, словно искал что-то, и в каждом его движении чувствовалась какая-то усталость.
-Синьор, - обратился к нему Роберто, - послушайте меня, дождитесь утра. Уже поздно, и в доме капитана все люди, наверняка, спят. Да и что вам делать на тёмной дороге? Лошадь Руджери устала, она быстро станет вам обузой. В темноте вы можете сбиться с пути. Хорошо, если вы только заблудитесь, а не свалитесь в какой -нибудь овраг, полный воды, и не угодите в яму и не сломаете коню ногу. Вместо того, чтобы добраться быстро, вы только удлините дорогу. Руджери тоже нужно отдохнуть и обсохнуть. На дворе осень, и если он вторые сутки подряд будет скакать в мокрой одежде, то сам сляжет с горячкой. Останьтесь до утра, и пусть Руджери лучше расскажет нам, что творится в городе.

Пока синьор колебался, Роберто велел мне увести брата и найти, во что ему переодеться. Когда мы вернулись, те, что оставались у камина, сидели в глубоком молчании. Мы сели рядом, и Руджери начал рассказывать.
Лето в Кастель-дель-Пьяно прошло оживлённо. Члены городского совета, быстро смекнув пользу от печей для обжига, тут же взяли дело в свои руки. Половина кирпичей шла синьоре на ремонт ворот, а оставшуюся часть они раскупали для благоустройства своих домов и лавок, а также продавали другим жителям города. Битый кирпич покупали желающие, чтобы засыпать ямы на дорогах. Всё шло так хорошо, что городским заседателям стало неудобно печься только о личной выгоде на фоне стройки синьоры, и они, в свою очередь, взялись чинить другие ворота, Санта Чечилия. Так, в деловом оживлении и радости, что все невзгоды обошли Кастель-дель-Пьяно стороной, прошло лето.

Когда в сентябре стали накрапывать дожди, все поначалу обрадовались, так как устали от летней жары. Однако дни шли за днями, а моросящий дождь всё не прекращался. Виноград собирали, скользя по гладкой блестящей грязи. Все давильни были отправлены под крыши, с углов которых монотонно капала вода. Старики в деревнях выползали на крыльцо и, глядя в небо, гадали, сгниёт ли собранное в стога сено. По вечерам, сидя у огня в остывших, промозглых каменных домах, они рассказывали о страшных голодных временах их молодости. Все надеялись, что в следующем месяце дождь закончится, поскольку не может же он идти целую вечность.
В октябре дождь усилился.  С утра и до вечера он монотонно долбил по всем поверхностям, вызывая тоску. В домах всё отсырело. Кругом только и разговоров было, станет ли гнить в сараях и подвалах собранный урожай, и как сильно начнут расти цены на рынке.

В ноябре дождь полил стеной. Река Пьяна, обычно узкая, хоть и с сильным течением, поднялась. Всё прибывающая серая вода с несущимся в ней мусором широко разлилась по прибрежным низинам, залив луга и выпасы. Деревенские жители и городские зеваки каждый день с волнением следили, как она приближается к их селениям и городу, гадая о степени глубины по едва торчащим верхушкам знакомых зарослей и кустарников.
И вот однажды ночью все были разбужены сильным грохотом. Это рухнули под напором воды ворота Санта Чечилия, которые ремонтировал городской совет, а с ними часть прилегающей стены. Вода дошла до алтаря церкви Санта Репарата и залила прилегающую площадь, так что взрослому человеку доходила до бёдер. Церковь братьев-миноритов погрузилась в воду до  середины окон.
Когда рассвело, вода продолжила прибывать, заливая всё новые кварталы. Врываясь через ворота Санта Чечилия, она неслась к воротам Санта Тринита, которые открыли настежь ради такой беды.
Старый рынок и Новый Рынок скрылись под водой. Горожане переходили из одного дома в другой, поднимались на верхние этажи и семейные башни. С высоты им было видно, как течение тащит по реке животных, людей, цепляющихся обломки мельниц и ткацких станков из разрушенных стихией мастерских, однако никто не мог им помочь.
В этот день синьора, выйдя на крыльцо замка и увидя, что вода дошла почти до верхней ступени крыльца, пришла в большое волнение. До этого она, не взирая на ненастье, каждый день ходила к  воротам Сан Феличе, чтобы проверить надёжность своей стройки, а также увидеть границу, куда дошла вода. После этого она направлялась в церковь Сан Джованни, где были похоронены в одном саркофаге её покойные муж и сын, чтобы убедиться, что они всё ещё находится в безопасности. Синьора горько сожалела, что саркофаг этот стоял на полу, чтобы она могла приходить к нему, а не был закреплён высоко на стене, как делали в старые времена. Увы, теперь победившие в городе партии не так часто с ожесточением громили дома и семейные захоронения противников, поэтому старый обычай стал угасать.

Увидев, что вода глубока, синьора потребовала лодку, чтобы отправиться в церковь. Её пробовали уговорить, но она заявила, что пойдёт пешком, даже если вода будет доходить ей до пояса. Сколько бы ни рыдали и не уговаривали её прислуживавшие девушки, синьора осталась непреклонна. Наконец, один старый конюх, умевший обращаться с вёслами, взялся добраться до лодки и довезти её. Когда лодка приблизилась к крыльцу, синьора решительно ступила в закачавшееся утлое судёнышко, в то время как девушки, сбившись в стайку, испуганно рыдали. И только наша сестра Кьяра решительно влезла в лодку, хотя, как она признавалась, у неё и захватывало дух.
Когда они выплыли на улицу, конюху даже не пришлось шевелить вёслами, поскольку волны сами несли их. У церкви Сан Джованни вода дошла до верхней ступени, заплёскивая на верхнюю площадку. Синьора и Кьяра никак не могли высадиться, так как лодка билась дном о нижние ступени и немилосердно качалась. Синьору это, однако, не остановило, и она упорно высматривала, как ей удачнее вылезти, не упав и не сломав ничего о скрытые острые углы под водой. Наконец, они с Кьярой вылезли, а конюх отвёл лодку к столбу для привязи лошадей и попытался привязать её в ожидании, когда женщины выйдут.

В церкви было полутемно и пусто. Кьяра беззвучно ревела и кляла своё чувство долга. Ещё страшнее ей стало, когда она взглянула на синьору и поняла, что та не в себе. Промокая изо дня в день по дороге на стену и в церковь, синьора давно уже простыла, но у неё была такая непреклонная воля, что всем казалось, будто она сделана из железа. Теперь же, беспомощно наблюдая всё сильнее заплёскивающую на верхнюю ступень воду, она вдруг словно превратилась в слабую женщину.  Оглядевшись и как будто пребывая в растерянности, синьора вдруг стремительно бросилась внутрь. Когда Кьяра вбежала за ней, синьора беспомощно водила руками по украшениям саркофага, а потом стала снимать с себя плащ. Сестра бросилась уговаривать её не делать это, но синьора оттолкнула её и стала укрывать плащом верхнюю часть саркофага. В это мгновение вода струйками проникла в дверь и стала заливать плиточный пол. Кьяра, и без того испуганная до полусмерти, схватила синьору и поволокла её к выходу. Она и сама потом не могла сказать, откуда у неё взялись силы, как у хорошего мужика, потому что синьора яростно сопротивлялась и рвалась обратно.
Только когда они сели в лодку, синьора вдруг притихла, словно окаменела и не чувствовала, как дождевые струи текут по её лицу, плечам и спине. По возвращении она сама вошла в замок и поднялась на верхний этаж, после чего упала без чувств. Вскоре у синьоры начался жар.
Некоторые дамы, служившие синьоре, попытались упрекнуть Кьяру в том, что она не отдала госпоже на обратном пути свой плащ. Кьяра яростно огрызалась на все обвинения, указывая, что мокрый плащ никого бы уже не спас, а также спрашивая, где были все советчики в трудную минуту.
Ночью наводнение затихло, и вода начала спадать. Между тем, положение синьоры всё ухудшалось. В беспрестанном бреду она то спасала рушащиеся ворота Сан Феличе, то тонущий саркофаг.
 
Когда дела пошли совсем плохо, Кьяра первая подняла вопрос о том, что нужно сообщить о болезни госпожи синьору Джованни, чтобы он успел увидеться с женой. Хотя ей казалось, что это совсем простое дело, дамы выказали испуг, и никто не захотел писать письмо. Тогда Кьяра, со свойственной ей самоуверенностью, написала письмо сама и отнесла его Руджери. Брат, в свою очередь, связался с отцом, а тот поставил проблему перед городским советом. В совете тоже никто не захотел быть «дурным вестником», поэтому письмо от совета и было таким обтекаемым.
Руджери и синьор Джованни уехали рано утром. Хотя синьор и выглядел спокойным при отъезде, брат вспоминал, что в дороге он всё больше напоминал одержимого по мере того, как они приближались к городу. К вечеру они добрались до Пьяны. Хотя река почти вошла в свои берега, в сумерках переправляться никто не решался. Руджери еле затолкал синьора Джованни на постоялый двор, где другие путники, также желавшие попасть на другой берег, дожидались рассвета. Всю ночь синьор провёл у потушенного очага, сидя на стуле, а едва за окном замаячил серенький рассвет, бросился на берег. Руджери едва мог его сдержать, потому что синьор Джованни, как безумный, то готов был переломать ноги слишком медлительному лодочнику, то отдать все деньги за немедленную переправу, то порывался искать брод. Руджери перед всеми извинялся и объяснял, что его господин спешит к умирающей жене. Наконец, один дюжий  лодочник взялся их перевезти. Хотя лодку, в которой плыл синьор Джованни, немилосердно качало и сносило течением, он стоял, держа под уздцы коня, неподвижно и спокойно. Оказавшись на берегу, синьор не стал ждать Руджери, а уехал вперёд один.
Когда Руджери добрался до города, еле живой от усталости, синьор уже сидел у постели больной. Брат отправился к её покоям и попросил девушек вызвать Кьяру, чтобы узнать, как идут дела.

Кьяра вышла из спальни синьоры, растрёпанная и уставшая. Она сказала, что когда больная увидела нашего господина, то оживилась и стала связно и разумно разговаривать с ним. Окружающие обрадовались, но ненадолго. Никто не мог взять в толк, почему она всё время спрашивает, не замёрз ли синьор Джованни, пока она не позвала его по имени. И тут все с ужасом поняли, что она разговаривает не с ним, а со своим покойным сыном, хоть тот и умер младенцем.
К этому времени подошли члены городского совета, и Джунта Нери сказал синьору Джованни, что раз синьора разговаривает с умершими, стало быть час её близок, а потому не стоит утомлять её. Синьор пошёл вслед за Руджери в канцелярию, сел там на стул и затих. Следом пришёл Джунта Нери, который попытался уговорить его поесть и пойти спать.

В ответ синьор Джованни сказал:
-Я уже сделал всё, что вы хотели, так оставьте меня в покое.
Так он просидел весь день до вечера, а когда Руджери предложил проводить его отдохнуть, синьор Джованни велел принести в комнату свечи, а потом произнёс:
-Ничего ты не понимаешь. У тебя полный дом народу, а у меня больше никого нет.
В это время во дворе зашумели, но синьор Джованни не сдвинулся с места. Он даже не удивился, когда в комнату вошёл мой старший брат Роберто. Роберто недаром мечтал стать священнослужителем. Он прямо издалека чувствовал тех, кого нужно было утешить или там наставить на путь истинный. Ещё он был очень ответственным, и это, наверно, был единственный раз, когда он оставил отряд на своего помощника и меня, велев нам самостоятельно двигаться в город, а сам ускакал вперёд. И я ему за это до сих пор благодарен.

Синьор Джованни велел позвать кого-нибудь из покоев синьоры, чтобы узнать, как там дела.  Пришла какая-то пожилая дама и сказала, что синьоре не лучше, но и не хуже. Он спросил, может ли синьоре стать лучше на следующий день.  Я думаю, он хотел, чтобы она его успокоила, но дама была очень честной и ответила, что если синьора переживёт ночь, то, конечно, шансы её на выздоровление увеличатся. Он посмотрел на неё и с трудом произнёс:
-Но ты же сказала, что ей не лучше и не хуже.
-Верно, синьор, - ответила дама, - однако многие больные умирают перед рассветом.
Синьор Джованни махнул рукой, чтобы она ушла, а потом нахохлился как птица, и вдруг начал дрожать. Роберто сел рядом с ним и, посмотрев некоторое время, обнял его за плечи. Руджери думал, что синьор Джованни сейчас вспылит, но он, напротив, уткнулся лбом Роберто в плечо и вцепился мёртвой хваткой в рукав. Его так трясло, что стул под ним скрипел. Было видно, как он сжимает зубы, но ничего не может с собой поделать. Тогда Роберто обнял его двумя руками и что-то стал говорить на ухо, а синьор отвечал ему сквозь зубы, но не всегда впопад.
Руджери сам догадался принести ещё свечей в комнату, и так они бодрствовали втроём всю ночь. Под утро синьор так и не заснул. Он то сидел, глядя перед собой, то снова принимался дрожать. Лицо его было белым, и он с трудом дышал. Костяшки пальцев, которыми он вцепился в Роберто, тоже побелели от напряжения. Он был похож на человека, приговорённого к казни.

Когда в дверь поскреблись, Руджери вызвался посмотреть, кто это.  Это была Кьяра. Она пришла сообщить, что жар у синьоры спал, и она спокойно заснула. Врач теперь надеется на её выздоровление. Все вздохнули с облегчением.
Синьор Джованни отказался идти спать к себе и заснул прямо на стульях в канцелярии. Роберто же сказал Руджери:
-Я мечтал утешать несчастных и поддерживать отчаявшихся. Мне казалось, что я знаю, как это делать, и у меня есть к этому призвание. Однако сегодня мне нужно было утешить и поддержать всего одного человека, и я не знал, что сказать и что сделать…

Я думаю, что я лучше всех знал нашего синьора, однако я никогда не мог понять, как он выбирал свои привязанности. Вот возьмём Астро и  Неру… Это кто только что сказал: «И тебя, дядя»? Я сейчас вообще ничего больше не стану рассказывать.
Думаю, у него что-то было с глазами, если Астро, этот дьявол в облике лошади, и Нера, мимо которой не стоило проходить, не перекрестясь и не плеснув в её сторону кружку святой воды, казались ему прекрасными и добрыми животными.
Но меньше всего я понимаю, как он ладил с синьорой. Лично я её всегда побаивался. Да её все боялись. Стоило ей появиться на ступеньках лестницы, как одни тут же начинали усердно работать, а другие спешно шли по своим делам. Помню, задремал я как-то на солнышке… в смысле, чинил я как-то ремешок на лошадиной сбруе и прикрыл глаза, чтобы передохнуть, открываю, а передо мной…она во весь рост в своём тёмном вдовьем платье. У меня чуть сердце не остановилось.

А вот синьор Джованни вообще её не боялся и не мог понять, почему я не хочу к ней идти с его поручениями. Я как сейчас вижу: сидят они вдвоём у камина. У синьоры спина прямая, пальцы рук переплетены, а сама она неотрывно смотрит на пламя. Синьор же сидит рядом, положив голову ей на плечо и закрыв глаза. Он утверждал, что у него после этого перестаёт болеть голова. У синьора всегда было, от чего болеть голове, поэтому он часто так сидел. Ещё он любил разговаривать с ней. Где бы мы ни были, писал ей письма, а на рынке с одного взгляда видел вещь, которая ей зачем-либо могла быть нужна
.
И я всё равно не понимаю… Может, Роберто понимал…Он ведь тоже свою жену до свадьбы ни разу не видел, и смотреть друг на друга они с невесткой сначала не могли, хоть и пытались угодить всей родне. А потом ведь сошлись…Думаю, они пожалели друг друга, и так с этой жалостью и жили. На людях они всегда поступали правильно и держались уважительно друг к другу, но от этой их правильности иногда брала людей оторопь, а меня – глубокая печаль. Но это другое, а здесь я до сих пор не понимаю…