Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 4

Графская доля Мусина-Пушкина.


Глава 4. Ноябрьские крепи

Ноябрь тысяча восемьсот девяносто шестого года сковал Богородск глухими, серыми заморозками. Клязьма у берегов покрылась тонким, иглистым ледком, а над Набережной улицей кружила мелкая, сухая крупа, которую колючий ветер гнал с фабричных окраин. Но в просторном доме Шанина, нанятом Владимиром, было тепло и шумно — здесь сошлись воедино столичная суета, огромные семейные узы и то томительное, тревожное ожидание, которое всегда предшествует появлению новой жизни.

Суматоха в особняке началась с самого утра, когда со станции Нижегородской железной дороги один за другой стали прибывать извозчичьи кареты. Семейный съезд возглавила старшая сестра Владимира, княгиня Екатерина Владимировна Голицына. Особняк Шанина мгновенно заполнился звонкими детскими голосами — Екатерина привезла с собой всё своё многочисленное потомство. Семилетняя Катенька степенно осматривала залу, четырёхлетний Боря уже вовсю гонялся по коридорам за годовалым племянником Ромкой, а няньки в чепцах бережно несли на руках трёхлетнюю малютку Евдокию. Первая дочка Екатерины, маленькая Варя, умерла в младенчестве, и оттого к остальным детям в семье относились с особой, трепетной бережностью.

Следом за шумным детским табором в дом вошёл муж Екатерины — Свитский генерал-майор князь Дмитрий Борисович Голицын. Его сановная, монументальная фигура в заиндевевшей шинели с генеральскими погонами и золотыми аксельбантами Свиты Его Величества сразу придала уездному дому столичную строгость. Замыкала шествие младшая сестра Владимира — Мария, фрейлина Высочайшего Двора, привезшая из Петербурга ворох новостей и шёлковых кружевных чепчиков.

Фёдор и горничные сбивались с ног, разнося дорожные саквояжи и расселяя детей. Из кухни доносился густой запах сдобных пирогов и крепкого бульона для роженицы. На кушетке в малой гостиной генерал-майор Дмитрий Борисович уже чинно раскуривал сигару, негромко расспрашивая Владимира о богородских делах и Морозовских фабриках, пока их взгляды то и дело устремлялись к лестнице на второй этаж.

А там, за закрытыми дверями спальни, Мари рожала тяжело, с самого рассвета. Оттуда, сквозь толстые дубовые филёнки, изредка доносились её глухие, сдавленные стоны. Владимир, меривший шагами просторную залу внизу, каждый раз вздрагивал, чувствуя, как леденеет сердце. На нём не было ведомственного мундира — в простой суконной поддёвке, с растрёпанными кавалергардскими вихрами, он сейчас меньше всего походил на грозного Предводителя. Вся его правоведческая логика рассыпалась перед этим древним, таинственным страхом за любимую женщину.

— Ну полно, Володя, не мельтеши перед глазами, — Екатерина Владимировна остановила его посреди залы, властно положив руку на плечо. — Не ты первый, не ты последний мужчина этот путь проходит. Мари у тебя крепкая, воронцовская порода выдюжит. Поди лучше к Дмитрию Борисовичу, займи его беседой. Или Бориса с Ромкой уйми, они весь дом разнесут. Хватит паркет топтать.

Владимир послушно кивнул, но к разговорам принудить себя так и не смог. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу, за которым чернели голые ветви лип.

Суматоха утихла лишь к вечеру, когда сумерки окончательно поглотили Набережную улицу. С лестницы торопливо спустился доктор, устало вытирая руки полотенцем, а вслед за ним из спальни донёсся первый — тонкий, пронзительный и такой долгожданный — младенческий крик. В ту же секунду детвора в гостиной притихла, а Свитский генерал Голицын размашисто перекрестился на икону в углу.

Владимир взлетел по ступеням, едва не сбив с ног сестру Марию, которая со слезами радости на глазах уже разворачивала тёплые пелёнки.

В спальне пахло лавандой и воском. Мари лежала на высоких подушках, бледная, с влажными от пота тёмными волосами, но её глаза строгой восточной красоты светились невероятным, победным счастьем. Когда Владимир опустился перед постелью на колени, бережно целуя её сухие, дрожащие пальцы, старая нянька поднесла к ним плотный, пищащий свёрток.

— Принимай, Богородский предводитель, — тихо прошептала Мари, утомлённо улыбаясь мужу. — Сын у нас. Богатырь.

Владимир бережно принял младенца на руки, всматриваясь в крошечное лицо своего второго сына, которому суждено было получить родовое имя Владимир — в честь покойного отца. В этот миг ноябрьский холод за окнами окончательно отступил, уступив место великому, нерушимому теплу их огромного семейного гнезда.

Богородск за всю свою историю не видел ничего подобного тому, что развернулось в уезде на следующий день. Навечерие крестин маленького Владимира превратило тихую Набережную улицу в филиал петербургской Дворцовой набережной. Стоило экстренному поезду из Москвы замереть у перрона, как уездная станция Нижегородской железной дороги оказалась оцеплена жандармами — к Владимиру прибыл цвет Российской империи. Купеческий город буквально стоял на ушах. Местные лабазники, фабричные табельщики и зеваки часами толпились у заборов, завороженно глядя на кавалькаду роскошных карет, катившихся к дому Шанина.

Когда двери особняка распахнулись, парадный зал заполнился звенящим, грохочущим блеском гвардейских шпор, золотых аксельбантов и шёлковым шелестом парижских платьев.

Возглавлял это невероятное шествие сам граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков. Министр Императорского Двора, монументальный, седовласый старик с Георгиевским крестом на мундире, вошёл в дом Шанина с поистине царственным величием, но стоило ему увидеть Марию с младенцем на руках, как суровое министерское лицо смягчилось.

— Ну, здравствуй, Мари, здравствуй, Богородский вождь, — граф Илларион Иванович крепко, по-отцовски обнял Владимира, одобрительно похлопав зятя по темно-зеленому суконному плечу. — Рад за вас. Имя Владимира — доброе, шереметевское. Мой покойный Рома на небесах сейчас радуется за сестру и своих племянников.

Вслед за отцом в залу ввалилась блестящая гвардейская молодежь. Старший брат Мари, флигель-адъютант и полковник лейб-гвардии Гусарского полка Иван Воронцов-Дашков, подтянутый, с лихими гусарскими усами, со смехом обнимал Владимира, звеня саблей. Ему, бедному, оставалось жить всего год до трагической кончины от заражения крови, но сейчас он был полон сил и искрящегося гусарского веселья. Рядом с ним держались младшие братья — девятнадцатилетний Илларион и совсем юный пятнадцатилетний Саша, будущие кавалерийские офицеры, которые с восторгом озирались по сторонам, предвкушая веселое застолье.

Но главным потрясением для богородской администрации стал приезд сестер Мари со своими сановными мужьями. Когда из кареты вышла Александра Воронцова-Дашкова, а за ней её супруг — блестящий гвардейский офицер, заведующий Двора Его Императорского Высочества великого князя Сергея Александровича – Московского генерал-губернатора, граф Павел Павлович Шувалов. За ними чинно следовали Софья со своим супругом, гофмейстером Элимом Павловичем Демидовым, князем Сан-Донато, и Ирина, державшая под руку своего мужа — флигель-адъютанта графа Дмитрия Шереметева, личного друга самого государя Николая Второго.

Дом Шанина, еще вчера казавшийся Владимиру просторным, теперь трещал по швам. В одной комнате княгиня Екатерина Голицына пыталась унять шумящих детей, в большой гостиной фрейлина Мария спорила с Софьей Демидовой о последних петербургских сплетнях, а в кабинете Владимира, среди клубов дорогого гаванского табака, развернулся настоящий военный совет.

Министр Двора Илларион Иванович, граф Шувалов и Свитский генерал Дмитрий Борисович Голицын устроились у дубового стола, на котором все еще лежали раскрытые Своды законов.

— Наслышан я, Владимир, о твоем разговоре с Арсением Морозовым, —Павел Павлович Шувалов пригубил коньяк, с улыбкой глядя на молодого Предводителя. — Городской голова Наставин депешу накатал моему шефу Великому Князю Сергею Александровичу, плакался, что ты купеческую гильдию по закону размазал и штрафной капитал под арест едва не взял. Молодец, шурин. В Богородске давно пора было этот узел затянуть, а то Морозовы возомнили себя удельными князьями.

— Закон для всех один, Павел Павлович, — спокойно ответил Владимир, и его тютчевский взгляд оставался кристально чистым. — Морозов условия принял. Штрафы возвращены в лимит, спецсчет в Госбанке открыт. Уезд работает.

Министр Двора граф Воронцов-Дашков медленно выпустил струю сизого дыма, внимательно вглядываясь в черты зятя.

— Правильно поступил, Володя, — весомо обронил старый граф. — Твердость без жестокости — вот истинная государственная мудрость. Шереметевское воспитание и столыпинский дух Натальи Афанасьевны в тебе не пропали. Государю я о твоем богородском порядке при случае доложу. Нам такие предводители в губерниях надобны.

Когда на следующий день в Спасском уездном соборе Богородска архиепископ погружал маленького Владимира-младшего в купель, за спиной Владимира стояла такая несокрушимая, звенящая стена из министерских, губернаторских и гвардейских мундиров, что вся местная купеческая элита во главе с Морозовым и Наставиным, стоявшая на хорах, окончательно поняла: этот двадцатишестилетний московский правовед приехал сюда всерьез и надолго. И шутить с Предводителем дворянства графом Мусиным-Пушкиным больше никто в этом уезде не посмеет.

Проводы столичной родни на богородской станции Нижегородской железной дороги превратились в еще один торжественный церемониал. К вечеру подморозило сильнее, над путями висел густой, белый пар от паровозных котлов, а брусчатка перрона покрылась скользкой коркой. Жандармы сдерживали толпу любопытных обывателей, пришедших посмотреть, как Богородск оставляет высший свет империи.

У распахнутых дверей министерского вагона первого класса прощались чинно, по-семейному. Граф Павел Шувалов, кутаясь в шинель, еще раз крепко пожал Владимиру руку.

— Ну, прощай, Владимир, — негромко произнес Шувалов, косясь на замершего в отдалении исправника Панафидина. — О богородском твоем ультиматуме Морозову я в Москве при штабе в лучшем виде доложу. Ты уезд в узде держи, купечество здешнее — народ хваткий, но закон уважать обязаны. Ты парень столичный, шереметевской закваски, тебе этот узел и тянуть.

Братья Мари — полковник Иван, Илларион-младший и юный гусар Саша — весело звенели шпорами, обещая вырваться к ним в Шанинский дом на масленичные блины. Сам Министр Двора, граф Илларион Иванович, уходя внутрь вагона, обернулся, перекрестил зятя и весомо обронил:
— Долг и закон, Володя. Помни прабабку Надежду Николаевну. Дух её Покровского в тебе жить должен. Береги Мари и внуков.

Тяжело выдохнув клубы белого пара, экспресс тронулся. Владимир стоял на перроне, прижав фуражку к груди, и смотрел, как красные тыловые огни министерского поезда медленно растворяются в глухой, морозной ноябрьской ночи. Шумный, блестящий праздник окончен. Столичная броня уехала обратно в Петербург и Москву. Рядом с ним на платформе остались лишь верный Фёдор, державший дорожный плед, да исправник Панафидин, у которого от двух дней такого надзора лицо сделалось землистого цвета.

Владимир медленно надел фуражку и застегнул шинель на все пуговицы. В лицо ударил резкий, колючий ветер, донесший с Клязьмы привычный горький запах угольного дыма и ситцевой гари. Богородск возвращался к своей грохочущей, мануфактурной реальности.

— Ну что, Николай Иванович, — Владимир повернулся к притихшему исправнику, и в его тютчевских глазах снова зажегся тот самый ледяной, правоведческий прищур с Моховой. — Морозовский штрафной капитал мы на спецсчет вернули. Теперь пришла пора заняться остальными хозяевами уезда. К исходу недели извольте подготовить мне полные списки и конторские ведомости по фабрикам Елагиных, Соколиковых, Заглодиных, Куприяновых, Соловых и Шибаевых. Да и по Шанинским шелкопрядильням тоже. Проверим-ка мы их текстильное право на абсолютную юридическую чистоту. Узнаем, сколько они с мужиков дерут и как Высочайший фабричный устав чтут.

Панафидин едва заметно вздрогнул, поняв, что рузская гроза Корфа окончательно превращается в богородскую грозу для всей купеческой гильдии.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — глухо ответил исправник, козыряя.

Владимир шагнул к пролетке. Великая семейная сага на мгновение уступила место суровой государственной службе. Ноябрьские крепи сковали Богородск, но этот узел Предводитель дворянства граф Мусин-Пушкин был намерен распутать до последней нити.