Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 5

Графская доля Мусина-Пушкина.


Глава 5. Шахматная партия Предводителя

Декабрь тысяча восемьсот девяносто шестого года принёс в Богородск настоящую русскую зиму. Особняк на Набережной завалило пушистыми сугробами, а стёкла кабинета Владимира покрылись причудливыми морозными узорами. Но внутри дома, за закрытыми дверями, атмосфера была накалена до предела. Владимир сидел за своим дубовым столом, на котором ровными стопками лежали изъятые исправником Панафидиным табельные книги и расчетные листы рабочих с шёлкокрутильной фабрики купца второй гильдии Шанина.

Сам хозяин фабрики и этого особняка, купец Илья Шанин, сидел напротив в глубоком кожаном кресле. От его былого купеческого благодушия не осталось и следа. Он постоянно поправлял воротник дорогого сюртука и нервно перебирал пальцами, уставившись на молодого Предводителя. Ситуация была щекотливой до крайности: Владимир проводил жесткую ревизию человека, в чьем доме жил, и это ломало все привычные уездные устои.

— Помилуйте, Владимир Владимирович, — Шанин криво, заискивающе улыбнулся, пытаясь поймать взгляд графа. — Мы же с вами, можно сказать, под одной крышей… Я ли для вашего сиятельства особняк не обустроил? Портьеры бархатные, паркет свежий, конюшню тёплую подготовил. Да и за наем вы платите исправно, дай Бог здоровья вашей супруге Марие Илларионовне. Зачем же вы моих конторщиков жандармами пугаете? Вся гильдия богородская на меня косится, будто я государственному преступнику дом сдал!

Владимир медленно отложил в сторону раскрытую конторскую книгу. Его тютчевский взгляд оставался кристально чистым, а шереметевская выправка заставляла Шанина вжиматься в кресло всё глубже.

— Вы, Илья Петрович, путаете наши частные договорные отношения по найму жилья с моими государственными обязанностями, — голос Владимира прозвучал негромко, но с отчетливым кавалергардским металлом. — За особняк я плачу вам из собственных средств до копейки, и претензий к паркету не имею. А вот к вашей шёлкокрутильной мануфактуре у меня, как у Предводителя дворянства и председателя Уездного съезда, вопросов накопилось превеликое множество.

Владимир постучал пальцем по синей обложке изъятого табеля.

— Ваша контора, Илья Петрович, ввела скрытую систему вычетов за так называемую «неровность шёлковой нити». По сути, вы штрафуете неграмотных баб-коконщиц за естественные свойства сырья, и общая сумма этих удержаний в ноябре составила сорок два процента от их скудного заработка. Закон империи разрешает вычитать не более трети. Вы обсчитываете людей, Шанин. И делаете это прямо под боком у Дворянского собрания.

Купец побледнел, его борода мелко задрожала. После недавнего разгрома Арсения Морозова все фабриканты уезда знали: если Мусин-Пушкин взялся за параграфы, спорить с ним бесполезно, за его спиной стоит вся мощь Московского генерал-губернатора Великого Князя Константина Александровича.

— Да помилуйте, граф! — Шанин всплеснул руками. — Всё исправлю! До копейки бабам верну, табельщиков уволю к лешему! Спецсчёт для штрафного капитала завтра же в банке открою, как у Морозова! Только не губите, не доводите до прокурорского рапорта!

— Даю вам двадцать четыре часа, Илья Петрович, — Владимир ровно закрыл папку. — Принесёте мне банковскую справку и новые расчётные листы сюда же, в кабинет. Ступайте.

Когда испуганный Шанин, беспрестанно кланяясь, выскочил из кабинета, в дверях показался исправник Панафидин. На его лице блуждала редкая, довольная улыбка.

— Ну, Владимир Владимирович, ну правовед! — исправник потёр руки от восторга. — Вы Шанина сейчас как тузом накрыли. А знаете ли, что в городе творится?

— И что же творится в Богородске, Николай Иванович? — Владимир пригубил остывший чай.

— Паника, ваше сиятельство! Полнейший переполох в купеческой гильдии! — Панафидин аж притопнул от радости. — Елагины, Соколиковы, Заглодины и Шибаевы, как узнали, что вы самого Шанина к стенке прижали, в своих конторах ночные бдения устроили. Мне урядники доносят: на всех мануфактурах бухгалтеры при свечах конторские книги переписывают, штрафы задним числом до законных тридцати процентов урезают да вороватых мастеров взашей гонят! Куприяновы и Соловы уже кареты запрягают — спешат в Госбанк штрафные капиталы на отдельные счета переводить. Они же поняли: раз граф Мусин-Пушкин хозяина своего дома не пощадил, то их-то фабрики он и вовсе в порошок сотрет. К исходу недели вся гильдия вам свои отчеты на тарелочке с голубой каёмочкой принесёт, лично в руки!

Владимир слегка улыбнулся, глядя в окно на кружащийся снег. Первое зимнее сражение за Богородский уезд было выиграно без единого выстрела и без привлечения казачьих сотен. Шахматная партия Предводителя разыгрывалась безупречно: буква закона Российской империи становилась здесь нерушимой святыней.

К исходу декабря Богородское Дворянское собрание превратилось в место паломничества местной купеческой элиты. Паника, охватившая гильдию после сокрушительной ревизии шёлкокрутильни Ильи Шанина, принесла свои плоды. Фабриканты уезда прекрасно поняли, что молодой граф Мусин-Пушкин взялся за текстильное право всерьёз, а его столичные связи и покровительство Двора Великого князя Сергея Александровича делали его абсолютно неуязвимым для привычных уездных интриг.

Владимир сидел за длинным столом заседаний, покрытым парадным бордовым сукном. На нём был безупречно отутюженный темно-зелёный мундир, а на груди ровно горел золотой знак камер-юнкера. Слева от него расположился исправник Панафидин, чьё лицо после двух недель ночных проверок купеческих контор выражало глубокое, сытое торжество представителя власти.

Двери зала заседаний чинно отворились, и в комнату вошла целая делегация — цвет богородского купечества, держатели миллионов и хозяева гигантских мануфактур. Возглавлял шествие Давид Шибаев, монументальный старик в дорогом сюртуке, за ним семенил холёный, интеллигентный Елагин, а позади, смиренно прижав к груди папки с бумагами, следовали Соколиковы, Заглодины и Куприяновы. Это был беспрецедентный случай: миллионщики-текстильщики явились к двадцатишестилетнему дворянскому вождю сами, без повесток и жандармских конвоев.

— Ваше сиятельство, Владимир Владимирович, — Давид Шибаев степенно, с глубоким почтением поклонился, положив на сукно стола толстую папку в сафьяновом переплёте. — Изволили мы, богородское купеческое сословие, рапорты и расчётные ведомости по всем нашим мануфактурам подготовить. Проверили каждую книжку до единой копейки.

— И каков же итог вашей проверки, Давид Иванович? — Владимир приподнял бровь, и его тютчевский взгляд скользнул по притихшим купцам.

— Всё строго по Высочайшему фабричному уставу, граф, — торопливо подхватил Елагин, угодливо подаваясь вперёд. — Штрафы за уток, порчу ситца и прогулы отныне у всех нас урезаны задним числом. Ни на одну копейку выше законных тридцати процентов с рубля конторам вычитать не дозволено. А вороватых табельщиков и обсчетчиков-мастеров, на которых рабочие жаловались, мы к лешему со службы погнали. Да и штрафные капиталы, как закон велит, из оборота вынуты — в Богородском отделении Государственного банка на особые неприкосновенные счета переведены. Вот, извольте убедиться — квитанции и банковские справки, лично в ваши руки!

Владимир медленно перелистал принесённые документы. Строгие колонки цифр, подкреплённые синими печатями Госбанка, были безупречны. Купечество уезда, напуганное разгромом Шанина, за сорок восемь часов навело в своих бухгалтериях идеальную юридическую чистоту.

Шибаев, видя, что ледяной прищур Предводителя слегка смягчился, переглянулся с Елагиным. Купцы решили, что пришла пора разыграть второй, проверенный веками козырь — купеческое гостеприимство, способное растопить любое чиновничье сердце.

— Владимир Владимирович, — Шибаев понизил голос до конфиденциального, заискивающего тона. — Дело мы справили, закон уважили. Но ведь и праздники на носу — Рождество Христово, святки. Купеческая гильдия наша в январе большую зимнюю ассамблею устраивать соизволит. С балом, с лучшими столичными музыкантами, со стерляжьими ухами да шампанским рекой. Мария Илларионовна ваша, дай Бог ей здоровья после родов, чай, заскучала в Шанинском доме. Сделайте нам честь, граф! Пожалуйте с супругой к нам на ассамблею, будьте самым дорогим и почетным гостем. Нам ведь в уезде мир да согласие надобны, вместе Богородск поднимаем.

Владимир аккуратно закрыл сафьяновую папку и положил на неё руку. Он прекрасно понял этот маневр: купцы пытались втянуть его в свой круг, сделать «своим» барином, с которым можно будет потом по-свойски договариваться за бокалом шампанского.

— Благодарю вас за заботу о здоровье моей супруги, господа, — Владимир поднялся, заставив всю купеческую делегацию мгновенно вытянуться по струнке. Шереметевская порода и кавалергардский закал не позволяли ему принять эту сладкую купеческую кабалу. — Документы ваши я принимаю, и рад, что богородская гильдия умеет чтить букву закона Российской империи без вмешательства прокуроров. Что же касается ваших зимних ассамблей… Боюсь, обязанности Предводителя дворянства в январе не оставят мне времени для светских раутов. Закон на фабриках мы восстановили, но впереди у нас — ревизия уездных земских школ, больниц и тюремного комитета. А там работы — непочатый край. Так что праздники мне придётся провести в уезде, на государственной службе. Всего вам хорошего, милостивые государи.

Купцы молча, с глубоким и теперь уже искренним трепетом поклонились. Они поняли: этот железный московский мальчик не продаётся ни за какие миллионы и ни за какие стерляжьи ухи. Он приехал в Богородск не развлекаться, а править по закону короны.

Когда двери за гильдией закрылись, исправник Панафидин восторженно выдохнул:

— Ну, граф… Это же чистая победа! Они же теперь перед вами на цыпочках ходить будут!

Владимир взял фуражку и ровно посмотрел на исправника:

— Это только начало, Николай Иванович. Купцов мы в рамки вернули. Завтра в девять утра велите запрягать пролётку — мы едем с внезапной инспекцией в Богородскую уездную больницу и земское училище. Посмотрим, как там дела обстоят.

Декабрьское утро встретило Владимира хлёстким, морозным ветром. Ведомственная пролётка на высоких полозьях ходко катилась по заснеженному Богородску. Кутаясь в суконную шинель, Предводитель дворянства смотрел, как за пеленой густого снега проплывают приземистые деревянные дома мещан. На соседнем сиденье, хмуро потирая заиндевевшие усы, сидел исправник Панафидин. Вчерашний триумф над купеческой гильдией остался позади — сегодня Владимиру предстояло проверить, как тратятся земские деньги там, где закон империи соприкасался с народной нуждой.

Первую остановку сделали у длинного двухэтажного здания Богородской уездной земской больницы. Из кирпичных труб лечебницы валил густой торфяной дым, а в воздухе у крыльца плотно стоял тяжёлый, въевшийся в стены запах карболки, кислой капусты и дегтярного мыла.

С появлением Предводителя в коридорах больницы началась тихая паника. Навстречу Владимиру, торопливо на ходу натягивая белый полотняный халат поверх форменного сюртука, выскочил старший врач — Сергей Александрович Александров. Это был подтянутый, средних лет мужчина с умными, усталыми глазами и аккуратной профессорской бородкой. Владимир знал, что Александров — блестящий выпускник Московского университета, который весной должен держать экзамен на степень доктора медицины, а в его докторском флигеле во дворе лечебницы сейчас кричит в люльке новорождённый сын Павлуша, появившийся на свет здесь же, в Богородске, нынешним летом.

— Ваше сиятельство, Владимир Владимирович, — Александров чинно поклонился, поправляя очки. — Какими судьбами? Неужто ревизия? Извольте пройти в ординаторскую, чаю велим подать.

— Благодарю вас, Сергей Александрович, чай подождет, — Владимир ответил на рукопожатие доктора, сохраняя своё ледяное правоведческое хладнокровие. — Ведите меня в палаты. Посмотрим, как земство содержит заразный покой и родильное отделение. До меня доходят жалобы, что на лекарствах для бедных смотрители экономят, а в палатах третьего разряда сырость невыносимая.

Вместе с Александровым и вторым врачом — коллежским асессором Николаем Александровичем Красюком, заведовавшим заразными бараками, — Владимир прошёл по длинным, выбеленным известью коридорам. То, что открылось его взгляду, разительно отличалось от сытых купеческих отчётов Шибаева. В палатах для фабричных рабочих и крестьянских рожениц было душно, на железных койках лежали исхудавшие люди в серых казённых рубахах, а от окон явственно тянуло морозным сквозняком.

Александров, не пытаясь ничего скрыть, честно показывал молодому Предводителю пустые полки аптечного склада.

— Земский медицинский бюджет, граф, трещит по швам, — глухо говорил доктор Александров, пока они шли к выходу. — Купцы наши миллионные паи в Нижегородскую выставку вкладывают, а на больницу копейки выделяют. Николай Александрович Красюк на прошлой неделе из собственных средств партию аспирина для тифозных закупал. Смотритель больничный, из местных мещан, ворует, конечно, по мелочи — дрова сырые везёт, на питании обсчитывает. Но без нормального финансирования от уездного собрания мы тут бессильны.

Владимир остановился на крыльце, и его шереметевский прищур стал жестче.

— С ведомостями смотрителя я разберусь лично в президиуме Управы, Сергей Александрович, — сухо пообещал он доктору. — Воровство прекращу. А по бюджету — на январском Земском собрании я заставлю гильдию выделить целевые субсидии на расширение заразного покоя. Они у меня теперь послушные.

Следующей точкой инспекции стало Богородское земское училище, располагавшееся неподалёку. В бревенчатом здании школы, несмотря на мороз, звенели звонкие детские голоса — крестьянские и мастеровые ребятишки зубрили грамоту.

В классе Владимира встретил старый земский учитель Иван Андрианович Успенский — седой, сгорбленный человек в поношенном сюртуке, отдавший народному просвещению тридцать лет жизни. Рядом с ним, строго сложив руки на груди, стоял его сын — молодой законоучитель, священник Владимир Иванович Успенский, который только в нынешнем году принял приход и пришел помогать престарелому отцу окормлять школу. Эта тихая преемственность двух поколений Успенских, отдававших себя уездному просвещению, читалась в каждом их слаженном движении.

Молодой граф прошёл между рядами грубо сколоченных деревянных парт. Мальчишки в залатаных рубахах испуганно косились на золотой камер-юнкерский знак на его мундире. Владимир взял со стола засаленный букварь, полистал его и повернулся к старому учителю.

— Сколько детей у вас в нынешнем году, Иван Андрианович?

— Семьдесят душ, ваше сиятельство, — тихо, кашляя, ответил старик Успенский. — Мальчики и девочки вместе сидят, теснота страшная. На учебники и грифельные доски управа в нынешнем году всего двадцать пять рублей выделила. Сын мой, отец Владимир, вот из церковных кружек на керосин для ламп собирает, чтобы детки впотьмах не сидели. А ведь учатся, граф! Способные ребятишки, изголодались по книжке-то.

Владимир бережно положил букварь обратно на парту. В его груди застыл холодный, тяжёлый комок, так похожий на тот, что он чувствовал в детстве в опустевшем Покровском. Великая Российская империя строила колоссальные мануфактуры, гвардейцы пили шампанское на столичных балах, а здесь, в сердце Богородска, старый отец на пороге смерти и его честный сын при лучине учили крестьянских детей великому русскому слову.

— Ваша правда, Иван Андрианович, — Владимир выпрямился, и в его глазах проступила та самая тютчевская глубинная мудрость, соединённая со столыпинской решимостью. — Голодать по книжке они больше не будут. Я возглавляю Уездный училищный совет, и моим первым указом станет полное перераспределение земского сбора. Купец Шанин и Товарищество Морозова выделят на Богородское училище пятьсот рублей к исходу святок. Лично прослежу. Учите детей на совесть, господа Успенские, а буквами я вас обеспечу.

Когда пролётка увозила Предводителя обратно к Набережной, исправник Панафидин негромко произнёс:

— Ну, Владимир Владимирович, за фабрики вас купцы боялись. А вот за школы да больницы — вас весь Богородский уезд молить по углам станет. Это уж не политика, это святое дело.

Владимир молчал, глядя на дымящие вдали трубы Глуховки. Богородский узел затягивался всё крепче, но теперь молодой граф точно знал, ради кого он приехал сюда ведать право.

Экстренную помощь Богородской больнице и училищу Владимир организовал за сутки. Из личных средств графа на счет доктора Александрова ушла солидная сумма на закупку медикаментов, а к крыльцу школы отца и сына Успенских верный Фёдор пригнал три воза сухих березовых дров и ящики с новыми московскими букварями. Но Владимир прекрасно понимал: спасти два городских заведения — это капля в море для огромного Богородского уезда. Настоящий правовед не имел права оставаться дилетантом, верящим бумажным отчетам Управы. Уезд нужно было узнать лично, пропустив его через собственные руки.

Весь декабрь тысяча восемьсот девяносто шестого года превратился для двадцатишестилетнего Предводителя в непрерывную, изнурительную инспекционную поездку. Позабыв про тепло особняка на Набережной, Владимир волость за волостью объезжал Богородскую землю. Тяжелая пролетка ходко шла по заснеженным трактам Игнатьевской, Буньковской, Васильевской и Ямкинской волостей. В уездных глухоманях, на дальних шелкоткацких погостах и в фабричных селах молодой граф заходил в покосившиеся избы земских школ, где крестьянские дети сидели в полушубках из-за ледяного сквозняка, и осматривал фельдшерские пункты, где на три волости приходился один пьяненький лекарь и ведро касторки.

Каждую деталь — от украденных волостным старшиной пудов угля до протекающей крыши Шаловского училища — Владимир собственноручно заносил в свою кожаную инспекционную книгу. В этом изнурительном земском обходе в нем заговорила монументальная столыпинская порода его тетки Натальи Афанасьевны: граф копал до самого дна, наводя ужас на провинциальных мздоимцев.

К середине декабря Владимир осознал, что одним земским бюджетом Богородск не поднять — капиталы уезда сосредоточены в сундуках купеческой гильдии, и эти деньги нужно заставить служить обществу. Решение пришло за вечерним чаем в Шанинском доме.

— Казенный рубль до школы идет год, Володя, — Мари ласково перебирала его кавалергардские вихры, пока Владимир хмуро листал списки уездных недоимок. — Нам нужно создать Уездное благотворительное попечительское общество. Купцы боятся твоих прокурорских рапортов, но они тщеславны. Их жены ночами не спят, мечтая попасть на столичный раут. Позволь мне заняться этим.

Графиня Мария Илларионовна, дочь Министра Императорского Двора, развернула истинно воронцовскую дипломатию. Уже через неделю Шанинский особняк принимал первых попечительниц. Жены и дочери миллионеров — Елагины, Шибаевы, Соколиковы, Куприяновы — благоговейно замирали в гостиной графини Мусиной-Пушкиной. Мари, с безупречным светским тактом, разливала чай из фамильного фарфора и негромко говорила о голодающих детях в глухих волостях. Тщеславие купеческой гильдии сработало безупречно. Ради права быть приглашенными на домашний обед к дочери Воронцова-Дашкова и подписи графини в благотворительном листе, купчихи открыли свои кошельки. За две недели Попечительское общество собрало астрономическую для уезда сумму — больше десяти тысяч рублей наличными. На эти деньги Мари лично организовала три бесплатных народных столовых, родильный приют в Бунькове и сиротский пансион.

Владимир, возвращаясь из очередного зимнего объезда, заставал в доме вороха счетов за ситец для сиротских рубах и списки закупленного медицинского оборудования. Семейное гнездо на Набережной стало главным созидательным сердцем Богородска. Купеческий город затихал, укрощенный законом Предводителя и милосердием его супруги.

Но Владимир не позволял себе расслабляться. Вечером двадцатого декабря он сидел в кабинете, сухим стуком пальцев отмечая выполненные пункты земской ревизии. Фабрики затихли, школы получили учебники, больница Александрова была обеспечена лекарствами на год вперед, а Попечительское общество Мари работало как часы. Владимир перевернул последнюю страницу своего плана.

Там, обведенное жирными чернилами, значилось последнее, самое мрачное ведомство, до которого еще не дошла его инспекция.

Богородский тюремный замок. Острог, где за каменными стенами томились сотни арестантов, и где, по слухам, творилось такое беспросветное казенное воровство и издевательство смотрителей, перед которым бледнели все грехи купца Еремеева. Возглавляя Тюремный комитет уезда по закону, Предводитель дворянства был обязан открыть эти железные двери. Владимир взял фуражку, застегнул стоячий воротник мундира и посмотрел в окно на темную зимнюю ночь. Наступало время спуститься в самый мрачный уездный ад.

Глухая декабрьская ночь окутала Богородск ледяной, непроглядной тьмой. Часы на колокольне Спасского собора только что пробили два часа, когда от особняка на Набережной бесшумно отошла глухая пролётка на высоких полозьях. Владимир сидел внутри, поглубже подняв каракулевый воротник шинели. Рядом с ним, кутаясь в сукно, хмуро молчал исправник Панафидин, а напротив, перебирая пальцами чётки, сидел настоятель собора, священник Константин Голубев. Отец Константин, как благочинный уезда, по закону являлся директором Богородского уездного отделения Попечительного о тюрьмах комитета и лучше всех знал, какой кромешный ад творится за стенами городского острога.

Богородский тюремный замок, построенный из массивного серого камня ещё в начале века, высился на окраине города зловещей, мёртвой махиной. В узких окнах-бойницах не горело ни одного огонька.

Пролётка замерла у тяжёлых кованых ворот. Владимир решительно вышел на снег, на ходу застёгивая портупею. Шереметевская гордость и кавалергардский закал требовали немедленного действия. Панафидин с силой застучал рукоятью нагана в окованную железом калитку.

— Кто там лает в такую пору?! — изнутри донёсся заспанный, хриплый голос надзирателя. — Тюрьма закрыта! Пошли прочь, пока казаков не кликнул!

— Отпирай, леший! — Панафидин рявкнул так, что с надвратных арок посыпался иней. — Предводитель дворянства граф Мусин-Пушкин! С внезапной инспекцией Тюремного комитета! Живо, не то ворота с петлями выломаю!

За дверью поднялась паническая суматоха, звякнули тяжёлые засовы, и калитка со скрежетом приоткрылась. Владимир первым переступил порог острога, и в нос ему немедленно ударил удушливый, тошнотворный дух: смесь сырости, нечистот, дешёвой махорки и сивушного перегара.

В дежурной комнате конторы правления царил полнейший содом. За заваленным конторскими книгами столом, среди пустых водочных штофов и жирных остатков свиной головы, сидел сам начальник Богородского тюремного замка — коллежский регистратор Александр Петрович Колтыпин. Его форменный сюртук был расстёгнут, холёное лицо раскраснелось от пьянства, а рядом, испуганно пряча карты под сукно, замерли трое унтер-офицеров надзирателей. С появлением Владимира, Панафидина и сурового отца Константина пьяная спесь с тюремного начальства слетела в одну секунду.

— Ваше… ваше сиятельство… — Колтыпин вскочил, опрокинув стул, и судорожно попытался застегнуть пуговицы на брюхе. — Какими судьбами? Ночью-то… У нас всё спокойно, происшествий не имеем! Арестанты спят по камерам…

— Я вижу, как они у вас спят, господин смотритель, — Владимир прошёл к столу, и его тютчевский взгляд стал холоднее декабрьского льда на Клязьме. Он брезгливо отодвинул пальцем пустой штоф и взял со стола раскрытый журнал раздачи казенного провианта. — Панафидин, велите надзирателям сдать оружие. Николай Иванович, извольте со своими урядниками заблокировать выходы. Ни одна живая душа не должна покинуть замок до окончания ревизии.

— Слушаю, Владимир Владимирович! — исправник загремел саблей, мгновенно скручивая растерявшихся тюремщиков.

Владимир перевернул страницу тюремного табеля и ровно посмотрел на дрожащего Колтыпина.

— Вы, Александр Петрович, судя по ведомостям, кормите арестантов исключительно говядиной первого сорта и свежим ржаным хлебом, на что земство исправно выделяет вам тысячи рублей. А ну-ка, отец Константин, ведите нас в общие камеры да на кухню. Посмотрим на этот тюремный рай.

Колтыпин побелел как известь, его руки мелко затряслись. Он попытался преградить Владимиру дорогу, заискивающе заглядывая в глаза:

— Граф… Помилуйте… Зачем в камеры, там дух нечистый, тиф подхватите! Мы же люди сословные, договоримся… Я всё исправлю к утру!

Владимир даже не взглянул на него. Шереметевская порода не терпела кумовства с ворами. Он натянул лайковые перчатки и решительно шагнул в темный, гулкий коридор острога, где на стенах коптили масляные фонари.

То, что открылось Предводителю за железными дверями общих камер, превосходило все ужасы, о которых рассказывал отец Константин. В казематах, рассчитанных на десять человек, на гнилых деревянных нарах вповалку лежали по тридцать арестантов — оборванные, истощенные, с бледными, обтянутыми кожей лицами. В углах стояла невыносимая сырость, со стен текла вода, а в тюремной кухне Владимир обнаружил лишь котлы с прокисшими гнилыми щами из червивой капусты и мешки с затхлой, покрытой плесенью мукой. Колтыпин со своими надзирателями попросту грабил казенный карман, обрекая людей на медленную смерть от голода и цинги, а выделенные Тюремным комитетом деньги пропивал и проигрывал в карты.

Владимир вернулся в контору правления, когда над Богородском уже занимался бледный зимний рассвет. Он сел за стол, раскрыл свою инспекционную книгу и уверенным, твердым почерком правоведа принялся выводить рапорт.

— Ну что, Александр Петрович, — Владимир поднял голову, глядя на притихшего начальника тюрьмы, который теперь стоял перед ним на коленях, размазывая пьяные слезы по щекам. — Договориться хотели? Сословную поруку вспомнили? Не выйдет. Вы не просто вор, Колтыпин. Вы — палач, который морил голодом людей, вверенных вам законом Российской империи.

Владимир с сухим стуком захлопнул книгу и передал её Панафидину:

— Николай Иванович, предписываю вам немедленно взять коллежского регистратора Колтыпина под арест. До утра запереть его в его же собственном карцере. Рапорт прокурору Судебной палаты и Московскому генерал-губернатору Великому князю Сергею Александровичу уйдёт экстренной почтой через час. Острогом временно, до назначения нового смотрителя Министерства юстиции, будет управлять ваш старший помощник под личным контролем отца Константина Голубева. Обеспечить арестантов нормальным хлебом из городских пекарен немедленно, за счет попечительских сумм!

Когда конвой уводил воющего и умоляющего о пощаде Колтыпина по коридору, священник Константин Голубев подошел к Владимиру. На глазах старого миссионера блестели слезы, он размашисто перекрестил молодого графа:

— Спаси вас Господь, Владимир Владимирович… Вы сегодня не просто закон утвердили, вы живые души от лютой смерти спасли. Весь острог за вас молиться станет.

Владимир молча надел фуражку и вышел на крыльцо. На дворе занимался морозный, чистый декабрьский день. С Клязьмы дул резкий ветер, но на душе у Предводителя впервые за долгие недели было спокойно. Самый страшный, темный узел Богородского уезда был разрублен железной рукой правосудия.