Пять чертогов для одной жажды

В Марзе, городе у солёного озера, говорили, что эмир Амин ибн Якуб построил себе пять чертогов, чтобы жить не в мире, а в собственных чувствах. Первый был из кедра и граната: там воздух густел от виноградной кожуры, розовой патоки, персиков, вскрытых серебряными ножами. Второй обивали шёлком; по его стенам проводили ладонями, как по спине любимого зверя. Третий звенел медью, и малейший шаг разносился дрожанием, будто монета падала в колодец. Четвёртый был для горечи: в нём жгли полынь, клали на язык травы, от которых яснело зрение и портились сны. Пятый наполняли сандалом, мускусом и дымом смолы; входившие выходили оттуда с лицами людей, простивших давнюю обиду, хотя обида оставалась при них.
Над всеми чертогами поднималась башня, откуда эмир по ночам следил за движением светил. Он не любил войны, но любил предсказания: всякое будущее казалось ему более учтивым, чем прошлое. Прошлое выбирало за него: мать помнила, как он в детстве боялся синего павлина; казначей — как он впервые солгал о цене жемчуга; лекарь — как у него дрожали губы при лихорадке; евнухи — какие имена он произносил во сне. Каждый имел своего Амина, срезанного по мерке чужой памяти. Это злило эмира сильнее измены.
Однажды он позвал Сафвана, составителя родословий, и Раану, певицу с низким голосом. Сафван принёс три свитка. В первом были записаны все болезни эмира; во втором — все его подарки; в третьем — все случаи, когда он смотрел на север, не зная зачем.
— Вот три правдивые жизни, государь, — сказал он.
Амин долго глядел на его сухие пальцы.
— И ни одна не моя.
Раана, сидевшая у окна, улыбнулась.
— Может быть, ваша жизнь не обязана быть вашей целиком. Может быть, она живёт в тех, кто урвал от неё по крошке.
— Мне не нужны крошки, — ответил эмир. — Я хочу хлеб.
Она хотела возразить, но в этот миг внизу закричали верблюды. Во двор вошёл купец, одетый бедно. Стражники вели его, опустив глаза к плитам: не из почтения — из отвращения. Он поклонился и вынул из войлочного чехла кинжал. Лезвие было бледным, почти молочным; по нему, как насекомые под тонким льдом, шевелились знаки.
— Прочти, — велел эмир Сафвану.
Тот побледнел.
— Я знаю все письмена соседних царств. Эти — как будто ждут, пока я забуду чтение.
Купец засмеялся.
— Это вещь из нижних зал, где сокровища не прячут, а выставляют, чтобы душа сама подала руку.
Наутро знаки изменились. Сафван, не спавший всю ночь, внезапно понял их и прочёл дрожащим голосом: «Я самая бедная вещь страны, где богатство стыдится меры». На следующий день надпись стала иной: «Кто просит всего, будет принят с честью и не отпущен с любовью».
Амин приказал привести купца. Тот явился сам, словно стоял всё время за дверью.
— Где эти залы?
— Под горой Кафир, — сказал купец. — Там горит огонь, которому не нужен воздух. Там хранятся венцы царей, живших до первой молитвы. Там можно взять талисман, подчиняющий города, женщин, ветры, зверей и мысли. Но прежде надо заплатить.
— Золотом?
— Золото там служит полу. Нужно принести тридцать семь человеческих воспоминаний.
— Воспоминания?
— Не всякие. Только те, без которых человек ещё ходит, ест, торгуется, стареет, но уже не знает, зачем берег своё сердце.
Раана резко встала.
— Государь, это хуже крови.
Амин повернулся к ней. На его лице была досада человека, которому мешают слушать музыку.
— Кровь течёт и засыхает. Память мучает дольше.
— Она и спасает дольше, — сказала Раана. — Ты отнимешь у них не годы, а вкус лет.
Но он уже думал о другом: о том, что жизнь, собранная по всем нитям, наконец станет не добычей чужих рассказов, а его владением.
Согласие оказалось нетрудно купить. Старый воин отдал день, когда отец впервые назвал его смелым, — взамен получил дом с садом. Вдова уступила запах волос умершего сына, потому что младшие дети просили хлеба. Поэт продал свой первый стыд. После этого стихи его стали правильными и мёртвыми. Девушка, выданная за толстого сборщика податей, рассталась с воспоминанием о мальчике, державшем её за руку у арыка; она смеялась при сделке, а вечером била ладонью по груди, будто там застряла косточка рыбы. Тридцать семь сосудов из зелёного стекла наполнили невидимым грузом.
Сафван записывал имена продавших и цену, но однажды бросил перо.
— Ты велел мне вести счёт, государь. А я вижу, что счёт ведёт нас.
Амин посмотрел на него почти ласково.
— Ты боишься, что я стану чудовищем?
— Нет. Я боюсь, что ты станешь точным.
Эмир ударил его не сильно. Сафван склонился и больше не говорил.
К горе Кафир отправились на исходе месяца. Небо было жёлтым. Верблюды хрипели; песок скрипел на зубах. Раана ехала без приказа, укрытая накидкой. Амин заметил её лишь у подножия горы.
— Возвращайся.
— Я хочу услышать, как поёт огонь без воздуха.
— Ты пришла судить меня?
— Нет. Запомнить. Кто-то должен будет сделать из тебя не весь рассказ, а хоть одну человеческую строку.
Купец приложил кинжал к скале. Камень подался внутрь. Они спустились по ступеням, настолько широким, что на каждой мог бы ночевать караван. Внизу открылись галереи, огромные, торжественные, лишённые милосердия. Там не было криков, цепей, плетей. Люди, одетые в парчу и рубища, медленно ходили между колоннами; у каждого на груди горел малый алый знак. Они не смотрели друг на друга. Перед ними лежали сапфиры размером с голубиные яйца, чаши, меняющие воду в знание, перстни, от которых звери становились покорными. Никто не брал ничего. Или, может быть, каждый уже взял слишком много.
— Это царство наказания? — прошептал Сафван.
Купец пожал плечами.
— Здесь никого не наказывают. Здесь исполняют просьбы без скидки.
Амин вошёл в зал, где на золотых подставках стояли книги без обложек. Он раскрыл первую — и увидел жизнь, составленную из всех случаев, когда его жалели. Вторую — из всех его желаний, не доведённых до поступка. Третью — из всех запахов, сопровождавших его страх. Четвёртую — из всех взглядов, брошенных на него женщинами, которых он не заметил. Пятая содержала мгновения, когда он мог быть добрее и не был; шестая — когда был жесток и наслаждался не жестокостью, а порядком, который она ему давала. Книги множились; ряды уходили к сводам; каждая была безупречно верна и каждая лгала, потому что оставляла за собой право не быть другой.
Амин смеялся сперва негромко, потом всё громче; смех его сорвался и стал кашлем. Он хватал книги, бросал их, открывал новые. Ему предлагали не богатство, а окончательную власть над собой: выбрать один рисунок и объявить его лицом.
Раана подошла к нему. Подземный свет делал её кожу восковой; губы казались покрытыми гранатовым соком.
— Уйдём, — сказала она.
— Куда? Назад к людям, у которых я купил их лучшие минуты? Назад к матери, помнящей павлина? К тебе, которая тоже выберет из меня то, что сумеет вынести?
— Да. Именно туда.
— Ты не понимаешь. Здесь я могу узнать всё.
— Нет. Здесь ты будешь выбирать всё, пока выбор не съест тебе язык.
Купец стоял рядом, довольный, как владелец сада после дождя.
— Государь, — сказал он мягко, — положи руку на любую книгу. Она станет твоей единственной жизнью. Остальные исчезнут, и боль раздробленности кончится.
Амин поднял руку. Она зависла над книгой, где были записаны все его победы над собой; рядом лежала другая — все поражения, сделавшие его терпимым для людей; дальше — все сны, в которых он был никем и от этого просыпался счастливым. Он понял, что любая книга спасёт его от остальных, а значит убьёт его не ножом, а согласием. Он опустился на пол.
— Раана, — сказал он, не глядя на неё, — какую из них ты взяла бы?
Она долго молчала. Потом наклонилась, подняла тонкую книгу в сером переплёте и прижала к груди.
— Ту, где ты однажды хотел оставить меня в покое и оставил. В ней мало страниц.
Купец нахмурился. Впервые его лицо стало почти человеческим.
— Эта книга не для выхода.
Раана открыла её. Со страниц поднялся запах дождя, которого в Марзе не видели девять лет. Люди в галереях остановились; алые знаки на их груди вспыхнули. Сосуды с купленными воспоминаниями лопнули один за другим, не издав звука, и невидимое вернулось наверх — к вдове, к воину, к девушке у арыка, к поэту, который, быть может, снова напишет живую строку.
Раана пошла к лестнице. Сафван последовал за ней. Амин остался среди книг. Он смотрел на их ряды, где каждая новая жизнь просила его быть последней.
В Марзе потом говорили, что пять чертогов долго стояли открытыми. В первом портились персики, во втором шёлк собирал пыль, в третьем медь звенела от ветра, в четвёртом полынь прорастала между плит, в пятом смола иссякла и стала похожа на янтарь. По ночам под горой Кафир иногда мерцал красный свет; Раана, постаревшая, знала: есть двери, которые открываются не наружу и не внутрь, а всё глубже в желание войти.