Капитанская дочка

День рождения #нашевсё отошёл привычно: пять портретов, три цитаты, два стихотворения. – Дети, это Пушкин. Александр Сергеевич, это дети. – Очень приятно.

На 227-летие перечитал любимые места последнего романа «Капитанская дочка» (1836) и пересмотрел не слишком удачную, но единственную современную адаптацию «Русский бунт» (1999). Есть повод поделиться восприятием романа, который сам автор именовал повестью. До сих пор я этого не делал: советская школьная программа, идеологизация из хрестоматий («Пугачёвский бунт предвосхитил крах царского режима»), «любовь» детей к повести лишь оттого, что она относительно короткая.


******


Контекст создания


В 1833 году по сентябрьскому осеннему бездорожью гораздо более сурового, чем сейчас климата Среднего Поволжья Пушкин после остановки в Симбирске мчит в Оренбург, пересекая границу Самарской и Ульяновской областей с видом на уже холодные и неизменные столетиями Жигулёвские горы.* На Оренбург – трёхполосная, как бы сказали сегодня, основная дорога, в Самару – узкая просёлочная колея: деревянный торговый городишко у гор без крепости, в который Пугачёв не счёл необходимым заглянуть на пике своего восстания, в отличие от Оренбурга.

Наталье Гончаровой он пишет: «Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная». В черновиках романа «Капитанская дочка» есть фрагмент: «Я ехал по степям Заволжским. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересечённые холмами и оврагами. Всё покрыто было снегом. Я видел одни бедные мордовские и чувашские деревушки…». (Позже изъято из окончательной редакции – вероятно, чтобы не обижать гостеприимных жителей Поволжья).

Въехав 16 сентября 1833 года на территорию нынешней Самарской области, не задерживаясь и меняя лошадей, Пушкин 18 сентября прибывает в Оренбург, один из очагов Пугачёвского бунта – для общения с помнящими «царя Емельку» казаками. «Грех сказать, говорила мне 80-летняя казачка, на него мы не жалуемся; он нам зла не сделал»; «Он для тебя Пугачёв, – отвечал мне сердито старик, – а для меня он был великий Государь Пётр Фёдорович». (из дневников).

Неудивительно, что после визуализации мест, ознакомления с документальными архивами и прямого общения с постаревшими очевидцами бунта, Пушкин пишет «Капитанскую дочку» внешне наспех, поскольку с 1833 по 1835 годы всё уложено в его восприятии. При этом повесть (как он её именует) – внешне побочный проект исследования «История Пугачёвского бунта». Спустя два столетия истина выкристаллизована: Пушкин – гениальный рассказчик и слабый историк.


Восприятие (и заочный спор с Джойсом)


– Я читал «Капитанскую дочку» столь же увлечённо, как чуть позже Толкина и Булгакова. Storyteller, рассказчик – это классика западной литературы: Марк Твен, О. Генри, Джек Лондон, Герберт Уэллс, Рэй Брэдбери – и Честертон, а позднее Шоу и Льюис здесь являются исключениями. Отказываясь от роли «проводника душ», Пушкин именно им и становится. Так тянутся к тому, кто всегда оставляет право на свободу воли, суждений и не судит сам – ни своих героев, ни себя самого, как литератора. Это зрение недоступно, но лучшая оптика – Пушкин и Чехов, а не положившие жизнь на алтарь поисков истин Толстой и Достоевский.

– Совершенно не мысля в те годы такими императивами, я просто полюбил историю, в которой прекрасно одно, тождественное моему восприятию от рождения: это истории маленьких людей с их чувствами, а не хроники исторического явления несчастной Руси. Привычно нелюбимый мною Джеймс Джойс предсказуемо критикует Пушкина из своего века модерна и постмодерна: «В этой повести ни грамма интеллекта. Недурно для своего времени, но в наше время люди куда сложнее. Не могу понять, как можно увлекаться столь примитивной продукцией – сказками, которые могли забавлять кого-то в детстве, о бойцах, злодеях, доблестных героях и конях, скачущих по степям с припрятанной в уголке прекрасной девицей лет семнадцати от роду, которая только и ждёт, что её спасут в подходящий момент».

– То, что для умного циника Джойса «сказка», для меня ей не является, даже учитывая счастливый финал с помилованием императрицей Екатериной. Здесь нет выпуклых злодеев и картонных праведников, а хороший адвокат оправдает и Швабрина (ум, отравленный ложными целеполаганиями, а затем разрушающая страсть собственника), и Хлопушу (неграмотен, ничего окромя хозяйского кнута не видывал, всюду ветхозаветные среда и люди), не говоря о Емельяне Пугачёве. Характерен эпизод ближе к финалу: в самый разгар Пугачёвского бунта Зурин, имея все основания подозревать Гринёва в том, что тот нарушил присягу или ведёт двойную игру, принимает его, выделяя квартиру ему и невесте, с интересом выслушивает его рассказ (поверить в который до конца сложно) и позволяет один дружеский совет: эко тебя угораздило брат, но ещё не поздно: не женись! И когда Гринёва прямо подозревают в измене, он его не допрашивает, а надеется, что всё образуется.

– Русская литература, ты ли это? Зурин, по сути, исходит из презумпции невиновности Афинской демократии. Он предлагает Гринёву сделать ставку в карточной игре, подшучивает над его влюблённостью и мигом предоставляет кров, не задавая лишних вопросов – пока тот сам обо всём не поведает. Мыслимо ли это для той России? Нет, там логичен только один сюжет: острог и вопрос «признайся, как на духу, что за дела замутил ты с Емелькой? А нет – развяжу язык розгами!». Пушкин – европеец в русской литературе именно поэтому. Не оттого, что он рос под влиянием Шекспира и Байрона (его современник Грибоедов тоже, и это не избавило его от участи талантливого моралиста). Вторым таким европейцем оказался лишь Чехов, а между ними – пропасть, заполненная искренними, но не слишком мудрыми порывами души: преподавать, наставлять, обличать, но не рассказывать, собеседовать или соразмышлять. Литераторы огромного дара регулярно попадают в этот капкан родной словесности – указать людям и миру единственно верный путь, при этом памятуя о том, что всяк человек – плох, а подчас – катастрофически плох и негоден ни к чему, если крепко не пострадает.

– Подлинной сказкой оказался не роман, а экранизация Александра Прошкина «Русский бунт» 1999 года. Красивые, но почти безэмоциональные польские актёры превратили Гринёва и Машеньку в скучноватых эльфов, Владимир Машков привычно переиграл в образе Пугачёва, и в этом контексте выигрышно заблистал Сергей Маковецкий – именно с тем самым Швабриным, который наиболее близок к пушкинскому оригиналу. Именно киносага Прошкина превращена в усложнённую версию прекрасной, но сказки, финала «Повестей Белкина» о барышне-крестьянке.

– Интересно, что критика XIX века (Жуковский, Вяземский, Одоевский, Белинский) в числе крупных недостатков «Капитанской дочки», если обобщённо, указывает на заимствование формы Вальтера Скотта – Исторический роман – но с гораздо более сжатым повествованием, из-за чего в ходу версия о написании его «наспех» с «поджимающими кредиторами». Между тем, именно лаконизм Пушкина мне наиболее созвучен литературно и близок к сегодняшним скоростям света: мы не успели толком испугаться за Белогорскую крепость, а она уже взята с непоправимыми последствиями – жертвы, казни и сиротство Марии Мироновой. Так размеренный XIX век сменяется гораздо более страшной первой половиной ХХ.

– Я могу ответить на вопрос, в чём для меня главное достоинство романа, если так уж хочется моралистики. Вот оно, с первых строк: «Матушка была ещё мною брюхата, как уже я был записан в Семёновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук».

– Не пытаться распознать предназначение человека от таинства рождения – совершенно будничная для того времени история. Гринёв, будучи совсем ещё дитя, лишается всякого выбора рода занятий – и тем не менее состоится. Во всяком случае, линия жизни дарует ему шанс на зрение, свободное от мифологии, разделения на наших/ненаших – именно эту благодать стяжал Пушкин, сделав исторические события топливом для Лиры и став слишком крупной фигурой, чтобы притягивать его под знамёна любой партии.*** А это финал не менее счастливый, чем прощение императрицей Екатериной жениха Марии Мироновой.


Постскриптум


Из обсуждения «Капитанской дочки» с лучшей учительницей литературы (1987 год):

– Ты должен понять: это не любовная история, приправленная историческими декорациями. Это читатели привычно выделяют любовную линию повести. Вот тебе домашнее задание: напиши, что связывало Пугачёва и Гринёва. Я выделила пять причин. Отыщи хотя бы две, для начала.

Пишу. Первая причина – милосердие. Казак, пусть и простолюдин, подмерзает, а мой заячий тулупчик ему не по средствам. У меня же лучшие лошади и другая одёжка, не околею в пути.

Причина вторая – блажь под настроение. Захотелось. И Гринёв заранее предвидит реакцию Савельича, что для него развлечение в скучноватом пути.

Вот суть моей «домашки». Учительница оживилась: я соединил высокий мотив с низменным – этот синтез часто определяет поступки человека, к огорчению вечных неофитов. И дополнила:

Смотри. Ещё одно – то, что называют «душевной интуицией». Слыша обрывки иносказательных, как догадывается Гринёв, диалогов яицких казаков, он, даже не формулируя для себя, чует в Пугачёве историческую личность. И – тоже подсознательно – жалует ему тулупчик с барского плеча. Инвестиции в неясное будущее.

Далее. Как ты правильно заметил, милосердие – часть воспитания дворянского сословия. «Свой гнев обращай только против равных» (Аристотель). Поэтому для воспитанного Гринёва этот поступок – не столько акт милосердия, сколько обыденный жест. Эпизод, о котором он бы быстро позабыл, если бы не дальнейшие события Истории.

И, наконец: человек ему просто понравился, независимо от рода и крови. И проводник толковый, и собеседник – для своего сословия – достойный. Не хам и не выскочка. Надо оставить что-то на память.

– Какая из этих причин – главная? – наивно спросил я, привычный к моралистике русской литературы.

– Пушкин не ответит. Читай и размышляй. Недосказанности нет, но всегда есть ограниченность читателя. А Пушкина насущно читать, а не почитать…


Примечания


*Исследователи маршрута сходятся в том, что, переправившись под Симбирском через Волгу, Пушкин проехал через Чувашский Калмаюр, Никольское на Большом Черемшане, Резаново, Бирлю, Мусорку, Еремкино, Старую Бинарадку, Красный Яр на Соку (последние четыре селения находятся на территории нынешней Самарской области). Еремкино, Старая Бинарадка были в 1833 году мордовскими деревнями, стояли на территории калмыцкого поселения. На территории нынешней Самарской области поэт проехал по почтовому тракту через станции Алексеевскую, Мочинскую, Фёдоровку, Борскую, Новинки, Мойскую.


**Из любимых фрагментов романа (и тоже не о любовной лирике): «В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошёл ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего денщика и объявил, что имеет до меня дело. «Что такое?» — спросил я с беспокойством. «Маленькая неприятность, — отвечал он, подавая мне бумагу. — Прочитай, что сейчас я получил». Я стал её читать: это был секретный приказ ко всем отдельным начальникам арестовать меня, где бы ни попался, и немедленно отправить под караулом в Казань в Следственную комиссию, учреждённую по делу Пугачева.

Бумага чуть не выпала из моих рук. «Делать нечего! — сказал Зурин. — Долг мой повиноваться приказу. Вероятно, слух о твоих дружеских путешествиях с Пугачевым как-нибудь да дошёл до правительства. Надеюсь, что дело не будет иметь никаких последствий и что ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и отправляйся»».


***Всегда было забавно, как Пушкина пытаются втиснуть в те или иные политические взгляды. Они есть у графа Толстого, разрастаясь до уровня манифеста. У дворянина Тургенева и неофита Достоевского, превращаясь в смертельный клинч. И у многих в русской литературе. Но не у Пушкина.

Характеристика героев Пушкина Непомнящим – «их не за что ухватить, это не вечно страдающие персонажи Достоевского, но и не тургеневские барышни» – о том, что никакого собирательного образа пушкинского персонажа не существует в принципе. Диапазон – от разбойника Хлопуши из шайки Пугачёва до милой Лизоньки Муромской.

Главное, что так сложно понять тем, кто тащит Пушкина под свои знамёна с партийной принадлежностью: Мир служит ему декорациями и топливом для творчества. Он должен создавать, пока жив, и даже имперский Петербург – средство, а не сердечная привязанность. А в Оренбург при создании «Капитанской дочки» Пушкин мчит по начинающемуся осеннему бездорожью не из симпатий к Емельяну Пугачёву и не для того, чтобы утвердить высшую правоту погасившей бунт монархии. Ему насущен сюжет с деталями. И визуально-географическое присутствие.

То, что Пугачёв выходит слишком человечным, а Екатерина – чересчур милосердной, не так важно. Гений имеет право вольно распоряжаться Историей и смотреть на политику лишь с позиций полезности для своего творчества. Если политика много веков утилитарно обращается с людьми, Пушкин отвечает ей ровно тем же.

Но несть числа тем, кто продолжает песочные споры о Пушкине – монархист, имперец, декабрист, либерал и так далее. То, что он не вписывается вот уже третью сотню лет в это анкетирование, вызывает недоумение в том мире, где литератор – это сначала имидж, принадлежность, политическая позиция и только затем – сами тексты. Мир этот с его иерархией глуповат, и Пушкин уж точно не хотел с ним соотноситься, исключая источник для литераторства. А льстивый фамильный портрет расскажет о нём ещё меньше, чем о Грибоедове – тот, по крайней мере, похож на настоящего дипломата, служащего Отечеству, а Пушкин – незнакомец смешанных кровей с философско-мечтательным взглядом.

«И ничего во всей природе благословить он не хотел». Слишком крупная фигура для того, чтобы изрекать от его имени любые политические манифесты.

(6 – 9 июня 2026 года)