Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 8

Графская доля Мусина-Пушкина

Глава 8. Осенний экспресс

Витте был абсолютно прав: Петербург действительно оказался ближе, чем казалось в Москве, и бесконечно дальше, чем можно было представить из сонного, провинциального Богородска.

Сентябрь тысяча восемьсот девяносто восьмого года выдался в Московской губернии сырым, гнилым и затяжным. Богородск, ещё летом утопавший в густом аромате цветущей липы, теперь сиротливо мок под монотонным, секущим дождём. Клязьма потемнела, вздулась от наплыва грязной нагорной воды и шумно лизала почерневшие сваи мостов у Глуховской мануфактуры. Огромные кирпичные трубы Морозовских фабрик, словно казенные часовые, по-прежнему подпирали свинцовое небо, но в самом уезде всё явственнее пахло скорым, неизбежным расставанием. Богородский узел, который двадцатишестилетний граф затягивал с такой безжалостной столыпинской прямотой, был завязан намертво. Купеческие миллионщики беззвучно и в срок платили по сметным векселям, земские школы открывали двери для крестьянских детей Васильевской волости, а в уездной больнице доктора Александрова завершалась побелка нового заразного покоя. Надобность в железной руке Предводителя здесь отпала — закон восторжествовал и превратился в рутину.

В Шанинском доме с самого утра стоял тот особенный, тревожный гул, который всегда сопутствует крушению обжитого быта. В зеркальном зале, где ещё зимой Мари примеряла тяжелый бальный шёлк перед Высочайшим выходом, теперь высились монументальные дубовые сундуки, окованные казенным железом, и пузатые кожаные баулы. Горничные, шурша крахмальными передниками, со слезами на глазах упаковывали фамильное шереметевское серебро и тончайший кузнецовский фарфор. Старый слуга Фёдор, ворча под нос старорежимные проклятия петербургским туманам, бережно укладывал в плетёные корзины детские вещи, пересыпая их сухой лавандой от моли. Двухлетний Ромка, совершенно не замечая суеты, с увлечением катал по опустевшему паркету колесо от сломанной игрушечной пролётки, то и дело натыкаясь на застывших посреди зала лакеев.

Владимир стоял у высокого окна своего кабинета, заложив руки за спину. На нём был строгий гражданский дорожный сюртук Министерства внутренних дел, лишенный всякого придворного блеска, но сидевший на его кавалергардской фигуре безупречно. В боковом кармане грел грудь плотный пакет с восковой печатью Министерства финансов — предписание за личной подписью Управляющего банками Эдуарда Васильевича Плеске. Документ гласил, что с двадцатого сентября текущего года коллежский асессор граф Мусин-Пушкин допускается к исполнению обязанностей Товарища управляющего Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками на годовой испытательный срок.

За дверью раздался сдержанный, робкий стук. В кабинет вошел исправник Панафидин. Его поношенная форменная шинель насквозь промокла, а на породистом лице выражалось глубокое, почтительное уныние. В руках исправник держал толстую папку, перевязанную суровой бечёвкой.

— Владимир Владимирович, извольте получить, — Панафидин перешёл на приглушённый полушёпот, словно боялся нарушить тишину Шанинского дома. — Финальный рапорт по делу смотрителя Колтыпина и ревизии Тюменного замка. Только что нарочным из Москвы пришло уведомление. Директор Департамента общей полиции Зволянский лично затребовал все следственные протоколы в Петербург. Ваша богородская инспекция, граф, произвела в министерстве эффект разорвавшейся бомбы. На Тверской шепчутся, что по вашим следам начнётся тотальная проверка всех уездных тюрем губернии.

Владимир повернулся к исправнику, обведя его своим чистым, ледяным тютчевским взглядом. На его лице не отразилось ни тени торжества — лишь привычное, глубокое хладнокровие.

— Благодарю вас, Панафидин. Оставьте бумаги на столе. Алексей Петрович Кисель-Загорянский примет уездное присутствие завтра в полдень. Проследите, чтобы купеческие квитанции Шибаева по попечительскому совету были внесены в общую земскую книгу до копейки. Я не хочу, чтобы после моего отъезда у Морозова или Елагина возникли иллюзии, будто закон имеет обратную силу.

— Слушаю, Ваше Сиятельство. Богородск вас не забудет, граф, — Панафидин низко, чинно поклонился, коснувшись пальцами эфеса сабли, и бесшумно вышел, оставив за собой тонкий запах мокрого сукна и табачного дыма.

Владимир подошёл к столу, на котором одиноко белел забытый томик Метерлинка, и на мгновение прикрыл глаза. Богородский этап его жизни, со всеми его мелкими уездными баталиями, яростными спорами в управе и купеческими взятками, уходил в прошлое. Впереди брезжила огромная, холодная, заваленная просроченными дворянскими векселями империя, которой на Адмиралтейской набережной управлял сухой прагматик Плеске и дьявольски умный Алексей Путилов под негласным надзором самого Витте.

Дверь на веранду мягко скрипнула, впустив в комнату сырой запах осеннего сада. Мари вошла медленно, бережно держа на руках десятимесячного Володю. Ноябрьский младенец за эти месяцы заметно окреп, округлился и теперь с сонным любопытством разглядывал пустые книжные полки кабинета. Сама Мари шла тяжело, её движения были исполнены особой, благородной грации — беременность будущей Варенькой уже заметно изменила её фигуру. Строгое, смуглое лицо восточной красоты казалось бледным и прозрачным в серых сумерках дождливого дня, но в глазах светилась та глубокая, наследственная воронцовская гордость, которую не могли сломить никакие петербургские интриги. Она знала, что её отец, граф Илларион Иванович, сейчас пакует вещи в своём министерском дворце, уступая место барону Фредериксу. Родовое крыло распадалось, и её муж шёл в огонь столичной канцелярии один.

Мари остановилась у стола и мягко посмотрела на Владимира.

— Лошади поданы, Володя. Фёдор говорит, что карета полностью уложена. На Клязьме Морозовские мануфактуры дали прощальный гудок — смена закончилась. Город провожает нас.

Владимир подошёл к жене, бережно, стараясь не прижать засыпающего маленького Володю, обнял её за плечи и поцеловал в холодный, пахнущий лавандой лоб. На раскрытой странице Метерлинка, которую Мари так и не успела спрятать в сундук, белела подчёркнутая карандашом строка: «Le plus heureux des hommes est celui, qui conna;t le mieux son bonheur» — «Самый счастливый из людей тот, кто лучше всех знает своё счастье». Они были счастливы здесь, в Шанинском доме, посреди этого хрупкого, уездного уюта, который они защитили своей волей. Но империя требовала иного.

— Осенний экспресс до Николаевского вокзала отходит в девять вечера, Мари, — тихо, но твёрдо произнёс Владимир, и его голос прозвучал над опустевшим кабинетом как чеканный приговор. — Плеске уже распорядился отвести нам казённую квартиру на Адмиралтейской, прямо над залами Управления банков. Нас ждёт Петербург. Там сейчас Путилов завален просроченными залогами родовитых помещиков, а Витте требует отчётов по крестьянским недоимкам. Пора выходить на главный перрон. Наш богородский оброк выполнен. Начинается оброк государственный.

Спустя полчаса тяжелая лакированная карета Мусиных-Пушкинских, разрезая колёсами глубокие привокзальные лужи, плавно подкатила к перрону. Паровоз Николаевской железной дороги уже глухо разводил пары, бросая в дождливое небо густые клубы белого пара и угольной гари. Богородск оставался позади, растворяясь в сыром сентябрьском тумане, а осенний экспресс уже был готов унести молодого графа и его семью навстречу новой, суровой и великой имперской игре.