Собеседники ч. 1

Каменный дом был построен полвека назад — крепкий, основательный, с широкими подоконниками и высокими потолками. Времена тогда были другие, но руки у строителей оказались золотые: дом и сейчас стоял ровно, ни трещинки, ни осадки. Внутри, правда, всё переделали заново: старую печь, что грела горницу в те годы, давно разобрали и вывезли — слишком громоздкая была, неэффективная. Теперь тепло давали тёплые полы, газовый котёл и саморегулирующиеся радиаторы, которые сами знали, когда включиться. Но каменные стены остались — массивные, надёжные, помнящие чужие голоса, дожди и метели полувековой давности.

В углу гостиной стоял раритетный сундук — тёмного дуба, с коваными углами и потускневшей от времени бронзовой накладкой на крышке. Его никто не открывал уже много лет: внутри лежали старые фотографии, выцветшие поддёвки, детские игрушки — всё, что осталось от людей, живших в этом доме прежде. Василиса не выбросила сундук. Он казался ей памятником, молчаливым свидетелем чужих радостей и горестей.  Гераклид иногда сидел на нём, поджав ноги, и гладил потёртое дерево ладонью. «Хорошие были люди, — бормотал он. — Добрые. Не забывай их».

Василиса любила эту странную смесь: современную технику, спрятанную за крепким камнем, и эту живую память — сундук, половики, деревянные стеклопакеты на окнах, которые сохранили и тепло, и уют, и вид на сад. Датчики освещения включались мягко, когда она входила в комнату, но при этом в канделябрах иногда горели живые свечи. Тёплый пол соседствовал с половиками, сотканными теми, чьи фотографии лежали в сундуке. Голосовой ассистент знал, когда подать кофе, а когда — молча убрать звук, потому что писательница думает. Кондиционеры не гудели, а шептали. И вся эта техника была встроена так искусно, что глаз её не замечал — только уют и комфорт, словно сам воздух знал своё дело.

Гераклид поначалу ворчал — дом-то не старинный, всего полвека, да ещё каменный, не деревянный. «Камень — он холодный, — бормотал он. — Душа в нём не живёт». Но сундук  его успокаивал. «Память есть, — говорил он. — Значит, дом живой». Со временем и домовой  привык к автоматике. Даже полюбил, что в подвале больше не сыро, а на чердаке вентиляция вытягивает пыль. «Прогресс, — хмыкал он. — Но главное, чтобы душа дома осталась. А она осталась. И в сундуке, и в тебе, хозяйка».

Вот и сегодня Василиса отложила гусиное перо, которое любила рассматривать, прежде чем начать сочинять что-то,  и посмотрела на экран ноутбука. На сайте, где она вела литературный дневник, накопилось несколько новых сообщений. Люди — разные, незнакомые, но каждый со своим взглядом на мир. Она перечитывала их уже второй час, и голова шла кругом.

— Ты бы чаю выпила, — раздалось откуда-то издалека.

Домовой как обычно сидел на сундуке, поджав ноги, и появлялся тогда, когда мысли Василисы начинали петлять.

— Чай  потом, — ответила она, не оборачиваясь. — Я сейчас о вещах думаю, которые очищают человека, снимают с него всё наносное.

— Интересно, — усмехнулся Гераклид. — Рассказывай.

— Понимаешь, на сайте ко мне приходят разные люди. Один — по стилю письма очень прямой, рубленый, афористичный. Пишет коротко, как приказы. «Это так». «Это не так». Делит людей на "стойких" и "визжащих". Ищет правду через личный опыт, не через книжки. Как и я, кстати. Но его стиль — декларации, категоричность. А я — аналитик, мне нужны нюансы, я всё спрашиваю «а что, если иначе?».

— И что тебя в нём привлекает? — спросил Гераклид.

— Он искренний. И чувствует — раньше, чем думает, - это как лошадь перед телегой, а не наоборот. У него есть тезис: «Перед каждым словом, проникающим в разум и сердце,  вначале возникает искреннее чувство». Это поле для диалога. Мы оба не хотим жить в готовых ответах. Он рубит узлы, я распутываю. Но цель одна — снять с человека поверхностное, наносное, «шелуху».

Василиса взяла кружку с чаем, который Гераклид каким-то образом всё-таки поставил рядом.

— А есть другие? — спросил домовой.

— Есть те, кто вызывает отторжение. Жертвы «диктатуры интеллекта». Всё просчитывают, раскладывают по полочкам, но живую реальность, интуицию, телесный опыт игнорируют. И этим «консервируют» себя заживо. И другим мешают. Или «человек-футляры» — добровольно заперли себя в мегаполисах. У них всё автоматизировано, всё просчитано — а души нет.  Живут в офисах, оторванные от земли, от дома как пространства подлинности.
— Сурово ты, — заметил Гераклид.

— Я пытаюсь не делить людей на «своих — чужих». Я вижу  весь спектр человеческого разнообразия.  От полной автоматизированности до подлинной цельности. Мой идеал — человек, осознающий свою культурную многослойность, способный к рефлексии и при этом укоренённый в реальной жизни. Дом, природа, чувства. Синтез разума и тела.

Она отпила чай.

— Я ищу тех, кто способен к «разумным чувствам». Кто не глушит эмоции рассудком и не отдаётся слепым порывам, а проживает все моменты осознанно. Такие люди понимают условность искусства и жизни. Не требуют прямолинейных ответов, способны играть смыслами, видеть парадоксы.

— И много таких на твоём сайте? — хмыкнул Гераклид.

— Мало. Очень мало. — Василиса вздохнула. — Большинство плывут по течению, принимают готовые ответы от массовой культуры, от идеологий, от государства. Не задают себе вопросов о смысле жизни, о своей идентичности. Я не хочу быть такой. Я выбираю постоянный поиск.

Гераклид слез с сундука, подошёл к окну.

— А этот, твой «рубленый», — он про патриотизм с тобой говорил?

— Говорил. Для него патриотизм — это базовая идентичность, броня. А для меня — проблема и проект. Новый русский ещё только должен сложиться. Мы приобрели тяжёлый опыт, позволили анархии под маской свободы развалить страну. Теперь убираем мусор — всё, что отупляет и разлагает, включая диванный пивной патриотизм. Но я не могу принимать готовые ответы короткими рублеными фразами. Мне нужен анализ.

— И долго ты анализировать будешь?

— Пока не разберусь  до конца, и не пойму, — ответила она. — Но мы с ним оба — экзистенциальные мыслители. Для нас жизнь не дана как факт, а задана как вопрос. И мы отвечаем поступками.

Василиса помолчала и добавила:

— Знаешь, что ещё? Я ценю в людях способность гибко менять взгляды и признавать ошибки. Это не слабость, а сила. И связь с природой, и способность к реальному созиданию. Мы все — архитекторы собственной жизни и суровые критики всего, что мешает человеку быть по-настоящему живым.

— Знаешь,  сайт этот твой — он как сундук, — вдруг сказал Гераклид. — В сундуке память о тех, кто жил до тебя. А на сайте — люди, с которыми ты сейчас. Разные. И каждый со своим корнем.

Василиса улыбнулась.

— Пожалуй. Только вот, к примеру, вишнёвый сад за окном — он про обновление. Каждые семь-восемь лет старые, покрывающиеся грибком стволы приходится вырубать,  чтобы очистить место для новой  поросли.  От прежних остаются только корни,  - старые, а деревья на них вырастут молодые. Так и люди — можно убрать, сменить всё, кроме корня. Но если корень живой.

— А твой рубленый — какой у него корень? — спросил домовой.

— Стойкий, — ответила Василиса. — Как у дуба. И я к нему присматриваюсь. Мы оба ищем родственные души-философов, которые с разных сторон бьют в одну цель.

Она взяла перо и открыла чистый лист.

— Напишу ему. Прямо сейчас. Без петляний.

— Только не перестарайся. Человек без «шелухи» — это не голая кость. Это живое — донёсся уже из темноты голос Гераклида.

Василиса обернулась, но домовой уже растворился. Только тень метнулась по стене, и сундук чуть скрипнул.

Она посмотрела на экран и перечитала последние сообщения. Перебрала  мысленно всех, кто ей писал — запутанных, закрытых, ищущих. На себя — вечно анализирующую, вечно сомневающуюся.

И начала писать о главном — о том, что роднит людей, которые умеют чувствовать разумно и думать чувствуя. О том, что разные способы быть людьми равновелики. О том, что настоящий разговор начинается там, где кончается желание переделать другого под себя.

Она писала легко. Словно отсекала, как скульптор, всё лишнее.

А за окном вишнёвый сад уже тихо ронял лепестки на крыльцо.