Собеседники ч. 2

Василиса почти не спала уже третью ночь подряд. Не от бессонницы — от переполненности. На сайте, где она вела литературный дневник, после первой же истории про дом и сундук хлынул поток откликов. Люди писали, спорили, благодарили, признавались в странных вещах. Она открывала каждое сообщение, как старый конверт — осторожно, чуть дыша.

— Ты бы хоть свечи погасила, — проворчал Гераклид, возникая из-под стола с вязаной кофтой через плечо. — Накинь. Похолодало. Третий час ночи. Кривая твоей усталости уже не вниз идёт, а в штопор закручивается.

— Как знакомо, — усмехнулась Василиса, не отрываясь от экрана. — Ты сам-то, откуда знаешь про кривые усталости?

— Жил с инженерами в пятидесятых, — отмахнулся домовой. — Они графики на стенах чертили. Я запоминал. Ты лучше скажи — что там опять?

Она откинулась на спинку кожанного компьютерного кресла и подтянула колени к подбородку. На столе остывал очередной чай.

— Понимаешь, один человек написал  мне в рецензии: «Вам удалось сплести воедино,  в одну нить мягкое фэнтези, психологию, философию — да так, что читать интересно и хочется продолжения». И я вдруг поняла: это ведь и есть моё ремесло. Я не просто истории рассказываю. Я нити плету, как кружевница, - «коклюшками - смыслами».

— Ну, плели кружево и раньше, — пожал плечами Гераклид. — Сундук вон свидетель.

— А другой рецензент написал иначе. Коротко, почти безразлично: «Холодная ясность. Этот текст хочется перечитывать не ради сюжета, а ради ощущения чистоты мысли — той горькой, зрелой ясности, которая приходит лишь после того, как умеешь прощать без иллюзий».

Гераклид присвистнул.

— Это уже не просто читатель. Это диагност.

— Да, — кивнула Василиса. — Их много теперь, рецензентов. Разных. Я их теперь в уме различаю по типам.

Она поднялась, прошла к окну. За стеклом вишнёвый сад чернел в ночи, только редкие мелкие, как град, лепестки белели на газоне.

— Хочешь, расскажу про каждого? — спросила она, не оборачиваясь.

— Рассказывай, — донёсся голос Гераклида с сундука.

— Первый тип — я называю его «Читатель-эмпат». Он ищет не сюжета, а ощущения. Ему важно соЧУВСТВОВАТЬ.

Она подошла к ноутбуку и открыла одно из писем.

— Вот, послушай. Женщина написала: «Большое теплое спасибо! От души желаю, чтоб в Вашей жизни всегда присутствовала теплая эмоциональная грелочка, которая греет вне времени и расстояния».

Гераклид хмыкнул.

— Это она тебе?

— Мне. И ещё: «Вы навсегда в списке избранных, всегда — с зелёной галочкой. И да… Вишня была красной!»

— Какая заботливая, — заметил домовой. — Такие и дом в порядок приведут, и суп сварят, и в душу не полезут без спроса.

— Да, они — хранители тепла. В их письмах всегда есть место для ободрения. Они пишут: «Мне очень понравилось ваше произведение "Запятая и точка". Я всё поняла».
Им не нужно объяснять сложное — они чувствуют сами. Они знают, что люди разные, но физиология чувств едина, поэтому взаимопонимание возможно. Такие дарят «грелочку». Бесценные люди. Они понимают,  что я  -  как та, красная, ещё не спелая, не созревшая вишня.

Василиса помолчала.

— Один из них сказал про меня: «Вы — доктор человеческих душ. Прямо как тот искусственный суперпсихолог, который, не видя физиономии, считывает невербальные сигналы собеседника: чем он дышит, его знания, мораль, этику — и делает заключение». Представляешь? Для них я — доктор. А  ведь это они для меня — живая вода.

— И много таких? — спросил Гераклид.

— Достаточно, чтобы не сойти с ума от одиночества. Они — моя зелёная галочка, вешка на трудном пути..

— А кто ещё?

— Есть другой тип — «Философ-одиночка». Он пишет: «Я сам теряю ориентиры. Живём в сказках».

— Это тот, грустный?

— Не то чтобы грустный. Трезвый.  Их много здесь. Один из них написал длинное сообщение. Вот послушай: «При всём количестве друзей и знакомых человек, в сущности, одинок — он не может выразить свой личный опыт даже любимому человеку. Между нашими внутренними "Я" — перегородка опыта чувств. Передавать можем только словесную информацию. А как она отзовётся — вопрос».

Гераклид задумался.

— Это он про ваши разговоры с читателями?

— И про любые разговоры. Он точно подметил: мы всегда за перегородкой. Я могу написать самые точные слова, но как они отзовутся в душе другого — тайна. И всё же он не отчаивается. Он считает, что сочувствие и взаимопонимание возможны, потому что физиология чувств у всех едина.

— Мудрый мужик, — кивнул домовой. — Но тяжёлый. С ним поговоришь — сам начнёшь одиночество своё испытывать.

— Ему и поговорить-то не с кем, он сам признаётся: «Я теряю ориентиры». Такие люди редко пишут первыми. Но если пишут — это драгоценность. Они не ищут развлечения, они ищут родственную душу. Другого философа-одиночку.

Василиса поставила чашку.

— Знаешь, что он ещё сказал? «Все люди различны, двух одинаковых нет. Но при всём при этом физиология одна, и она как основа для формирования чувств едина. Потому и возможны сочувствие и взаимопонимание». Вот где надежда прячется. Не в сказках, а только в телесной общности.

— Ты бы ему ответила? — спросил Гераклид.

— Уже ответила. Сказала: «Да, так получается, что телесное у людей на первом месте, а духовное вторично. Потому и безгрешных нет. В падении есть своя горькая правда и боль. Но называть падение "взлётом" — это не ошибка заблудшей души. Это соблазнение». Он понял.

— А третий тип?

— Третий — «Ценитель формы», — Василиса перелистнула страницу на экране. — Их легко узнать по языку. Они пишут вычурно, смакуя слоги.

— Как это? — не понял Гераклид.

— Например: «На струнах парадокса слышится мне Ваше собственное "Я" в уникальной гомофонии сего не ноктюрна, а симфонии, причем, с отражением особого Вашего замысла, как "композитора"...»

Домовой поморщился.

— Это по-русски?

— Это по-русски, но очень нарядно. Такие читатели восхищаются не столько смыслом, сколько тем, как слова лежат на странице.
Или вот в ответ на мою рецензию один человек написал: «После такого детального, грамотного и философского разбора текста захотелось прочитать и оригинал».

— И что, приятно?

— И да, и нет. С одной стороны, лестно, когда твой слог называют «литературным кунг-фу». С другой — я сама, похоже,  становлюсь одной из тех, кто пытается филигранно обработать текст. Ценители формы иногда забывают о сердце текста. Им важнее, как я подобрала метафору, чем то,  что эта метафора значит для меня.
Гераклид усмехнулся.

— Одна женщина даже предложила мне сотрудничество в журнале: «Думаю, что ваш слог, стиль украсили бы любое издание». Я отказалась. Не потому, что гордая. Просто я не хочу писать «на злобу дня» и чтобы мои писательские нити резали под формат журнальной полосы.

— А этот, который про оригинал, он что ещё писал?

— Он про одиночество рассуждал. И про словесную «перегородку» между людьми. И завершил: «Да, вы правы». Ценители формы часто бывают умнейшими людьми. Просто они любят текст как ювелирное изделие. Им важно, чтобы каждая грань блестела.

Гераклид почесал затылок.

— И такие твоей душе тоже нужны?

— Нужны. Они напоминают мне, что ремесло тоже важно. Что без формы содержание рассыпается. Но они не греют. Они — как лампа дневного света: ровно, ярко, но без тепла.

— А четвёртый? — спросил домовой.

— Четвёртый — опасный, — голос Василисы стал тише. — «Оппонент-провокатор».

Гераклид насторожился.

— Тот, про «цветущий сад»?

— Да. Он пытается назвать падение «взлётом». Соблазняет других, утопив их в выгребной яме, скрытой в зарослях цветущего сада. Пишет красиво, но фальшиво. Я такого сразу вижу. Он не ошибается — он намеренно искажает реальность.

— Приводи пример, — попросил домовой.

Василиса открыла одно из сообщений.

— Вот он пишет: «В падении есть своя правда, своя горькая правда и боль. Но кто сказал, что нельзя назвать падение полётом? Это лишь вопрос перспективы».

— А ты что ответила?

— Я ответила: «Никогда не называйте  падение взлётом. Это граница между ошибкой и намеренным развращением души. Ошибаться могут все. Но сознательно утопить другого в грязи, прикрываясь красивыми словами, — это не творчество. Это насилие».

Гераклид молчал. Потом спросил:

— И что он?

— Он не ответил. Такие не любят, когда им противоречат.  Они ищут слабых, неуверенных, тех, кто согласится, что чёрное — это белое в подходящем освещении. Моя задача — предупредить других.

— Поэтому ты и пишешь? — догадался домовой.

— Поэтому в том числе. Провокатор — это вызов. Он заставляет меня проверять каждое своё слово: не соблазняю ли я ненароком? не манипулирую ли? Получается, что с ним я становлюсь чище.

Василиса закрыла окно с этим письмом.

— Но долго держать его рядом нельзя. Он высасывает силы.

— Заблокировала бы сразу, — буркнул Гераклид.

— Нельзя. Иногда именно в споре с провокатором рождается истина. Он — как ржавчина на лезвии. Если лезвие хорошее, ржавчина его только закалит. Если плохое — сожрёт.

— А твоё лезвие?

— Моё — как вишнёвая веточка, — улыбнулась Василиса. — Гнётся, но не ломается.

— А пятый тип? — спросил Гераклид, когда в комнате повисла тишина. — Ты сказала — пять. Первые четыре — читатели. Пятый — кто?

Василиса долго молчала. Потом подошла к сундуку, провела рукой по потускневшей бронзе.

— Пятый — это… я сама. Писательница. Та, кто соединяет.

— Соединяет что?

— Всё и всех. Эмпатов и одиночек, ценителей и провокаторов. Сказку и реальность. Вишнёвый сад и каменные стены. Я как тот самый мостик — между людьми, между их перегородками, между их одиночествами.

Она села на край сундука, поближе к Гераклиту.

— Знаешь, что самое трудное? Не писать. А удерживать равновесие. Не скатиться в слащавость для эмпатов, не замёрзнуть с философами в бесконечности, не заиграться с  ценителями формы и изящного словца и не поддаться провокаторам. Быть собой — той, кто слышит всех, но остаётся в себе.

— А вишня? — спросил Гераклид. — Ты говорила, что всё начинается с «вишня была красной».

— Да. Это как пароль к самой себе. Когда я пишу сложный диалог или распутываю чужую боль в письме, я останавливаюсь и спрашиваю: а вишня останется красной неспелой или вызреет, потемнеет и сделается бордовой? Была ли он вообще, этот чеховский вишневый сад? Если да — я на правильном пути. Если я забуду про реальность — значит, уйду в абстракции, в схемы, в борьбу с провокаторами и… потеряюсь, потеряю себя. Значит, пора вернуться к началу.

Гераклид встал, подошёл к окну.

— А тот, «рубленый», из первой твоей истории? Он к какому типу?

— Он особенный. Он — как я. Писатель. Я ж тебе уже говорила -  он рубит узлы, а я распутываю. Мы оба ищем. Мы родственные души, - философы, которые с разных сторон видят одну цель. С ним у нас свой разговор. Без типажей.

— Ты ему написала?

— Написала. Спросила: «Как можно объяснить так умно, но так понятно?» Он ответил: «Только если сам живёшь в сказке, но помнишь, где у неё корни».

— Это он про вишню? — уточнил домовой.

— И про вишню тоже. И про дом. И про сундук. И про нас с тобой.

Василиса подошла к ноутбуку и начала печатать.

Гераклид заглянул через плечо.

— Это кому?

— В первую очередь себе — чтобы не забыть, зачем я всё это делаю. Чтобы потом было что вспомнить.

Ночь спустилась на каменный дом. Свет погас.

Гераклид уже растворился в темноте, но напоследок донёсся его шёпот:

— Ты там с провокатором аккуратней. Он может красиво говорить про «цветущий сад». А под ним — яма. Ты же сама знаешь.

— Знаю, — ответила Василиса, не оборачиваясь. — Потому и пишу. Чтобы мостик перекинуть. Не петлю, а мостик. Из иллюзий — к живой вишне в моём саду.

Она дописала последнее письмо и посмотрела в окно.

Первый луч солнца коснулся лепестков. Сад стоял тихий, влажный, настоящий.

Красной вишне ещё только предстояло  вызреть.

Конец второй части.