Книга первая. Комикс про то, чего не было

Книга первая


Комикс про то, чего не было…


Пролог


Немая ведьма


Никто так и не понял, за каким Дьяволом она сюда приехала. То есть понятно – зачем: рожать своего ребёнка. Но почему именно сюда – в эту дыру? Вся из себя такая гордая и неприступная… Нет, правда, что бы ей было не поехать в Ершалаим? Или вовсе перебраться куда-нибудь за границу. Скажем, в Грецию. Она же явно не из простых. Там и приличные врачи имеются. А здесь – только старая повитуха. Да и та вечно пьяная. Грязь кругом. И эти тупые рожи!…
И ведь не похоже, чтобы она от кого-то пряталась. Или чего-нибудь стеснялась. Ходила на рынок с высоко поднятой головой. В своих шикарных платьях. И в бриллиантах! Словно издеваясь. Словно плевать она на всех хотела. Это с пузом-то! Да без мужа. – Шлюха!…
Оно, конечно, можно было её порасспросить… Впрочем, нет, сделать это было решительно невозможно. Пробовали. И ощущение такое, будто она тебя или не слышит, или не понимает. Как будто ты перед ней – никто, пыль под ногами, и она тебя, подлое ничтожество, знать не желает. Ещё бы корону на себя надела, дрянь такая!…
Потом и вот ещё как подумали: а вдруг ведьма – глухая? Проверяли. Хлопали у неё за спиной в ладоши. И громко лаяли. Тут двое умеют. Очень уж натурально у них получается. Так вот: она ни разу не обернулась, но всякий раз вздрагивала. Значит не глухая. А может тогда немая? – Да тоже вроде нет. Уже когда родила, люди слышали, как она в своей жалкой халупе, купленной за три серебряные римские монетки, напевала что-то своему заморышу. Слов разобрать было нельзя, но пела она ему явно что-то приятное. И незнакомое. Значит, просто не желала ни с кем разговаривать. Она ведь даже и на рынке никому ничего не говорила. Просто показывала пальцем на то или на это, не торгуясь, оставляла на прилавке медную монетку, забирала свою покупку и молча с ней уходила.
Деньги и драгоценности закончились, когда она уже родила. Всё продала. За бесценок. Даже свои платья! Но и тогда не пошла наниматься на работу, полы там мести или колосья в поле подбирать. Чем питалась – неведомо, однако, не жаловалась. Она вообще никогда и ни на что не жаловалась. Вот ведь – дрянь в самом деле! Нельзя же так!! На рынке стали поговаривать, что эдак ведьма и с голоду помереть может. Или щенка своего уморит. Но еду на порог ей не клали. А с какой, спрашивается, стати, если она такая?…
У раввина всё-таки однажды спросили – как с ведьмой поступить, если ситуация дойдёт до края. Но тот ничего не сказал. Ему тогда уже ни до чего было. Потому что из Ершалаима пришла бумага: Каифа переводил его в другой город. В настоящий, который больше Магдалы! На повышение, значит, его первосвященник отправлял. Ну и, понятно, этот дурень до смерти перепугался, потому что раввин из него был никакой. Ну совсем же никчемный! Да он и сам это понимал. Почему, собственно, и испугался. Магдальцы, понятно, тоже растерялись: – кого ж к ним теперь взамен пришлют? Какого? – Хуже ведь, кажется, уже и быть не может…


Когда ведьминому ребёнку исполнился год и он начал ходить, она каждый вечер брала его за руку и выходила с ним на улицу. Только шли они почему-то не на площадь, куда ходят все нормальные люди, а к недостроенной римлянами водонапорной башне. Туда, где город заканчивается. И подолгу там стояли. Всё на дорогу она смотрела, словно ждала, что кто-нибудь из Ершалаима или откуда-нибудь ещё за ними приедет, досыта их накормит, выкупит обратно все её платья вместе с драгоценностями и увезёт их отсюда в красивую жизнь. В которой она родилась. Да только никто к ним не ехал. Они тогда ещё что-то ели. А потом их как-то невидно стало. Песни, правда, своему ребёнку она по вечерам ещё пела. Люди ходили слушать.
Так почему всё-таки ведьма выбрала именно эту дыру? Очень уж это интересовало горожан. – Стоп, а почему сразу – дыра? Тут ведь и площадь есть. Ничего так себе – большая площадь. И синагога имеется. Вполне себе нормальная синагога. Договорились всем обществом, чтобы на эту площадь скотину не пускать, хотя козлы, конечно, туда и сейчас ещё забредают. Им ведь не объяснишь, козлам. Зато здесь – на площади – кипарисы растут! Невысокие правда. Но целых пять штук их тут растёт! А потом, есть ещё озеро… Так почему же дыра? – Да потому что – дыра! Мерзкая и вонючая. Сонное болото! И, когда изящная ножка молчаливой аристократки ступила в это немытое убожество, горожанам всё стало ясно. И про себя, и про свою затрапезную Магдалу.


В общем, немую здесь не любили. Ещё и за то, что она этого не замечала. За это – в особенности. Попытались было даже её затравить. Слова неприличные ей вслед кричали. И помои ей под дверь выливали. Но у ведьмы неожиданно появился защитник в лице нового раввина, присланного из Ершалаима, отличавшегося, надо сказать, весьма суровым нравом. В подпитии этот грубиян мог не только крепким словом кого угодно образумить, хотя бы и самого градоначальника (не говоря уж о простых горожанах), но даже и палку в руки взять. Так что его не только уважали, а ещё и побаивались. При этом уважали его не за одну лишь свирепость: решительно все в городе знали, почему он здесь оказался. Как и немая гордячка он был тут белой вороной, но вороной совершенно иного рода. Если про неё никто ничего хорошего сказать не мог, то самый последний забулдыга в Магдале знал и страшно гордился тем, что их новый раввин, вчера ещё будучи членом синедриона, в пух и прах разругался с Каифой, за что и был сослал первосвященником в эту дыру.
Ершалаим, синедрион, первосвященник… – да сами эти слова для магдальцев звучали волшебно! Они, эти слова, были прекрасными, возвышенными и ужасно от них далёкими – как Луна. Поссориться с Каифой в глазах местного обывателя было всё равно, что подраться с царём. Ну, не подраться, конечно, а, например, сказать Ироду что-нибудь обидное. Что, может быть, и так многие думали, но чего сказать ему вслух, понятно, не смел никто. То есть это было великим подвигом, на который способен только человек значительный. И то обстоятельство, что этот пьяница чуть что хватался за палку и, вообще, обращался с магдальцами как со скотами, с которыми иначе нельзя, только подтверждало, что рядом с этими ничтожествами поселился высокообразованный и безусловно благородный человек. Небожитель короче. И что дышать с ним одним воздухом для всех этих беспросветных тупиц – большая честь и радость. Подарок, одним словом.
В общем, Иосифом действительно гордились. Чистая правда! Вот только непонятно было, с какой стати такой выдающийся и, можно сказать, высокодуховный человек взялся покровительствовать якобы немой нищенке, но спросить его об этом, понятно, никто не осмелился. И за меньшую вольность палкой приходилось получать. В конце концов, могут же у человека быть свои резоны: она молода и красива, а главное – одна и с ребёнком. То есть никому такая не нужна. Ну и он тоже одинокий, без жены. И тоже с маленьким сыном. К тому же не старый ещё. Пьёт, правда… А ей кого хотелось бы? – Принца, что ли?!… Собственно, так все и подумали.
Немного странным показалось лишь то, что, приехав в Магдалу, Иосиф тут же начал расспрашивать про женщину со светлыми волосами, словно заранее знал о её существовании. Она тогда уже две недели из дому не выходила. За водой разве что. И совсем худая стала. Как смерть. Откуда он мог о ней знать? – Да ниоткуда! Она во всяком случае его не знала. И уж точно не его она ждала.
Постучав в дверь её халупы, Иосиф ещё с улицы заговорил с ней по-гречески. То есть говорил он, а она молчала. Люди потом рассказывали, что ведьма сама открыла ему дверь. И впустила его.
Войдя в дом, Иосиф мгновенно оценил ситуацию, однако, удивления или сочувствия не выказал, а вместо этого принялся рассказывать про себя. Про то, что у него недавно умерла жена. Что в быту он беспомощен. Что Каифа – сволочь, а он, Иосиф, глубоко несчастен. И всё такое прочее. Она молча стояла и слушала его. Кажется, даже понимала его. Да точно – всё она понимала! Ведь, когда он попросил её помочь с сыном, ну и там по дому… Нет, не прислуживать, конечно, а просто поддержать хозяйство… То есть побыть его домоправительницей… Ну, разве что ещё на рынок когда сходить… Словом, не дать ему с сыном пропасть. И тут немая вдруг кивнула. Согласилась, значит.
Проку от неё было немного, потому как делать она ничего не умела. Ни готовить, ни стирать, ни даже пол толком подмести. Поэтому пришлось ей в помощь нанять полоумную стряпуху. Как бы то ни было, но на рынок ведьма всегда ходила сама. И в доме Иосифа стало как-то по-человечески. Даже почти уютно. А куда ей было деваться? Она по-своему была даже благодарна ему. Годовалого сына ведь надо было чем-то кормить. А сил у неё тогда уже совсем мало осталось.
Платил ей Иосиф немного, но платил. Причём регулярно. К этому, собственно, всё его покровительство и свелось. Ну разве что тот кретин, что умел красиво лаять, однажды схлопотал палкой по голове, в результате чего больше не лаял. И все остальные перестали звать её ведьмой. По той же самой причине. Крепкая у него была палка. В общем, Иосиф приехал вовремя. Ну, или почти вовремя. По крайней мере она не от голода померла.
Примерно за полгода до смерти немая, отправляясь в дом раввина, стала брать с собой сына. Чтобы не бегать туда-сюда. Совсем уж тяжело ей было. Иногда они даже и обедали вместе. Вчетвером. Но никакой личной жизни там у них не случилось. Точно! Узнали бы. К тому же она ведь и с Иосифом не разговаривала. Только сына его, Михаэля, иногда гладила по голове и говорила ему всякие незнакомые слова. Наверное, ласковые. И глаза у неё при этом делались мокрые. Словно бы она и с ним тоже прощалась. Словно бы она уже всё наперёд про себя знала. Но чтобы заплакать – не было такого. Никогда! Даже когда умирать стала. А ведь ужасно мучилась. С животом у неё что-то случилось. Никто не знает – что. Повитуха только руками развела. Сказала, что не слыхала про такую болезнь. За три дня сгорела, бедняжка. Ну и хорошо, что не долго мучилась.
А может она просто сумасшедшей была, ведь и её сын заговорил только через два года после её смерти? Когда ему исполнилось четыре. Его поначалу даже за идиота принимали. И опасались, что, если он не помрёт в младенчестве, потому как уж больно хилым рос, каким-то прозрачным, у него непременно должна будет развиться эпилепсия. Почему эпилепсия? – Никто сказать не мог. Но ждали именно чего-то подобного. Может потому, что мальчишка всегда носил на голове белую тряпку и смотрел на людей как-то странно? Как будто он на них не глазами смотрел. Словно бы он вовсе и не людей в них видел, а что-то такое, чего больше никто видеть не мог. Хотя, при чём здесь тряпка? Нет, эпилепсии у него не обнаружилось. Мигрени и довольно жестокие с ним случались, причём регулярно, но эта напасть поразила его значительно позже, – уже после того, как он свалился с дерева и ударился головой о камень.


Похоронив немую за общественные деньги, Иосиф сделал нечто такое, после чего в Магдале его зауважали ещё больше: он слабоумного сына той гордячки взял жить в свой дом. Ел мальчишка мало и одежды носил только те, из которых вырастал Михаэль, но всё равно ведь расходы на него были. Так что нечего говорить: хорошее дело Иосиф сделал, божеское. Вот только никто не знал того, что раввин был не так уж в этом деле и бескорыстен. За день до его спешного отъезда или, проще говоря, изгнания из Ершалаима, к нему на улице подошёл незнакомец, сунул ему в руку пакет и как сквозь землю провалился. К письму, в котором содержалась просьба присмотреть за одинокой светловолосой женщиной, плохо говорящей на арамейском и проживающей как раз в том самом городке, в который ему предписано завтра ехать, прилагалась большая римская монета – золотой ауреус, к слову сказать, в пересчёте на шекели составлявший чуть не полугодовое жалование раввина. В письме ещё говорилось, что точно такую же монету раввин, если окажет покровительство вышеупомянутой особе и при этом сохранит тайну, будет получать ежегодно, а через десять лет или даже раньше того Каифа его помилует. То есть Иосиф сможет вернуться в Ершалаим: на первосвященника будет оказано необходимое давление.
Через год, когда синеглазая уже умерла, Иосиф и в самом деле получил очередной ауреус. Непонятно от кого и не особенно его ожидая, потому что покровительствовать ему было, собственно, уже некому. Решил, что на этот раз ему заплатили за мальчишку. Увы, тот ауреус оказался последним. Очевидно, где-то там прознали, что женщина умерла. Раввин, конечно, расстроился. Потому как третий ауреус он уже ждал. То есть очень на него надеялся. Деньги ведь и в самом деле немаленькие. Ну и про возвращение в Ершалаим, на которое ему недвусмысленно намекали, стало быть, приходилось теперь забыть… Мальчишку, однако, он от себя не прогнал. Может потому, что к нему привязался Михаэль. Ровесники всё-таки…


А в Магдале примерно в то же самое время, когда Иосиф понял, что второй ауреус стал последним приветом из Ершалаима, объявился ещё один вдовец и тоже с ребёнком – девочкой, с которым раввин на удивление быстро сошёлся. Причин для их сближения было несколько. Во-первых, Сир оказался вторым человеком в Магдале, который читал греческие книжки. Их у него было целых три штуки. То есть у Иосифа появился достойный и, главное, высокообразованный собеседник.
Во-вторых, будучи хоть и не крупным, но достаточно успешным виноторговцем, Сир, растрогавшись благородством раввина в отношении полоумного сироты, самостоятельно, то есть без всяких на то намёков, вызвался стать спонсором мальчишки, –
– Только так, чтобы об этом никто не узнал, –
оговорил он своё условие и, хотя ауреусами не сыпал, материальную помощь оказывал раввину весьма ощутимую.
В-третьих, вино, которым торговал Сир, Иосифу очень даже нравилось, тем более что доставалось оно ему абсолютно даром.
И, наконец, чтобы торговля не умерла, Сиру необходимо было с кем-то оставлять свою маленькую дочку. Не мотаться же ему с такой обузой по близким и не очень близким городкам и деревням, ведя бесконечные переговоры с производителями и покупателями его замечательного товара…

________________________________________


Давай, ты будешь меня любить до самой смерти.


Мария заметно волновалась, когда Сир впервые привёл её в дом Иосифа – знакомиться. Самого раввина она почему-то не испугалась, чем и купила его. Деловито вскарабкалась к нему на колени, ткнулась носом в его щёку, что, по всей видимости, означало поцелуй, быстро слезла и в тот же миг забыла о его существовании. Волновалась она потому, что не только с раввином, как предупредил Сир, ей предстояло тут встретиться. И что эти мальчишки на целый год старше неё. Вот их-то появления она и страшилась. Платьице всё время поправляла. А эти дураки всё не шли и не шли. Потому что убежали купаться на озеро, а потом ещё и рыбу вздумали в нём ловить! Главное, если бы они действительно хоть что-нибудь поймали…
Настал момент, когда Мария не выдержала, некрасиво скривилась и, если бы Сир не шлёпнул её по заду, точно разревелась бы. Но вот, наконец, они ввалились… Мария сразу вся сделалась красная, сильно вспотела, захотела убежать, но ноги почему-то перестали её слушаться. Сама не помнила, как она подошла на этих чужих ногах к мальчишкам и обоим по очереди ткнулась носом в щёки. Сначала тому, что был с белой тряпкой на голове, – он ближе стоял, – а потом Михаэлю. И тогда уже потеть дети стали втроём. Чуть позже Мария всё-таки расплакалась, но сейчас уже никто не может вспомнить, по какому поводу. В тот день она не произнесла ни слова.
А через неделю рот Марии уже не закрывался, и Сир со спокойным сердцем мог уезжать по своим коммерческим делам. Случалось, он и по три дня не возвращался в Магдалу. И тогда Мария становилась хозяйкой в доме Иосифа. Этот микроскопический клоп на тоненьких ножках командовал здесь решительно всеми, даже самим раввином. Слабоумный с белой тряпкой на голове как бешеный носился с метлой по дому, дуром гоняя пыль, отчего трудно становилось дышать. И унять его было совершенно невозможно. Михаэль отвечал за огонь и к нему лучше было не приближаться. Иосиф, у которого Мария отбирала деньги, чтобы он не купил вина, бывал посылаем ею на рынок с наказом – с пустыми руками не возвращаться. А сама она раздавала ценные указания придурковатой поварихе, обучая её искусству готовить обед из ничего. Ну, или почти из ничего: с рынка ведь Иосиф всё-таки что-то приносил. Не ему – Марии, за её звонкий смех и лучистые, огромные как плошки зелёные глаза магдальцы охотно передавали через Иосифа продукты. Без денег. Кто что. Потому что к ним в город пришла радость.
Когда Сир возвращался в Магдалу из своих бесконечных поездок и забирал девочку, в доме раввина наступала противная тишина и делать ничего не хотелось. Михаэль выдерживал не более часа. С решительным лицом он являлся к отцу, который из последних сил делал вид, что читает кого-то из умных греков, минуту пыхтел, привлекая к себе внимание, а потом говорил: – “Ты как хочешь, а мы пошли.” Светловолосый с тряпкой на голове уже маялся за воротами с метлой в руках. Иосиф “сердился” на сына, топал на него ногами, громко жаловался на то, что вечно ему мешают работать, но при этом почему-то уже оказывался одетым. И даже в сандалиях. Через несколько минут дом Сира наполнялся шумной и радостной суетой: один поднимал облака пыли, другой всё вокруг себя поджигал, грозя спалить дом, девчонка орала и топала ногами на повариху, которая искренне не понимала, на кого она всё-таки работает за такую мизерную плату, на которую совершенно невозможно прожить, если не начать воровать, а взрослые следили за тем, чтобы никто здесь не пострадал. Ну и как могли помогали поварихе. То есть старались ей не сильно мешать.
После ужина Иосиф и Сир обыкновенно ставили на огонь медный чан с водой, малышей отпускали погулять и выпивали по маленькому бокальчику. Или по два. Через час, уже несколько умиротворённые, они отправлялись на поиски детей. А найдя, уговорами и подзатыльниками возвращали их домой, после чего орущую и хохочущую троицу без особых церемоний раздевали и швыряли в огромную деревянную бочку, стоявшую во дворе, где в подогретой воде уже плавал ни на что не похожий кораблик с настоящим шёлковым парусом, и… напрочь про детей забывали. В их сердцах поселялся покой, а на стол уже открыто выставлялся кувшин с вином. Писклявый голосок Марии, рассказывавшей очередную, только что придуманную ею историю, давал понять, что бандиты где-то рядом и что с ними всё в порядке. Случалось, глубокой ночью Иосиф и Сир, прикончив третий, а то и четвертый кувшин, спохватывались и, спотыкаясь, бежали к остывшей бочке. А малыши давно уже вповалку спали в кровати Марии, укрывшись её одеялом. Сиру даже пришлось со временем купить одеяло побольше.
Кстати, с этой бочкой связано одно весьма примечательное событие. Как-то раз, увлекшись, Михаэль, решивший тот кораблик потопить, чему Мария и светловолосый отчаянно сопротивлялись, чуть не утопил саму девчонку. Нечаянно, конечно же! И вот тут железной рукой (Михаэль так потом всем и рассказывал – именно что железной) ни слова за свою жизнь не произнёсший молчун взял сына раввина за горло и на чистейшем арамейском произнёс, жутко спокойно глядя ему куда-то сквозь глаза: – “Не смей оби-жать Принцессу, плебей!”.
Михаэль, предводитель местной мелковозрастной шпаны, в свои четыре с половиной года уже знал семь взрослых ругательств, из которых два были страшно неприличными. Слово же “плебей” он услыхал впервые, а потому не обиделся. Да и некогда ему было обижаться, когда тут такое! Михаэль этого слова толком ведь и не запомнил. Как ошпаренный, он выскочил из бочки и как был – голый побежал в дом, вопя на всю Магдалу: – “Заговорил! Он заговорил!!…”. Иосиф не сразу сумел выбраться из-за стола, так что первым у бочки оказался Сир. Он был весь красный и какой-то странно растрёпанный… 
– Что, правда?, – обратился он не то к мальчишке, не то к дочери. – Скажи мне что-нибудь.
– Меня зовут Ав. А ты что бы хотел про себя услышать?, –
ответил ему светловолосый по-гречески, от чего Сир опешил и растерянно забормотал тоже по-гречески, пытаясь не смотреть в бездонные голубые омуты: –
– Ну, не знаю… Чего хочу?… Ну, чтобы я пил вино, – захотел он отшутиться, – скажем… с римским императором… А при этом ещё и умер страшно богатым.
Сказал всё это, виновато улыбнулся, понимая, что сказал глупость, но мальчишка вполне серьёзно ему ответил: –
– Случится по-твоему: ты умрёшь страшно богатым, – при этом показалось, что голос Ава как-то странно изменился, – а перед этим ты будешь пить вино с римским императором. Только какая тебе в том радость?…
Голова Сира закружилась. Обеими руками он ухватился за бочку, чтобы не упасть, и стал проклинать себя за то, что выпил слишком много молодого красного вина.
Вот тут и подоспел Иосиф. Вдвоём они вытащили из воды потерявшего сознание мальчишку и осторожно отнесли его на кровать Марии. Глубокой ночью, когда Михаэль видел уже седьмой сон, Мария подползла к светловолосому, неподвижно лежавшему на спине с закрытыми глазами, ткнулась носом в его щёку, немного посопела и прошептала ему в ухо:
– Давай, ты будешь меня любить до самой смерти, – подумала немного и добавила: – А я тебя, – и снова ткнулась носом в его щёку.
– Давай, – вдруг услышала она, страшно испугалась, быстро отползла, спряталась за Михаэлем и долго потом не могла заснуть…

________________________________________


– Нет, ну точно, говорю тебе, она сумасшедшая была, – почему-то возмущался Иосиф.
– Почему же сразу сумасшедшая? – сопротивлялся Сир, пытаясь защитить женщину, которую он никогда не видел. И, как обычно, говорили они меж собой по-гречески.
– А где ты видел, чтобы ребёнка месяцем называли?!
– Каким ещё месяцем?
– Да июлем ведь она мальчишку назвала!, – кипятился Иосиф.
– Каким ещё июлем?
– Ну ты чего?! Ав по-арамейски – июль.
– Ну, июль, так июль, давай ещё выпьем.
– Давай!
– За её здоровье.
– Дурак, она ведь умерла!
– Да-да, конечно!, – спохватился Сир. – Ну, тогда за его здоровье…
– Давай, – согласился Иосиф. – За Ава!
– За Ава, – подхватил Сир, – Вот как бывает… А что, правда ведь она красивая была…
– Очень. И глаза!…
– Что глаза?
– Я таких раньше не видел. Серые…
– Синие, – тихо поправил его Сир.
Утром Мария сделала вид, что ночью ничего не было. Ав – тоже.
С тех пор её все и стали звать Принцессой. А с теми, кто не хотел её так звать, Михаэль дрался до крови.

________________________________________

 
Часть первая


Элазаровцы едут


Огромный раскалённый желток решил уже окончательно утонуть в Тиверийском озере, когда из синагоги на площадь повалил народ – распаренный и красномордый, словно из бани. Покидали магдальцы дом молитвы чрезвычайно довольные тем, что их, наконец-то, из него выпустили. Мыслями они уже давно были со своими близкими, ведь только в самых бедных домах сегодня не жарили ягнёнка. Выбравшихся на улицу было подозрительно много, гораздо больше, чем обычно. А всё потому, что накануне отпраздновали четырнадцатилетие Михаэля, и всех удивил Иосиф, который, должно быть стесняясь Марии, ни с кем за весь вечер не подрался и даже не поругался. Как следствие почти все его вчерашние гости явились сегодня к нему в синагогу. – Своего рода поощрение. Он этого даже не ожидал.
А ведь на вчерашний праздник Михаэля никто специально зван не был. Но почему-то горожанам в нужный час “совершенно случайно” пришло в головы прогуливаться именно рядом с домом Иосифа. И при этом все как один они оказались нарядно одетыми.
– Эй там!, – кричала каждому проходившему мимо Мария, – ну-ка быстро за стол! Сколько тебя можно ждать? –
И “случайный” прохожий, обласканный её волшебным взглядом, извиняясь “что без подарка, потому как он не знал”, в следующий миг оказывался сидящим на скамейке рядом с миской жареной рыбы и чашей вина в руке. Соседи, так те и вовсе пришли со своими скамейками. Чего уж там! Не к Иосифу, заметим, все они шли, – к Принцессе.
Отказать в чём-либо Марии было делом совершенно невозможным. Если позвала, значит придётся повиноваться. Никуда ты не денешься. Да никто и не пробовал ей отказывать. Спрашивается, в чём секрет её гипноза? – Это особая тема: просто таких, как Мария, на свете больше нет. Ну, может быть, в большом городе и попадётся одна-две сумасшедшие, которые смотрят на первого встречного как на родного им человека, но в Магдале о таких раньше не слыхали. И потом она – не сумасшедшая. Разве придёт в голову спрашивать сумасшедшую:
– Как там Сир, не купил ещё себе новую бочку? – Давно ведь ищет…
К тому же она не боится воды, и вообще ты можешь к ней прикоснуться, дать ей финик или посмотреть на её неправильно растущий зуб, когда она тебе засмеется. И она ведь даже не говорит, что всех любит. Вон Иосиф только и делает, что про любовь твердит, а палка ему тогда зачем? И вроде ничего она тебе не обещает, а так на душе делается легко, словно ты в парном молоке искупался или шекель на дороге нашёл. Такая вот в Магдале завелась замечательная колдунья.
Мария всю ночь простояла у печки и нажарила много рыбы. А Сир припас две большие амфоры вина. И ещё она напекла сладких лепёшек. Еле донесли корзины с провизией. Да, много было еды. А много – это сколько? Иосиф недоумевал, поглядывая на незваных гостей, жадно уплетающих приготовленные девушкой вкусности, и всё гадал – когда же еда закончится? Принесённого его друзьями могло хватить на десять, ну пусть на пятнадцать человек. Самое большее – на двадцать! Но их же сюда приволоклось… – Господи, а сколько их в самом деле было?! – Иосиф принялся считать и на пятидесятом сбился. При том что еда всё не кончалась. Ав уже пятый кувшин из амфоры наливает, а она всё не пустеет! Вторая так и вовсе пока не тронута. Кстати, а сколько в амфору влезает кувшинов? – Три? – Самое большее – четыре. Но точно не пять! А главное, никого не интересует, откуда что берётся! Уж пьяные все стали…


Так вот, вышли сегодня эти беззастенчивые дармоеды из синагоги, довольные и разомлевшие и вдруг… – Кто сказал – “Элазаровцы едут”? – Никто вроде ничего не говорил. – Ну как же не говорил, когда… – А чего тогда рожи у всех такие встревоженные сделались? – В общем, вроде как действительно никто ничего не сказал. Но почему-то всем вдруг подумалось… А те, у кого были дочери, быстро побежали домой. Всякие нехорошие вещи ведь уже случались. Короче, девчонок надо бы прятать…
Кто-то же ещё вернулся в синагогу. Там у входа как раз на такой случай особые палки хранятся. И на каждой из них намотана жёлтая тряпка. Если с такими флагами встречать Воинов Элазара, то те понимают, что их в городе любят и за особенную святость уважают. Тогда, может быть, сильно грабить местных они не будут. В общем, настроение у оставшихся на площади испортилось. А уйти теперь уже нельзя: только хуже будет. Иосиф, увидев, что стали разбирать палки с жёлтыми тряпками, тоже разнервничался. Терпеть он этих Мучеников Элазара не мог. И даже вслух про них говорил плохое. Ну, ему, наверное, можно. Раввина поди не тронут. Ведь они все вроде как за Бога. За одного и того же. Не должны во всяком случае тронуть. Хотя…

________________________________________


Колесница первосвященника.


Только высохшие старики, которым уже ничего не надо, да разве что грудные младенцы в Магдале не слыхали про колесницу первосвященника, подаренную ему позапрошлым летом римским императором. Это диковинное сооружение, потрясавшее очевидцев своими циклопическими размерами и напоминавшее собой уже даже не карету, а плывущий по пустыне корабль, не просто обсуждали, о нём горячо спорили. Случалось, взрослые люди, отцы уважаемых семейств из-за этого роскошного дворца, путешествующего не на четырёх, а аж на шести исполинских колесах начинали даже ругаться, чаще всего когда пускались в бессмысленные рассуждения о том, подобает ли первосвященнику принимать столь драгоценные дары от поработителя. Добро бы ещё это было подношение от Ирода, – какой ни есть, а всё-таки свой царь, – но не от римлянина же в конце концов!
Высокому градусу благородного патриотического возмущения горожан, однако, мешали перейти взрывоопасную критическую отметку два веских обстоятельства: во-первых, в Магдале решительно все были в курсе, что первосвященник в подаренной Августом карете никогда сам не ездил и сыну своему не позволял, эксплуатируя это чудо заморской техники лишь в особых случаях. Исключительно в качестве парадного аксессуара. Или, по-другому говоря, в представительских целях. К примеру, минувшей осенью именно в этом шикарном поезде на встречу с Иродом прибыл враждебно настроенный по отношению к римлянам Архелай – царь Каппадокии. Со своим поваром и четырьмя советниками. А через неделю, без советников, но зато с женой и её дочерью отправился из Ершалаима домой ещё менее надёжный друг цезаря – парфянский царь Артабан. Что в столице делали эти два царя и правители ещё четырёх других государств – неизвестно. О чём они разговаривали с Иродом – большая тайна. Может и ни о чём. А просто так встречались. И пили себе вино. Но весь Израиль радовался, чувствуя себя не последним царством на этом свете, раз такие люди к ним сюда ездят.
Во-вторых, первосвященник нашёл в себе смелость уже дважды отказать Валерию Грату – прокуратору Иудеи, просившему у него взаймы эту диковинную игрушку на весьма соблазнительных условиях, в первый раз, чтобы прокатить в ней консула с супругой, прибывших к нему в гости из Рима, а во второй – проконсула империи, инспектировавшего восточные провинции. Тот приехал без жены, но Каифа всё равно упёрся и свою колесницу не дал! Что, конечно же, евреям было приятно узнать.
В общем, разговоры об этом шедевре эллинских мастеров, которые при другом раскладе могли бы завершиться в Магдале вовсе даже не миром, начали постепенно терять свой накал и благополучно спустились из опасных сфер политики в область сугубо техническую. Что местному градоначальнику было, разумеется, только на руку. Немного странными, правда, казались глубокомысленные рассуждения горожан относительно того, почему именно такого размера, а не меньшего были изваяны четыре задних колеса, а также предположения, из чего сделаны неубиваемые ободья этих вращающихся колоссов. Ещё глупее звучали фантазии местных кузнецов (к которым почему-то прислушивались) относительно того, что, вот если бы колеса обтянуть ремнями из овечьей кожи, а не буйволиной шкурой, то ход у колесницы был бы куда мягче.
И уж совсем нелепыми являлись гадания обывателей насчёт того, скольких пассажиров колесница в себя вмещает и какое количество лошадей в неё следует запрягать, чтобы не испытывать неудобств в пути, к примеру, чтобы она могла ехать с горы и в гору с одинаковой скоростью. Странными, если не сказать грубее, все эти дурацкие дебаты являлись потому, что никто из горожан этой проклятой колесницы в глаза не видел. В самом деле, – где Ершалаим, а где Магдала!

________________________________________


У людей, стоявших на площади, начали сдавать нервы.
Иосиф, боявшийся подойти к окошку, схватился за метлу и, проклиная куда-то запропастившегося Ава, святой обязанностью которого было выметать шелуху подсолнечника и хлебные крошки из-под лавок после каждой его проповеди, начал остервенело гонять пыль по синагоге. А с юга из-за холмов на Магдалу поползла огромная, грозно сверкавшая золотой чешуей, змея. Какое-то время её живой настойчивый зигзаг молча искал в долине путь к городу. Потом послышались отдалённые раскаты грома. Кто-то в толпе выразил надежду, что “может быть мимо проедут?”, но сочувственного отклика этот кто-то не нашёл. Потому как проехать мимо было просто невозможно. Это знали все. Другой дороги элементарно не было. И тогда палки с жёлтыми тряпками магдальцы подняли высоко над головами. А на их лицах… Нет, лучше бы они не пытались изображать радость…
Клубящееся песчаное облако съело почти достроенную водонапорную башню, находившуюся в каких-то двух шагах от Магдалы.
– Точно, двадцать всадников, не меньше, –
срывающимся голосом проинформировал онемевшую от ужаса толпу какой-то прыщавый умник и при этом громко закашлялся, чтобы не показаться уж слишком испуганным.
– Какие двадцать? Да их тут человек сто скачет! –
возразил ему чей-то возмущённый гадостный тенорок, на последнем слове сорвавшийся в фальцет.
О ягнёнке забыли. Послышался далёкий детский плач, и вдруг настала зловещая тишина, как будто молния уже располосовала небо, а гром решил помедлить, нагнетая ужас: – из-за поворота показались грозные лошадиные силуэты. Ещё мгновение… Ещё одно… И вот, словно прорвало плотину: раздался оглушительный грохот копыт.
– Брусчатка, – прокомментировал происходящее какой-то очередной идиот, – что прошлым летом положили. А я так думаю, лучше бы рынок в порядок привели, – и, слава Богу, заткнулся, потому как и в его голосе уже послышались рыдающие нотки. Казалось, ещё немного и этот недоумок расплачется.
Величественная колесница первосвященника, мягко распоров испуганный бумажный воздух, вплыла на площадь, странным образом уменьшив её размеры, описала красивую дугу и, не сломав ни одного из чудом прижившихся в этом раскалённом каменном аду пять дохлых кипарисов, застыла перед синагогой. Что любопытно, до момента полной остановки слышно было только цоканье лошадиных копыт. Сама же карета двигалась бесшумно. Точнее с тихим шелестом, словно бы она катилась по мокрому песку или по ковру из осенних листьев. – Вот именно: – шкуры на ободьях! И ведь это ещё не всё: карета была снабжена тормозами! Кто из жителей Магдалы видел прежде такое? Кто вообще слышал это умное и ужасно красивое слово – “тормоза”?!
Спохватившийся градоначальник выхватил у окаменевших знаменосцев палки с жёлтыми тряпками и бросился с ними в синагогу. Что он крикнул Иосифу – неизвестно, но только раввин уже не мог остановиться и продолжил размахивать метлой. Похоже, Иосиф вообще не услышал градоначальника. Ну не был он храбрецом! И что теперь?…
Накрывший площадь и быстрой волной сбежавший вниз по мгновенно заполнившейся зеваками улице стон восхищения стал заслуженным аплодисментом вознице, показавшему себя большим мастером. Но не на него все сейчас смотрели: потрясённые горожане не могли оторвать глаз от прекрасного исполинского жука, принесённого случайным ветром в их убогий серый мир из какой-то сказочной страны, расцвеченной огнями вечного праздника. И, как будто так и надо, как будто сказав себе, что всё в порядке, что здесь живут точно такие же люди, что и в Ершалаиме или даже Риме, заблудившееся гигантское насекомое спрятало под брюхо свои лапки и мирно уснуло прямо на дороге. Как будто действительно ничего особенного не случилось.
А ведь случилось! Ещё как случилось!! Причём мозги обывателю взорвала даже не сама карета с её гигантскими колесами, которая, казалось, сейчас продавит мостовую из-за непомерной тяжести вылитого на неё настоящего золота, хищными жирными щупальцами сдавившего выточенное из красного дерева её драгоценное тело. Гипнотический эффект вызвали живые участники картины, а именно: восемь высоченных вороных коней, запряжённых четырьмя парами – одна за другой, которым не доставало лишь крыльев, чтобы взлететь. И невообразимых габаритов возница. Чтобы правдиво описать участников сказочного действа, развернувшегося перед глазами онемевших жителей Магдалы, понадобилось бы, наверное, множество слов, но, если всё же попробовать обойтись каким-то одним, то этим словом было бы даже не “громадное”, а скорее “волшебное”. Вот именно – волшебное!
Никто уже не вспоминал про элазаровцев. Толпа остолбенело пожирала глазами то, чего не может быть, как если бы чья-то тёплая рука легла на её, толпы, усталый затылок, запустила ласково шевелящиеся пальцы в мокрые от жары волосы и, погружая в сладкое оцепенение, принялась с чуть слышным хрустом небольно ломать её представление о возможном. При этом неожиданно замолчали не только собаки, но, странным образом, стих даже ветер. И мало-помалу недавний, оказавшийся, к счастью, напрасным страх вытеснило совсем иное, но столь же, впрочем, беззащитное чувство, какое мы испытываем в театре, когда гасят нарисованное на потолке солнце и на сцену выходят каменные великаны разыгрывать перед нами, притихшими муравьями, свои величественные мистерии, которые мы опасливо, боясь нечаянно быть раздавленными, подсматриваем и в которых по причине нашей ничтожности даже не помышляем участвовать. Лошади, – ладно, Бог с ними, слыхали про зверя и побольше, – слон называется, – но возница! Нет, ну в самом деле, где первосвященник умудрился отыскать двухметрового израильтянина?!…
И тут случилось невероятное. То, что всех окончательно добило. Задняя часть кареты ожила и разломилась. Две пыльные скульптуры рогатых гигантов, одетые во что-то мохнатое, неуклюже спустились на землю и, неторопливо обойдя экипаж с разных сторон, складно встроились в очередную каменную композицию, центром которой служила миниатюрная краснодеревая дверца, из-под которой начали медленно выползать ступени.
Даже у тех, кому не посчастливилось занять места поближе, финал представления вызвал головокружение. Без шуток! Обмороков, правда, отмечено не было, но, говорят, таковые нередко случаются с теми, кто, по неосторожности проникает в запретное и нос к носу сталкивается со стражем внутреннего Ершалаимского храма. И только через некоторое время понимают, что рядом с ними находится не изваяние, не гранитная глыба, а живой человек. Причём его двухметровый рост – это ещё не всё. Парализующее, совершенно убийственное воздействие на психику производит внешность этого древнего экспоната. И ведь нельзя при этом сказать, что он страшен. Это слово здесь вообще как-то обессмысливается. Или, к примеру, что он ненастоящий. Нет, конечно же, он и настоящий, и живой. Просто это существо, учуяв тепло нашего дыхания, просыпается и, разбивая прозрачное стёклышко эфемерной придуманной защиты, проникает в нашу расслабленную неподготовленность из другого тысячелетия. Из уже чужого нам мира. Из сказки, в которой богатыри на равных боролись с богами. Из того мифа, в который ни один нормальный человек поверить просто не в состоянии. И вот, этот безмолвный исполин в одно мгновение переносит нас в непостижимо далёкое, туда, где, если и дышат, то уже не нашим, а каким-то другим – густым, бирюзовым и очень вкусным воздухом. А если кто там и умирает, то ведь тоже не по-настоящему. Не навсегда. То есть мы оказываемся в том, чего больше нет. И было ли когда? – А вот в том-то и фокус, что в этой ситуации многое становится возможным. Очень многое! Ведь есть же он, этот грозный страж! Вон он стоит… в твоём сне…
Что интересно, покрашенный благородной патиной осколок невозможной древности – отнюдь не трухлявая декорация. И на его могучее тело не просто так надеты грубые звериные шкуры и почерневшие от времени железа. Был же случай, когда подгулявшие римские легионеры забрались в храм, чего делать им, конечно, не стоило… В действительности имела место досадная ошибка, которую, будь на то добрая воля, можно было бы выдать за неудачную шутку, ну или в крайнем случае за хулиганство. Но не преступление же! – Злого точно никто не замышлял. Солдаты просто не приняли во внимание тот факт, что в Риме и Ершалаиме люди по-разному относятся к своим святыням. Откуда они могли знать, что здесь до сих пор многое воспринимается всерьёз? Так, кстати, потом и объясняли прокуратору. Когда обе стороны старались замять скандал. Да, потом, когда, увы, было уже слишком поздно…
Так вот, пьяные солдаты, отворив никогда не запирающуюся дверь, шумно ввалились в храм и, запалив факелы, стали подниматься по скользким от жертвенной крови ступеням туда, куда ходить, вообще-то говоря, не позволено никому. При этом, чувствуя себя в полной безопасности, они шутили и громко смеялись. Ещё бы, – их было четырнадцать и все они были с оружием! Им было весело. А он стоял наверху один. Охраняя в полумраке дыхание тысячелетий. В этом своём доисторическом камуфляже. Со старомодным и фантастически неудобным мечом в руке, который раз в семь тяжелее римского. Таким особо не помашешь. Хорошо, если вообще его поднимешь.
Допотопное старьё, списанный театральный реквизит. Казалось бы… Легионеры ведь его даже не сразу и заметили. Приняли поначалу за статую. А чем дело кончилось? – Когда ночью разъярённый Валерий Грат примчался в Ершалаим, намереваясь разъяснить первосвященнику, кто на этой земле хозяин и кто здесь может безнаказанно убивать римских солдат, а кто нет, его подвели к храму и показали, кто именно и, главное, чем превратил четырнадцать его доблестных рубак, выигравших вместе с ним десятки сражений, в мелкий винегрет. Стража сильно поранили, но он был жив. Сидел на нижней ступеньке лестницы, опершись обеими руками на меч, который, однако, он с удивительной лёгкостью поднял, когда римлянин приблизился к нему, чтобы получше его разглядеть. В общем, прокуратор вынужден был принести Каифе извинения…
Звали того стража Гавриил.

________________________________________


Страшный гость.


Молодой человек, который вошёл в синагогу и приветливо, словно старому знакомому, кивнул ополоумевшему от ужаса раввину, с такой страстью выметавшему из-под лавок хлебные крошки, словно гнал оттуда чертей, вовсе не был гигантом. Не был он, впрочем, и карликом. Если кому интересно, то испачканного запёкшейся кровью зловещего чёрного плаща, под которым так удобно прятать отвратительные орудия убийства, на нём также не было. Ну а раз плаща на нём не было, стало быть, не было на его голове и капюшона, скрывающего лицо. Открытое у него было лицо, чего там вокруг да около ходить! При этом он же ещё и улыбался.
Что ещё можно добавить? – Что внешность вошедшего совершенно не уродовали жуткие шрамы. Не в том смысле, что они ему шли, придавая веса и мужественности, а в том, что никаких шрамов на его лице просто не было. Зато нос у него был и вполне себе правильной формы, с чуть заметной горбинкой, какой можно видеть у греков, но чаще у римлян. И находился этот нос на том самом месте, где ему и положено быть. В общем, обыкновенное, можно даже сказать симпатичное лицо отлично себя чувствующего тридцатилетнего мужчины. Да, и уж коль начали, – на его левой руке любой без труда насчитал бы пять пальцев. Иосиф, кстати, так и сделал. Успел… В общем, пальцев на его левой руке было ровно столько, сколько им и полагается быть, а не четыре, как у вора, и, – что особенно важно, – не шесть, как у врагов рода человеческого, помеченных дьявольской печатью! А что творилось с его правой рукой? – Да и с правой тоже был полный порядок.
Пожалуй, всё. Ах да, коль скоро зашла речь о пальцах, нельзя не сказать, что ногти на них были чистые и аккуратно подстриженные. Если это кому-нибудь пригодится… А что, собственно, плохого в чистых ногтях и в том, что вошедший улыбался? Ведь улыбаться у него получалось естественно и даже вполне искренне…
Чтобы закрыть тему, добавим, и это, пожалуй, действительно будет уже последним пунктом: незнакомец был спокоен. Ни намёка на раздражение или агрессию. Как-то даже чересчур, вызывающе спокоен, как не бывает, что, надо полагать, и добило раввина, с чего, судя по всему, всё и началось. Хотя, кто знает, с чего это Иосиф сегодня “поплыл”, ведь за метлу он схватился, когда испуганные горожане прибежали к нему в синагогу за палками с жёлтыми тряпками, то есть намного раньше.
Как бы то ни было, вошедший не пытался клеить на свою физиономию маску дебильного простодушия и лживой благорасположенности к человеку, которого он видел впервые, как не притворяется нацелившийся на банк абсолютно уверенный в себе игрок в компании случайных карточных партнёров, что он до потери сознания, как какой-нибудь полоумный король Лир, верит всем словно своим родным детям, поскольку в случае чего и ввалит доморощенному шулеру так, что мало не покажется. Нет, тот, кто, войдя в синагогу, и, пусть ногой, но всё же достаточно аккуратно, то есть без грохота притворил за собой дверь, не лицедействовал. Он, как уже было сказано, был просто спокоен, вот и всё. Как если бы на улице его ждала римская когорта охраны или денег у него дома (в подвале) лежит больше, чем у царицы Савской. Он был спокоен до такой степени, что, кажется, немного даже заскучал. Без особого любопытства разглядывая начинавшего терять сознание Иосифа, он несколько секунд боролся с собой, потом всё же не утерпел, сладко, хрустнув костями, потянулся и заразительно, во всю пасть зевнул, притом что усталым или заспанным он не выглядел.
– Чего зеваешь, идиот, если ты не устал?!, –
остервенело рявкнул засевший в затылке раввина кто-то пушистый с железными когтями, после чего этот кто-то ещё немного поёрзал и начал нервно чесаться за ухом задней лапой. –
– Я вот устал как собака и спать хочу, а и то не зеваю!… –


Это, конечно, было ошибкой, – что раввин не спохватился. Обычно, заслышав вкрадчивый и почему-то всегда заикающийся, способный кого угодно довести до холодного пота шёпот накатывающего безумия или просто уличив себя в том, что опять, без всякой причины он испугался невидимой и скорее всего несуществующей опасности, Иосифу, умудрённому не столько одиночеством, сколько, парадокс, именно этой своей поистине феноменальной трусливостью, удавалось правильно, а главное, вовремя считывать знаки.
– Пусть ты Его и не видишь, –
сказал себе однажды склонный к избыточному пафосу и экзальтации раввин, которого Каифа прилюдно обзывал павлином и одновременно – ещё один парадокс – упрекал в холодности и чуть ли не в недостатке веры, –
– да, ты Его не видишь, потому что тебя, болвана, не добудишься, но как же здорово, что Тот, Кто не умеет ошибаться, всё ещё помнит о тебе и зачем-то заботится о том, чтобы ты не превратился в засохшее дерево! Ну а кто же, как не Он, чтобы ты, трусливое ничтожество, не проспал до смерти, посылает тебе все эти приглашения? Именно приглашения! Да ещё же так удачно подгадывает моменты, когда ты оказываешься в состоянии их прочесть.
Непонятно, когда и с чего Иосиф стал разговаривать так, словно ему в голову поселили безнадёжного недоумка и навязали над ним – вроде бы неглупым человеком – опёку? Возможно, так легче было снимать замки с одному лишь ему видимых дверей…
Когда раввину удавалось прочесть послание, на его темя горячими, со зрелую грушу величиной каплями начинал стекать покой, которого он и попросить не смел, а с душой происходили всякие волшебные превращения. К примеру, он начинал стыдиться своего пьянства и непонятно кому даже обещал исправиться. Делался тихим и глупо радостным, как будто в его спину по самую рукоятку всадили кривой египетский нож и жить ему осталось одно мгновение. Как будто перед ним вдруг раскрывалась вечность. Он застенчиво улыбался, словно мать пообещала простить ему разбитую чашку, если он больше не будет носиться по дому как сумасшедший. И при этом он переживал блаженное, ни с чем не сравнимое чувство близости… С кем? Неужели?!… Как будто рядом… Совсем близко!… Слева? – Нет, сейчас уже сверху… Теперь по волосам… А вот и за спиной… Отовсюду… Берёт тебя за руку!…
А страх? – Какой ещё страх? Страх чего – безумия? Или, может быть, смерти? Ну и где он теперь, этот страх? – Нет его больше! Ясно же, что его, тот смешной страх, посылали Иосифу не затем, чтобы его испугать. А в самом деле, чего можно теперь бояться, когда собственная судьба начинает волновать его не сильнее страданий измочаленного пальмового веника, от которого осталось одно название и который давно пора выбросить?
Так вот, сегодня Иосиф, которого старейшины синедриона некогда почитали за умнейшего книжника, не сумел остановиться. Он просто не успел этого сделать. И эта маленькая ошибка открыла двери другим, гораздо большим страхам, сделав раввина совершенно перед ними беспомощным. В наказание за невнимательность у него была отнята память о том, что открылось ему уже в юношестве: – что, втравливаясь в драку, ты обречён проиграть, поскольку сладить можно только с тем, что ещё не началось. Чего пока нет. Или это Каифа ему сказал? – Может и Каифа. Но Иосиф верил, что эту умную мысль придумал он сам. В конце концов Каифа – сволочь, а он, Иосиф, – хороший! Не может плохой человек придумать хорошую вещь.
Совершив первую ошибку, Иосиф, естественно, остановиться уже не мог и, глупея прямо на глазах, принялся искать причину приключившейся с ним беды. Цепляясь за логику, которая больше пригождается на базаре, и при этом невероятно гордясь тем, что ещё может что-то соображать, он начал даже не с сегодняшнего вечера, а со вчерашнего, увы, не замечая того, что любой шаг только уводил его от комнаты, в которой нет стен и бессмысленных желаний, просыпаясь в которой, ты видишь только то, с чем не можешь не согласиться. Потому что всё это устроил ты сам! Всё, что когда-то происходило и что произойдёт в будущем. Придумал, поместив мир на своей ладони…
– Может я как-то неправильно вёл себя вчера с гостями?, – задался несвоевременным вопросом Иосиф. – Может я не так этих ослов рассадил? Так их же всех звала и рассаживала Мария… Да и не затем они явились ко мне, чтобы поздравить Михаэля, а чтобы эта ненормальная дала каждому из них искупаться в её глазах. Бездельники. Дармоеды! Сволочи!! Что они могут дать ей взамен?! Выпьют ведь её всю, как паук выпивает муху. А потом ещё и проклинать станут…
Он мысленно заглядывал в лица своих вчерашних гостей, пытаясь отыскать среди них того, кого мог нечаянно обидеть взглядом или словом, наивно полагая, что в этом заключается причина кошмара, в который вогнал его улыбчивый незнакомец.
– А ведь и в самом деле полгорода вчера ко мне пришло! Пришлось даже скамейки от соседей тащить, чтобы всех рассадить. Четырнадцать лет – не шутка. Уже совсем взрослым мальчик стал… Да нет, вроде как всё хорошо вчера прошло. Главное, вина на всех хватило. Только вот зачем Михаэль бредит этими дурацкими Мучениками? Сына - элазаровца мне только не хватало…
Иосиф какое-то время ещё припоминал, кому и что он говорил, и, конечно, не заметил, как перешагнул точку невозврата, окончательно увязнув в паутине…

________________________________________


Не люблю, когда меня жалеют.


Нет, ничего предосудительного в своём поведении на вчерашнем празднике Иосиф не нашёл. Всё было просто здорово, – вкусно, шумно и весело. Вот только захмелевшие под конец гости напрочь позабыли, в чью именно честь устраивалось торжество. Но так ли это важно? Принцесса, за отсутствием других женщин в домах раввина и Сира, – раньше хоть полоумная повариха была, – по обыкновению взвалила на свои хрупкие плечи почётную и вместе с тем чрезвычайно хлопотную обязанность быть хозяйкой стола, с которой она, как всегда, прекрасно справилась. Можно даже сказать, с удовольствием с ней справилась. Вот именно, – с удовольствием! А что плохого в том, чтобы испытывать удовольствие от того, что тебя, а не кого-то другого желают видеть распорядительницей пира, тем более что с этой взрослой ролью ты справляешься лучше многих? Кому ж не понравится быть в центре внимания? Если, конечно, ты этого стоишь. И наконец, у кого повернётся язык сказать, что у Михаэля или его отца часть положенного им внимания Мария коварно украла? Что она сидела во главе стола и радостно всеми командовала не по праву. Ведь это она нажарила рыбы, испекла целую гору медовых лепёшек и приготовила множество других вкусностей! Да она всю ночь не спала, и они с отцом еле дотащили корзины до дома Иосифа!
– Всё-таки Сир продаёт лучшее вино в округе. А может и во всей Галилее, – даже сейчас, в эту страшную минуту, не мог не вспомнить добрым словом своего друга благодарный раввин. – Где ещё такое найдёшь? И ведь как много его принёс! Даже осталось…
Так вот, Марии, зачинщице и предводительнице всех потешных безобразий в Магдале действительно нравилось быть руководительницей чего бы то ни было. (Одно её требование позволить девочкам посещать синагогу чего стоило. Это же неслыханно! До самого Ершалаима дошло. Но ведь в итоге разрешили! В порядке исключения. Сам Каифа, – этот подлый гад!, – подписал бумагу.) И вчера за столом Принцесса суетилась, важничала и веселилась больше других. Всё правда. Её звонкий голосок не умолкал ни на секунду. Практически её одну и было слышно. Так что, когда после двух первых тостов за здоровье Иосифа и Михаэля гости с воодушевлением переключились на зеленоглазую устроительницу застолья и стали наперебой поднимать бокалы уже исключительно за её красоту, ум и прочие достоинства, о формальных виновниках торжества забыли. Тут даже и удивляться нечему! – Эта стройная модница, из которой энергия хлестала фонтаном, была не просто украшением праздника. Она, собственно, и была праздником. Звездой, которая греет и которой невозможно не залюбоваться. (Кстати, воздыхал по ней не один Михаэль. Вся его банда лежала у её ног. Но это так, к слову.) И потому ей многое можно простить. Например, ту мелочь, что она не желала и в принципе не умела в чём-либо быть второй. Даже в том, что ей было явно не по зубам. Или не по возрасту. Мария искренне полагала, что в нашей несправедливо короткой жизни никаких “вторых” вообще не должно быть, о чём, ни капли не стесняясь, она и заявляла любому, кто просился под её знамя, но при этом не мечтал стать героем, отважным мореплавателем или – недавно она узнала ещё одно красивое слово – Мессией. Так, к примеру, Натан, сын градоначальника, был ею с позором из банды изгнан лишь за то, что он обмолвился о своём желании продолжить дело своего отца. Он даже начал было совать ей украденный у родителя шекель, лишь бы она позволила ему остаться в армии её верных подданных. Но Принцесса была непреклонна. А Михаэль, узнав про шекель, разбил Натану нос и обозвал его нехорошим словом. – Ну чем, скажите, не принцесса! А потом, ведь только у неё в Магдале светлые волосы и глаза, – явление в наших краях чрезвычайно редкое! И кожа её белее, чем у других… Не исключено, кстати, что именно по этой причине горожане, и не только те, что попроще, с поражавшей раввина лёгкостью подсаживались на мифы, сочиняемые для них Михаэлем, и бездумно, ну совершенно же не включая голову, верили в то, что Мария – настоящая принцесса, скрывающаяся до поры в этой безвестной глухомани, потому что три царя в чёрных мантиях ищут её убить. Но, когда в Магдалу прискачет прекрасный принц в белых одеждах и огромный корабль, ожидающий его в Средиземном море… Ну и так далее. Да, – говорили эти дураки, – может она и не греческая принцесса, но какая-нибудь уж точно…
В общем, ничего подозрительного во вчерашнем вечере, такого, чем мог бы кормиться сегодняшний страх, Иосиф не отыскал. Никого он не обидел. Всем было вчера легко и весело. А когда зашло солнце, предоставленные самим себе подростки развели во дворе костёр и плясали вокруг него как сумасшедшие. Крики, бубны, визг Марии, – всё, как полагается. Даже полудурошный Ав, все эти годы по-прежнему кормившийся из милости в доме раввина и спавший в хлеву, причём не на соломе, как утверждают некоторые, а на том, что сам он с гордостью называл кроватью, хоть и немного поломанной, так вот, этот невзрачный болезненный молчун по приказу не на шутку разошедшейся Принцессы также вырядился пиратом и, по случаю праздника будучи с высочайшего разрешения принятым в шайку, как угорелый носился по двору вместе с остальными “разбойниками”. Иосиф и Сир с изумлением обнаружили, что этот заморыш, оказывается, умеет смеяться.
Трудно предположить, чтобы Иосифу и Сиру нравилось то, во что с таким азартом играли их дети, – всё-таки не последние семьи в городе, – но куда ж было деваться, если это рискованное развлечение забавляло Марию и хоть немного отвлекало её от грустных мыслей. Поначалу в городе решили, что новая забава – очередное изобретение хулиганистого Михаэля, и недоумевали, как это Иосиф, зная крутой нрав раввина, терпит это безобразие. Но в один прекрасный день магдальцы неожиданно нашли эту дикую игру безобидной и даже милой. Бухтения вмиг прекратились, когда выяснилось, что игру в благородных пиратов выдумала Принцесса. Как, впрочем, и все остальные игры… И мало того, что выдумала и затащила в неё детей из лучших семейств города, устроив в банду строжайший конкурс, так ещё же и пошила для “безжалостных головорезов” эти жуткие разбойничьи костюмы и в довершение ко всему самым активным образом участвовала в разработке военных стратегий. Магдалу пообещала пока не трогать… Слава Богу, хоть ножи у них были ненастоящие.
И что? – Ну, с обывателями всё понятно, – Михаэль, два года назад объявивший Марии, что скоро на ней женится, и подаривший ей по этому поводу свисток и пояс от платья своей матери, тогда же продал за два шекеля на рынке торговцу финиками “самую секретную тайну, какая только бывает на свете”, взяв с того страшную клятву молчать… так что теперь весь город ложился и просыпался с мечтой о том, чтобы Принцесса поскорее выросла и прославила это забытое Богом захолустье вместе с населяющими его ничтожествами на весь мир и вечные времена… (Может тогда хоть рынок человеческий отстроят. Кстати, пояс Принцесса одобрила и даже разрешила Михаэлю поцеловать свою руку, а про свисток ничего не сказала, – просто взяла его.) Так вот, эти олухи поверили в возмутительное враньё Михаэля с такой готовностью, что раввин схватился за голову и на собраниях в синагоге начал уже грозиться божьим гневом, втолковывая им словно малым детям, что Мессия никак не может родиться со светлыми волосами, а тем более девочкой. Что его сын просто нагло всех дурачит, а они, простофили, и уши развесили. Что в конце концов все эти их нелепые ожидания просто смешны!
Парадокс, но своими стараниями побудить местных хотя бы раз в месяц вспоминать о здравом смысле, Иосиф лишь укрепил их в опасном заблуждении: добровольно заразившиеся безумием обыватели, если раньше в чём и сомневались, теперь, похоже, решили спятить окончательно и с непостижимой для раввина страстью стали ожидать пришествия Мессии, найдя в этом идиотском занятии искупление своей беспросветной приземлённости и возможность ощутить себя людьми, способными на возвышенное переживание. Почувствовать себя чуть ли уже не мистиками. – Ну все кругом с ума посходили!… –
Господи, что взять с дураков! Обидно, конечно… Ведь и вчера эти олухи заявились не к нему и, понятно, не к Михаэлю, – плевать они хотели на его день рожденья!, – толпа пришла поклониться вырастающему на их глазах секретному чуду, с которого, а точнее с которой готова была пылинки сдувать. Получается, что раввин, пытающийся отрезвить этот сброд, замахнулся на их надежду… И вообще им не нравится, когда он без должного уважения говорит о Марии!… А когда это он говорил о ней без уважения?… – Ну, короче, всё с ними ясно! Хорошо ещё, что хоть Мессией её пока не называют. Открыто не называют. А что они там про себя думают?… Эти бараны ведь и в Элазара верят – в эту шайку насильников и бандитов, в которую можно вступить, только убив римлянина… которую они на полном серьёзе называют “Мучениками Элазара”! Боятся её как саранчи и вместе с тем ею гордятся. Идиоты! А ведь не было такого святого! Ещё пятнадцать лет назад никто про него не слышал.
– Догадываюсь, чьих рук дело. Только зачем ему это понадобилось?…
Да действительно, нечего с дураков взять. Но почему же в таком случае Иосиф, к которому Мария каждый день приходила за наставлениями, или Сир – её родной отец, два самых авторитетных человека в городе, не смели сказать Марии и слова поперёк? С какой стати они позволяли ей все эти бесчинства? Это возмутительное высокомерие и нелепый царственный стиль. И ведь неизвестно, кто именно сочинял про неё все эти невозможные истории, – Михаэль или она сама? Понятно же, что без её ведома Михаэль вряд ли рискнул бы морочить головы местным оболтусам глупостями про то, что скоро над Магдалой раскроется небо и все узрят Того, кого Израиль так долго ждёт… – А с той самой стати Иосиф и Сир попустительствовали капризам девчонки, что, если когда-то Михаэлю исполнится столько лет, сколько сейчас Иосифу (что весьма вероятно, поскольку он явно здоровее отца), то Мария свой последний день рожденья отпразднует уже через пять лет. А это, считай, завтра! То есть это означает, что она прожила уже большую половину своей жизни…
Раввин никогда не обсуждал с Сиром эту печальную тему, но, конечно же, страшный секрет знал. И понимал, какой кошмар живёт в душе его единственного друга. На что похожи его ночи. Вот почему, когда гости, подсмотрев, как счастливые Мария и Михаэль, схватившись за руки, прыгают через огонь, начали, глупо подмигивая, наперебой поздравлять Иосифа и Сира и на что-то такое намекать, им обоим пришлось из-за стола удрать и отправиться бродить по сонным улочкам Магдалы. Молча. Потому как не хотелось расстраивать Марию. И зачем только Иосиф научил девчонку читать чужие мысли? Хотя, чего там сложного? – Стоит только выплеснуть себя из прозрачной чаши, которая никогда не бывает пустой… Мария, правда, однажды заявила, что про чашу ей первым рассказал Ав. Ещё прежде, чем она вылечила первого старика. Раввин ей, конечно же, не поверил и даже обиделся.
Пару лет назад, увидев, как на лица Иосифа и Сира легла горькая тень, она подошла к ним и тихо, как-то очень просто сказала:
– Не люблю, когда меня жалеют. Если суждено умереть молодой, – значит похороните меня красивой. Вот тогда и будете горевать. А сейчас нечего меня оплакивать! Это страшно и очень больно. Или хотите, чтобы я реветь начала?
С тех пор они не позволяли себе думать о том, что их всех скоро ждёт, когда Мария оказывалась поблизости и могла их увидеть. Да даже когда и не поблизости…
– Знаешь, если у них родится ребёнок…, –
произнёс, наконец, Сир, когда они уже возвращались домой, и замолк, вытирая слёзы…
– Только бы это была не девочка, –
тихо договорил за него Иосиф и принялся “бодрым” голосом рассказывать своему другу анекдот про умного еврея и двух глупых римлян, чтобы они могли вернуться к гостям смеющимися.

________________________________________


Пушистые когти.


– Как же он, несчастный, любит свою дочь! –
ответил, наконец, Иосиф на приветствие гостя, который всё это время терпеливо дожидался хоть какой-нибудь реакции раввина на своё появление. И вот дождался… То, что он услышал, на кого-то другого, возможно, произвело бы удручающее впечатление. Но таинственный незнакомец даже не подумал:
– А не с идиотом ли мне посчастливилось встретиться в столь поздний час? Хорошенькое дельце… И стоило Бог знает куда за этим тащиться? Как будто в Риме или Ершалаиме мало своих сумасшедших. Вот спасибо Каифе!…
Напротив, бросилось в глаза, если, конечно, пассажир чудо-колесницы не был великим актёром, что такой, мягко скажем, странный ответ его удовлетворил, причём удовлетворил даже в большей степени, чем любой другой, какого нормальный человек был бы в праве ожидать от другого нормального человека. Что именно за ним, как раз за этими самыми словами раввина он так далеко сюда и ехал. Ну вот, дело сделано, обо всём договорились и больше обсуждать нечего. Так что можно со спокойной совестью пускаться в обратный путь.
Как бы то ни было, человек без чёрного плаща убийцы с облегчением выдохнул и начал искать глазами, на что бы такое присесть. Нет сомнений в том, что, если бы Иосиф в эту минуту запел похабные куплеты или пустился в пляс, или начал грызть свою метлу, которую он словно знамя или меч зачем-то поднял над своей головой, его гость по-прежнему продолжал бы смотреть на него с невозмутимой ласковостью психиатра, делающего вид, что с его пациентом всё в порядке. Что так и надо. Что это даже хорошо…
Пауза, однако, затянулась. И тогда раввин, если честно, ничем пока что не доказавший того, что видит в синагоге кого-нибудь кроме себя, ведь в этом случае его, возможно, волновало бы, как выглядят со стороны его безумные выкрутасы, страшно завращал зрачками, собрался с силами и голосом, в котором послышались трагические нотки, очень эффектно (как ему показалось) завершил предыдущую фразу:
– А вот я, наверное, никудышный отец. Михаэль уже месяц ходит в рваных сандалиях…
Увы, было слишком очевидно, что Иосиф разговаривает с самим собой. Ситуация портилась. Хотя, куда уж хуже?…
– Да хороший ты отец! Не наговаривай на себя. До осени твой Михаэль спокойно в них проходит. Крепкие ещё… – подхватил разговор уставший молчать гость, сообразив, что ситуацию нужно спасать и делать это кроме него элементарно некому. – Меня вон, к примеру, до четырнадцати лет обували в сандалии из крокодиловой кожи. Из Египта привозили. И пряжки на них были золотые. С рубинами. Только вот отца у меня никогда не было. Никакого. Ни хорошего, ни плохого. Убили его, когда я ещё младенцем был. Кажется, родной брат и убил. Или собственная мать… И знаешь, я предпочел бы всю жизнь ходить босиком, лишь бы у меня в детстве был отец. Хоть какой-нибудь. Разговаривал бы со мной. Игрушки дарил… –
Внутренний голос робко откашлялся и должно быть уже не в первый раз за последние несколько минут напомнил Иосифу о том, что, если он не перестанет валять дурака и прямо сейчас не отправится по мокрой от росы траве в предрассветный черешневый сад, держась за руку умершей много лет назад матери, страх его просто убьёт. Или превратит в полное ничтожество. Увы, этот слишком тихий советчик, говоривший абсолютно понятные и, главное, пока ещё вполне осуществимые вещи, должно быть, полагал, что имеет дело с разумным человеком. А где ж его было сейчас взять – того разумного человека, когда в голове раввина по-прежнему с жутким эхом цокали лошадиные копыта? И с улицы доносится пронзающий мозг смех Михаэля, который вместо того, чтобы прибежать сюда и увести домой захворавшего отца, приглашает кого-то ехать с ним кататься…
– Куда это он собрался? Да ещё же наверняка в этом своём дурацком наряде! Неужели так трудно?… –
Иосиф начал забывать слова, но, хвала Господу, он хотя бы перестал говорить вслух. –
– Будь Принцесса моей дочерью… –
сделав особый акцент на слове “моей”, обратился он к своему обычному собеседнику, тому самозванцу-недоумку, который, не дослушав его, вдруг выскочил из его головы, обиженно плюнул на пол и выбежал из синагоги. –
– Вот ведь гад, – бросить меня в такой момент! – огорчился раввин. – Она бы обязательно почувствовала, как мне плохо, а этот оболтус… –
продолжил жаловаться раввин, теперь уже пустоте. –
– И почему она его не научит? Трудно, что ли? Меня ведь он совсем уже не слушает…
Тяжеленный каменный жёрнов завертелся в голове ещё быстрее, огромный и страшный…
– Постоянный… Вот ещё!… Чтоб я ему Сира сдал! Ишь, чего захотел… Интересно, а куда подевался мой пояс?… Вечно он куда-то…
Страх внимательно посмотрел Иосифу в глаза, почесался и решил зайти сзади – со спины. Он был по пояс голый, что было уже просто неприлично. Нельзя приходить в синагогу в таком виде! В руке он держал не то нож, не то надкушенный огурец.
– И что это он за имя себе выдумал?… А как, собственно, он себя назвал? Откуда ему вообще известно про Марию? –
В голове раввина уже давно разговаривали сразу несколько разных человек. Странно, что раньше он их не замечал. Впрочем, это были не совсем люди.
– Ну точно, я его уже где-то видел! –
доверительно сообщил тот, кто всем рассказывал, что с Иосифом он не знаком. Потом этот незнакомец вскочил на задние лапы и так неудачно нырнул рыбкой в пруд, что брызги долетели до ресниц раввина и начали стекать по его щекам.
– Опять всё масло сожгли, идиоты, просил же! –
раздраженно отчитал кого-то ещё один постоялец голосом Иосифа, хотя он никак не мог быть раввином, потому что зачем-то надел на себя женское платье.
– А Михаэль и Ав сегодня опять играли в пиратов. –
прошамкала коричневая жаба, которая давно уже потеряла половину верхних зубов и говорила теперь так невнятно, что её почти нельзя было понять. Почему-то только сейчас Иосифу стало интересно узнать, а есть ли у жабы зубы. –
– Вот сожгут эти разбойники синагогу и попрут тебя отсюда. –
мечтательно закатила глаза коричневая жаба, вдруг почему-то ставшая зелёной, как будто ей захотелось, чтобы с Иосифом случилось что-нибудь ужасное.
– Да ладно тебе! –
вступился за раввина кто-то мохнатый. Вроде не заяц и не лисица. В общем, непонятно кто. –
– Ему Каифа такой сюрприз приготовил, что он и без твоей помощи… –
и ведь не договорил, подлец, лопнув как мыльный пузырь на самом интересном месте.
– А недопитое вино в погреб убрали? –
вдруг спохватился кто-то, у кого никакого голоса, равно, впрочем, как и тела не было.
– А я тебе говорю, дурак, что нехорошо девочке мужскую одежду носить! –
продолжал спорить с кем-то рот без головы, который Иосиф услышал только сейчас. Может, он и раньше что-то говорил…
– И рано ещё ей с Михаэлем целоваться! –
подпела безголовому рту жаба, вновь ставшая коричневой. –
– В хлеву они целуются, я видела.
– Что ты там видела? Ты же слепая! –
встрял в разговор тот, кого здесь не было, но кто об этом не знал, кто просто всем сейчас снился.
– Совсем уже стыд потеряли! –
продолжала кипятиться жаба…
Мысли раввина не просто спутались, они начали меж собой ссориться, вылезли через уши и завертелись вокруг головы облаком рассерженных ос. Иосиф давно забыл, какой сейчас день, что на дворе вечер и нужно хотя бы попытаться выбраться на воздух. Напоследок его гулкий пустой череп, словно это была выеденная муравьями высохшая тыква, бледно осветился изнутри:
– А ведь ты испугался его раньше, чем он сюда вошёл. –
Последняя трезвая мысль, как потревоженная головёшка в гаснущем костре грустно вспыхнула и погасла. Теперь уже насовсем. И тогда зажёгся чёрный свет. Пока ещё нестрашный. По опыту Иосиф знал, что по-настоящему чёрным он станет позже, когда он горлом почувствует Её приближение и его затошнит.
– Господи, как противно знать наперёд, что случится…
Тень, кряхтя, неуклюже влезла через окно, отряхнулась, поправила платье и встала рядом, в двух шагах от раввина, прислонившись к колонне. Иосиф запросто мог дотянуться до неё метлой. Он Её не видел. Только слышал, как Она переминается и чешется спиной о деревянную колонну. Ждёт. Не Иосиф, – он уже мало, что соображал, – а, кажется, тот рот, что существовал сам по себе, громко повторил, что недавно здесь кто-то чего-то испугался, но раввин уже не понимал, что означают эти слова. Точнее, смысл каждого слова в отдельности был ему ясен, вот только в единое предложение они не складывались. И всё тот же противный голос, который с когтями, солёно пульсируя в глотке, сообщил ему, что метла стала совсем худой и ничего уже не метёт. Странно, но про метлу Иосиф понял. И ещё он осилил фразу, написанную на огромной ленте, обвившей его лоб, в которой говорилось про то, что давно пора купить Михаэлю новые сандалии. Обещал ведь…
– Неправильное имя! Потому что нет ничего постоянного, – прошептал противно вспотевший Иосиф. – Всё меняется. Путь он не говорит глупости! Или есть? А метлу и правда придётся выбросить…
Что же в вечернем госте, в этом милейшем и почти застенчивом человеке было такого страшного? – Загадка. Почему, как только он вошёл, раввину захотелось отсюда бежать? Не оборачиваясь и не останавливаясь. Ведь тогда это была ещё не Тень, которой нужно бояться. И, если бы его левая нога не дрожала так сильно, а правая…
– А кстати, где правая?, –
спросила падающая из рук раввина метла.
– Эх, если бы у меня были ноги!…, –
царапнули напоследок около самых глаз чьи-то пушистые когти. Невидимый пол отвратительно покачнулся и стало совсем тихо.
– Ну наконец-то! Сколько можно ждать?!, –
обрадовался страх, тот, что без когтей, и поплыл прямо в широко раскрывшиеся пустые глазницы раввина…
Посланец Каифы не стал дожидаться, когда Иосиф рухнет на пол, подхватил его подмышки и подтащил к лавке. После чего зашёл сзади и растёр его окаменевшую шею. Затем, насвистывая, вытащил из рукава шёлковый платок и обрызгал его какой-то пахучей жидкостью из склянки, добытой из-под складок дорогой тоги, то ли греческого, то ли римского покроя…

________________________________________


Я у тебя воды просил. Ты мне дал?


Неизвестно, сколько времени прошло с момента, когда Иосиф открыл глаза, ощущая себя если не сносно, то во всяком случае уже не умирающим.
– А ведь обычно я дня три после такого прихожу в себя… –
удивился он про себя и успел о многом подумать, прежде чем его внимание привлекла та странность, что, когда голосом, принадлежавшим, должно быть, кому-то из клоунов его безумного зверинца, он негромко, но вполне отчетливо произнёс имя градоначальника, его улыбчивый посетитель начал ему что-то говорить и уже не переставал этого делать. Шевелиться не хотелось, потому как было ещё немного боязно: – а вдруг эта Тварь никуда не ушла, спряталась, подлая, за колонной или в волосах на затылке, и выжидает?… – Однако, Тень, похоже, изменила свои планы. И потому продолжать изображать из себя человека, который слышит, а главное, понимает смысл обращённых к нему слов, на самом деле здесь не присутствуя, становилось уже просто неприлично. Надо было что-то предпринять. Но что? Проблема, впрочем, разрешилась сама собой. И даже на удивление легко. Вглядевшись в шевелящиеся под римским носом тонкие губы и попробовав вслед за ними воспроизвести хотя бы часть того, что они пытались сказать, Иосиф интуитивно нажал какую-то правильную кнопку. И переключился. Горячая вода из ушей стала вытекать.
– … так вот, нам лучше отправиться в Ершалаим завтра же утром, – услышал он окончание фразы, – потому как в среду Каифа встречается с Иродом и будет ругаться с ним по меньшей мере до пятницы, то есть ему будет не до нас, притом что дорога отсюда до Ершалаима занимает два дня. Так что времени пообщаться у вас останется совсем немного. Ты меня понял?
Гость замолчал, отошёл в сторонку и принялся разглядывать ничем не примечательные стены убогой синагоги, давая раввину возможность переварить сказанное (из чего Иосиф понял, что он зачем-то понадобился Каифе, но, правда, совершенно не понял – зачем), а потом, не оборачиваясь, вдруг спросил:
– Ты вообще слышал, что я тебе говорил? Помнишь хоть, как меня зовут?
– Нет, – честно признался раввин, – но я сейчас встану.
– Нет уж, знаешь, ты лучше сиди, –
поспешил избавить себя от ненужных хлопот посланец первосвященника. –
– Встанет он… А с виду вроде бы не тяжёлый…, –
бормоча себе под нос и осторожно, так, чтобы Иосиф не заметил, стал рыться в складках своей бездонной тоги. –
– В следующий раз я тебя точно не поймаю.
Пряча что-то за спиной, гость начал осторожно приближаться.
– Грохнешься ещё на пол и будешь лежать тут с разбитой головой. Слушай, а здорово тебя накрыло, –
не умолкал он, прикидывая, как сподручнее исполнить задуманное. – Ты бы почаще на воздух выходил.
У него здорово получалось заговаривать зубы.
– Сидишь весь день в духоте…
Вот уже и за спину зашёл, прицелился…
– Тут ведь и здоровый загнётся. Не понимаю, чего ты так испугался? На-ка вот, хлебни…, –
и, не оставляя своему пленнику манёвра для сопротивления, он одной рукой крепко обхватил его голову, а другой быстро поднёс к его рту флакон. И опрокинул.
– Ох и горькая же… дрянь!, –
Иосифа чуть не вывернуло, но, странное дело, тут же и полегчало. А главное, замолчали эти поганые голоса. –
– Чем ты меня напоил?… Спасибо. Дай ещё…
– Хорошего помаленьку, –
отрезал врачеватель, пряча флакон обратно и всё ещё с недоверием вглядываясь в лицо своего подопытного, цвет которого начал набирать краски. –
– Этой штуковиной я разрешаю себе пользоваться лишь в исключительных случаях, когда совсем плохо становится, вот как тебе сейчас. Только у нас с тобой разные болезни. Ты, я смотрю, Смерти очень боишься… –
и, очевидно, вдогонку прежнему разговору, из которого Иосиф мало что вынес, прибавил:
– Неужели у тебя и в самом деле нет друзей? Веселее же будет ехать. А хочешь, ещё и детей с собой прихватим? Город посмотрят, пока мы…
– Вот оно!!… –
Стоило незнакомцу заикнуться о детях и раввина снова прошиб ледяной пот. Он понял, почему запаниковал. Ночью ему приснился нехороший сон, который он по обыкновению забыл как только открыл глаза. И, однако же, весь день не находил себе места. Раввина не покидало чувство тревоги. И вчерашнее вино здесь было ни при чём. С самого утра в нём крепла уверенность, что Марии угрожает какая-то опасность и что он должен спасти её от людей в чёрных храмовых облачениях. А может быть и не в чёрных… – Неважно в каких! Вот почему, когда улыбчивый молодой человек, отрекомендовавшийся другом и посланцем Каифы, вошёл в синагогу, Иосиф не особенно удивился его визиту. Испугался? – Да и очень сильно. А сейчас, когда вспомнил, при каких обстоятельствах прежде видел этого балагура с чистыми ногтями и аптекой в складках своей тоги, он не удивился тому, что бежать отсюда ему захотелось раньше, чем опасный гость открыл дверь. – Предчувствие…
– Ты – не израильтянин! –
ни с того, ни с сего выдал раввин. Получилось сердито, а главное, непонятно, зачем это вообще было сказано. –
– Ну и что из того, что он не израильтянин? Ещё обидится, – испугался Иосиф. – Надо бы с этим типом быть поосторожнее. С таким только сумасшедший станет шутить. Как же – посланец… Да он сам кого угодно послать может! Того же Каифу, например. Я ещё в своём уме…
– Ну слава Богам, оклемался! –
обрадовался липовый посол, обидеть которого, похоже, было непросто. –
– Ты бы себя видел, –
весело потирая руки и тепло улыбаясь, проговорил он, усаживаясь напротив, так, чтобы одновременно видеть глаза Иосифа и окна, выходящие на улицу. –
– Ты уже зелёный весь был! Допьёшься когда-нибудь.
– Да я и не пью совсем, – зачем-то соврал раввин.
– Ну да, конечно, –
усмехнулся мнимый гонец, обмануть которого, судя по всему, было ещё сложнее, чем обидеть. –
– А как ты понял, что я не израильтянин? –
задал он вопрос как бы между прочим и не пряча глаза, предоставив Иосифу возможность читать в них всё, что тому заблагорассудится. А там было, что почитать! Чего там, однако, не было, так это опасения, что кто-нибудь может его переиграть. Что он может оказаться в чём-то неуспешен, что бы он ни задумал!
– Я вспомнил тебя. Это ты тогда приехал к Каифе.
Иосиф заговорил вдруг с каким-то идиотским подвывом, словно со сцены греческого театра решил заклеймить в страшных преступлениях ненавидимого публикой отрицательного героя.
– Откуда?, –
подыграв раввину, “грозно” переспросил “злодей” и сдвинул брови, умудрившись при этом не рассмеяться.
– Из дворца Ирода. –
ответил ему раввин уже в высокой трагической манере – в данной ситуации несколько проигрышной, поскольку изображать из себя обличителя, когда у тебя так позорно дрожат колени, вообще-то говоря, смешно. Хорошо ещё, что Иосиф сидел.
– Когда именно?, –
по складам, словно читая неразборчиво написанный текст сценария и при этом театрально хмурясь, переспросил “убийца”. –
– Я ведь и с Иродом, и с Каифой регулярно встречаюсь. Так что…
– Когда они поссорились!
Иосиф избрал новую тактику: он где-то слышал, что, если грубо наступать на реплики партнёра, не давая ему говорить, то этот невежливый натиск помогает справиться с волнением. Выходило не очень: голос по-прежнему принадлежал кому-то другому, но не молчать же в самом деле!
– Когда они поссорились… –
задумчиво повторил гость последнюю фразу и… потерял темп. Наступила пауза, во время которой обрадовавшийся своему успеху Иосиф успел не только выдохнуть, чего уже давно не делал, но и получше разглядеть своего вельможного гостя: в общем, не такой уж он и страшный.
– Да я их раз в неделю езжу мирить. –
проснулся, вернувшись в пьесу, растерявший пафос актёр. При этом он исключительно натурально зевнул и громко, по-собачьи клацнул челюстями. И уж совсем просто, как говорят только с близкими друзьями, добавил:
– Знаешь, они в последнее время что-то уж слишком часто стали ссориться. У вас не царь, а какая-то прямо кисейная барышня. Всего на свете боится.
Уже из четвертого ряда римлянина было бы неслышно. Ну решительно не хотел играть в злодея этот добродушный “убийца”! Да и не походил он на него…
– А чего больше – смерти? Или власть боится потерять? –
купился на доверительную интонацию коварно обманутый раввин. Причём подвело его даже не любопытство, а то, что он забыл, когда вот так – запросто разговаривал с людьми, делающими погоду во дворцах. Он элементарно соскучился по той “интересной” жизни, когда они вместе с Каифой и тогда ещё молодым Иродом… На мгновение он даже отвлёкся от мысли, что визит высокого гостя может иметь целью навредить Марии. Однако отвлёкся лишь на одно мгновение и уже в следующее недобрыми словами обругал себя за легкомыслие.
– Как тебе сказать…, –
продолжал тем временем плести паутину незнакомец. –
– В каком-то смысле это ведь для него одно и то же. Вот представь себе…
– Десять лет назад! –
снова грубо оборвал его раввин, которому вдруг стало безразлично, чего боится Ирод и жив ли он вообще. Иосиф кожей почувствовал, что этот улыбчивый врачеватель имеет полное право называть себя чьим угодно посланником, но приехал сюда он исключительно потому, что это нужно ему самому. Иосиф вспомнил, как двенадцать лет назад в Кесарии Стратоновой первосвященник и царь иудейский приветствовали этого молодчика стоя, а тот при этом продолжал преспокойно сидеть в кресле и, вот как с ним сейчас, болтал о чём-то с Августом. Оба они тогда впервые приехали в Израиль. Сегодняшний гость Иосифа лишь приветливо махнул Ироду рукой. Не вставая!!… Так что послать его в эту глухомань за чем-либо мог разве что римский император. Да и то вряд ли…
– Не понял?
– Ты приехал десять лет назад в Ершалаим, –
сбавив тон, повторил раввин. Ему уже почти удавалось говорить спокойно.
– Не помню, давно это было…
– А ты вспомни!, – нажал Иосиф. – Собрание малого синедриона в доме Каифы. Осень. Дождь ещё тогда шёл не переставая.
– А-а… –
протянул римлянин, очевидно, что-то припомнив и сообразив, что именно Иосиф имел в виду. Раввину показалось, что внутри глаз его собеседника выключился свет. Во всяком случае читать по глазам, о чём тот думает, теперь стало невозможно. –
– А ты, собственно, откуда знаешь про то собрание? Оно вроде как в большой тайне проводилось. Последние два дня так и вовсе по ночам собирались…
– Я на нём присутствовал, – загрустил Иосиф.
– Ты?… –
исключительно правдоподобно изумился гость. –
– Интересно… Это в каком же качестве?
– А в каком позволено присутствовать на закрытых собраниях синедриона? Сам-то как думаешь? –
Раввин, заслуживший в Ершалаиме славу первоклассного переговорщика, способного уболтать кого угодно и главным коньком которого была, как однажды выразился ядовитый Каифа, “на редкость натуральная искренность и эмоциональность, растапливающая лёд”, чуточку перебрал с “сердитостью”. Но вроде бы сошло, во всяком случае гость явно давал понять, что стиль не слишком вежливого разговора в данном случае им даже приветствуется.
– Старайся только не сорваться, –
мысленно напутствовал себя Иосиф, с одной стороны помня, в каком состоянии был только что застигнут улыбчивым гостем, а с другой понимая, что не за тем этот вельможа проделал столь долгий путь, чтобы говорить с ним о мелочах. –
– Интересно, а что на самом деле он обо мне знает?
– Погоди, не понял. А что в таком случае ты делаешь…, – римлянин на мгновение замялся, – в этой дыре? –
Обезоружил подлец! Под дых ударил. Щенок поганый, взял и обыграл мастера! Да как легко. Так спокойно и честно глядя в глаза!
– Можно подумать, этот хитрый лис не знает, что ты был членом синедриона!, –
тут же заверещала в голове раввина пушистая сволочь с когтями.
– Великий артист, –
поддакнула ему жаба, с восхищением глядя на римлянина, и, обращаясь к раввину, добавила:
– Всё, ты продул! Он смотрел на тебя, а у тебя на морде было написано, что ты стыдишься своего жалкого положения.
– Живу я здесь… теперь…, –
мотнув головой в надежде вытряхнуть из неё жабу, убитым голосом ответил гостю Иосиф. И вдруг взорвался:
– По твоей милости!
– Что значит – “по моей милости”?, – сделал круглые глаза римлянин. – Я что ли тебя сюда спровадил?
– А то кто же?!, – заорал Иосиф уже во всю глотку.
– Да я тебя впервые вижу, –
с тревогой глядя на внезапно покрасневшего раввина, отмахнулся от него гость.
– Ну разумеется!, –
Иосифа уже откровенно несло, и он это чувствовал, только вот поделать с собой нечего не мог. –
– Ты ж только с царями общаешься! Где тебе мелочь вроде меня замечать!
– Ну почему только с царями?, –
переключившись на “непринужденно доверительный” тон, попытался утихомирить грозовую бурю гость. –
– Случается, что и с нормальными людьми. Но чаще, конечно, с дерьмом собачьим, –
всё-таки огрызнулся и добавил, странно ухмыльнувшись:
– Сейчас вот, к примеру, с тобой разговариваю.
– Это ты тогда всё изгадил!, –
не унимался теряющий над собой контроль раввин, в мозгу которого по меньшей мере четыре зверя, громко меж собой споря, принялись выяснять, за кого именно держит Иосифа римлянин, за нормального человека или за дерьмо собачье.
– Эх ничего себе!, –
гость сделал вид, будто опешил. –
– А по-другому сказать никак было нельзя?
– Именно ты!, –
продолжал бросать в огонь смолистые ветки Иосиф, в уши которого опять стала наливаться горячая вода.
– Интересный у нас пошёл разговор. “Всё изгадил”… Ты бы подбирал выражения! Не на базаре всё-таки… Кстати, меня тогда в Ершалаиме не было. Ну, в тот день, когда вы там всю эту ерунду замутили. Если помнишь, я приехал только во второй день.
– Вот именно! – Во второй день. Тогда-то вся эта мерзость и случилась!
– Господи, да что ж там у вас стряслось?
– Явился весь такой вежливый… Духами ещё от него пахло!
– Вот только хамить не надо. Это нам сейчас совершенно ни к чему. Да и не идёт тебе. Ещё Михаэль услышит, – у римлянина действительно неплохо получалось заговаривать зубы и менять темы. – Я тут успел с твоим мальчишкой познакомиться. Шустрый такой. И, главное, смышлёный: сразу меня в оборот взял. За шекель мою тележку напрокат взял! Поди уж всю свою банду в ней прокатил… Смотри-ка, а ты опять зеленеть стал. Лучше бы посидел спокойно и без крика объяснил, что я тогда плохого вам сделал. Такого, на что вы сами ни за что бы не решились. И к чему мне вас за рога пришлось вести. Вы ж все такие хорошие, как посмотришь. Один лучше другого.
– Какую ещё тележку?… Это ты тогда всё сломал!, – отозвался Иосиф. – Об колено. То, чего не строил и на что тебе наплевать! Вы же, римляне, нас презираете… Нет больше синедриона.
– То есть как нет? –
Похоже, гость действительно удивился. Впервые за весь вечер. –
– Позавчера я их всех у Каифы видел. Живы и здоровы…
– А так! Теперь в Ершалаиме есть только Каифа. И при нём стадо послушных баранов. –
Иосиф помрачнел и, с ненавистью взглянув на по-прежнему улыбающегося гостя, процедил сквозь зубы:
– Твоя работа. Точно. Поздравляю. Рим теперь может спать спокойно.
– А-а-а, всё понятно: так это ты тогда выступил против.
– Да я!
– Ну и зря. Чего добился? И потом, с чего ты взял, что я презираю твой народ? Любить мне вас и правда не за что, но чтобы презирать… Это ты перегнул. Друг мой, у нас подобное называется манией величия.
– Что значит – зря?!
У Иосифа проявился странный симптом: в его голове задерживалась только часть из того, что ему говорил римлянин. Остальное он пропускал мимо ушей, то есть половину слов он попросту не слышал. –
– По-твоему, единственным отличительным признаком Мессии является его бессмертие? То, что Его нельзя убить? Ты действительно считаешь, что только так Его можно узнать?!
– А чего ты на меня орёшь? Эту формулу, вообще-то говоря, не я придумал. Ты уж извини, но этот бред – вашего изобретения. Я бы до такого не додумался. Это ведь всё одно, что сказать: «ОН НИКОГДА НЕ ПРИДЁТ!». И кого же вы тогда, позволь спросить, так яростно ожидаете? Вокруг чего такой сыр-бор подняли?
– Теперь я точно знаю, кто придумал эту проклятую Игру, –
глухим голосом произнёс раввин. Ему показалось, что Тень, которой он так сильно испугался, никуда не ушла, а по-прежнему прячется у него за спиной. Он опять стал терять сознание и вряд ли расслышал последние слова гостя. На его лице появилось такое выражение, словно он съел хины или наступил на скорпиона.
– Загадками заговорил… Какую ещё игру?, –
вскинулся римлянин, исключительно правдоподобно изображая недоумение.
– Да хватит уже! Не понимает он!!
Недавнее чудесное выздоровление и по большей части то обстоятельство, что римлянин до сих пор его не зарезал, придало Иосифу смелости и сил обличать. Правда, от волнения его голос снова начал дрожать. Но уж больно хотелось прогнать этот убивающий его страх. Тень действительно была рядом…
– Эту мерзкую забаву для ваших доблестных солдат! Ну, когда прокуратор клянётся своей женой и своими детьми… Скажи честно, – ты придумал? Или Каифа? А может быть Ирод?
– При чём здесь Ирод?… Ты меня удивляешь, –
медленно протянул незнакомец, соображая, как избежать неприятного разговора. –
– У Ирода на это элементарно не хватило бы мозгов.
– Неужели прокуратор?
– А он-то здесь при чём? Валерий Грат, – секунду помедлив, ответил римлянин, – хороший солдат, но политик из него никакой.
– Значит всё-таки Каифа? Вот негодяй!, – Иосиф уже задыхался от гнева.
– Какой ты нервный в самом деле… –
с неохотой начал римлянин, понимая, что выкрутиться, отмолчавшись, не удастся. –
– С тобой, знаешь, трудно разговаривать. Всё время дёргаешься, психуешь. Каифа лишь деликатно обозначил вашу проблему, –
гость слегка присел на слове “вашу”. –
– Ну, ту самую…
– А ты, значит, нашёл ей решение?, – пригвоздил его раввин.
– Не знаю, поймёшь ты меня или нет, –
внимательно разглядывая свои ногти, проговорил римлянин, –
– но мне и одного избиения ваших младенцев хватило. Того, что Ирод устроил четырнадцать лет назад…
Он немного помолчал, как-то странно взглянул на Иосифа и вдруг залепил:
– В отличии, возможно, от тебя!
Гостю совсем не требовалось подсматривать за онемевшим от чудовищно несправедливого обвинения, брошенного прямо в лицо раввину, чтобы понять, какие эмоции вскипели у того в душе. Принимая во внимание то обстоятельство, что из-за болезненного состояния Иосифа длинного разговора у них могло не получиться, римлянин решил изменить тактику и пошёл на обострение. Выдержав паузу, за время которой его собеседник добрал требуемый градус озверения, он тихим голосом, словно разговаривал с самим собой, к предыдущей гадости добавил ещё одну:
– Понимаю, крови тебе хотелось бы побольше…
– Да ты!, –
не вскричал, а как-то поперхнулся Иосиф. И перед его глазами поплыли отвратительные жёлтые круги.
– Я хотел сказать – “возможно”, – быстро откатил назад грамотный психолог.
– Ты!…
– А чего ты так взвился? Я что-то не то сказал?, –
дав проглотить наживку и не снимая с крючка, продолжил он игру со своей жертвой.
– Сволочь!
– Ну ладно, не тебе. Доволен? Говорю же, не тебе!, –
в довольно странной форме извинился римлянин, со всей очевидностью ни мало, впрочем, не сожалея о сказанном. –
– Ты, как мне известно, при виде крови в обморок падаешь. Но ведь есть такие, которые сознания не теряют, а верят, заметь, в то же, во что веришь ты. И вдобавок ещё проповедуют. То есть заставляют во всё это верить других. А во что, собственно? Вот ты – рабби. А что это слово значит?
– Учитель…
– И чему ты учишь свою паству?
– Ну… много чему.
– А я тебе скажу, чему. Ты ведь не учишь их, как можно вашего Бога увидеть. Что, неправда? То есть не рассказываешь им, как можно научиться по-настоящему верить. Что, оказывается, Его можно ещё и любить, а не только бояться и ползать перед Ним как…
– Здесь нет. Такому здесь учить некого, – тихо вставил Иосиф. – Этих уже вообще поздно чему-то учить. А вон в той комнатке…
Иосиф показал глазами на маленькую дверку. Хотел и ещё что-то сказать, но вдруг осёкся. Чуть ведь не проболтался!
– Так вот, ты рассказываешь этим дуракам, что все вы пыль, несчастные и всё такое. Но зато вы все поголовно избранные. Несмотря на своё ничтожество!, –
не обратив внимание на предыдущую реплику раввина, продолжил распаляться гость. –
– А может быть именно поэтому? Потому что вы слабаки и ничтожества? –
Римлянин обжёг Иосифа взглядом, в котором не осталось и следа от прежней учтивости, вогнав его в оцепенение, что удивительно, оцепенение сладкое, похожее на детский сон, из которого не хочется выходить. Изменилось даже освещение. И всё стало отдаляться… Иосиф вдруг вспомнил, где уже видел эти глаза, и случилось это не в Кесарии. И не в доме Каифы. Он видел их здесь, в этой самой синагоге! Совсем недавно… Или то был Ав? Но у мальчишки ведь не синие глаза! А, кстати, какие они?…
– Вот просто так избраны! Ни за что!, –
продолжал тем временем наступать на него уменьшившийся в размерах и слегка поблёкший римлянин, голос которого звучал теперь непонятно откуда. Откуда-то издалека. –
– За красивые глаза. А потому в один прекрасный день к вам явится Мессия и скопом всех вас спасёт. Непонятно только от чего. Не от глупости, конечно…
Раввин встряхнул головой, пытаясь отогнать от себя засасывающий его сон, при этом вовсе не желая из него выходить, потому что не глазами, а каким-то другим зрением, похожим на воспоминание, он сейчас видел перед собой раздвоившегося человека. Причём тот, что жил в его сне, проговаривал свои слова немного раньше, чем тот другой, что поменьше, который недавно поил его целебным зельем. Словно подсказывая ему эти самые слова…
– Но ты же почему-то не говоришь им, что за все эти благодеяния вы Его на куски порвёте!, –
прокричал тот, который из сна, и через пару секунд его уменьшившийся двойник послушно и с той же интонацией все эти ужасные слова повторил. Раввин снова встряхнул головой и выскочил из сна. –
– А в том, что вы Его порвёте, я почему-то не сомневаюсь, –
услышал он от вернувшегося в свои нормальные размеры гостя.
– Или, может, ты как-то по-другому думаешь?, – сверкнул своими синими глазами римлянин. – Ты же согласен со мной! Чего головой мотаешь? Зубами рвать начнёте! Вы ведь без жертв не умеете. Был я в вашем храме. Позавчера последний раз. Там везде кровь. Прямо по ступеням течёт. А знаешь, что я тебе скажу? – Может мы и не лучше вас… Да, мы суеверны… Мы развращены, непокорны и вообще многого хотим. Может быть даже слишком многого. Но наши Боги не так кровожадны! И мы не рабы! Боги от нас не требуют, чтобы мы были их рабами. Мы… Да пошёл ты!… –
как-то странно вдруг закончил своё выступление разволновавшийся гость, и окончательно проснувшийся Иосиф заскрипел зубами, понимая, что спорить с провокатором не только бессмысленно, но и опасно. Мария, вот о ком он сейчас думал, и при этом никак не мог взять в толк, что общего может быть у этого железного эллина и Каифы, которого знал как облупленного и от которого подобных речей вряд ли можно было бы дождаться. В чём эти двое матёрых политиков могли стать союзниками? И зачем им обоим вдруг понадобилась Мария? Ведь ясно же, что римлянин приехал сюда именно за ней. Знать бы, что они замышляют… –
– Только я, как ты верно заметил, не еврей, –
внезапно вернулся в разговор римлянин, –
– которому все должны. Даже Бог. Я вообще другой. Не такой, как ты. И потому ждать, когда Ирод устроит новую резню, чтобы добить тех, кого упустил в прошлый раз, не стал.
Римлянин говорил жёстко, сквозь сжатые зубы, кольцами нанизывая обжигающие слова на воспалённые нервы раввина.
– Видишь ли, это не входит в мои планы.
Сказал и оглянулся на подозрительно притихшего Иосифа, желая убедиться в том, что, если тот и свалится в обморок, то не прямо сейчас.
– Это ведь не Ирод тогда убил детей, а ты. Вместе с Каифой. Два великих гуманиста! Чтоб вам обоим сдохнуть!… Только Каифа в отличии от тебя это понял и послушался меня. –
Гость оглянулся по сторонам. –
– Слушай, у тебя попить ничего нет? –
Ответа не последовало.
– Ну хоть воды дай! А может на улицу пойдём? Тут у тебя совсем уже нечем дышать.
Раввин по-прежнему сидел молча, стараясь сопеть не громко.
– Ну ладно, попросишь ты у меня когда-нибудь воды, – пообещал ему гость, облизывая пересохшие губы. – Обопьёшься! Я тебе вот что напоследок скажу: у вас есть Бог, которого никто не видел, потому как считается, что это невозможно и которого ты тайно учишь видеть тех бандитов, что скоро доломают мою тележку; есть царь, который вообще ни в какого Бога не верит, но зато очень любит молоденьких девочек и думает, что он бессмертен; а ещё есть то, с помощью чего бараны, как ты их ласково называешь, помогают паукам в банке не сожрать друг друга. И не нужно ничего ни с чем путать. Есть, правда, кое-что ещё: – этот ваш Мессия, который, сам того не понимая, может всем нам спутать карты…
Римлянин встал, якобы за тем, чтобы размять затёкшие ноги, ещё раз оглянулся на окно, мельком взглянул на подозрительно долго не протестующего раввина и заговорил уже чуть спокойнее.
– Не знаю, как тебе, но мне кое-зачем нужно увидеть этого Человека. Прежде, чем о Нём узнают другие. Ходят слухи, что Он уже родился… Ты ничего не слышал? –
Иосиф по-прежнему молчал, соображая, к чему клонит враг.
– Вот поэтому мне десять лет назад и пришлось сыграть на опережение, – продолжил тогда римлянин. – Чтобы Ирод не начал с испугу убивать ваших пророков. Всех подряд. Уже без разбору. С него сталось бы. Надеюсь, ты не забыл, что Мессию ваш народ величает царём? Это, кстати, тоже не моя формула. И Ироду, заметь, она почему-то не сильно нравится. Не знаешь, почему?, –
закончил гость, выдохнул и сел.
– Так вот, как вы с Каифой успокоили Ирода… –
подал, наконец, голос раввин, голова которого кружилась так сильно, что, даже сидя, он боялся с лавки упасть.
– Да. А что? И этих самых, – как ты их там назвал?, – тоже. У них там теперь мир и полное согласие. Это ведь ты один знаешь, что никакого синедриона больше нет. Не вздумай, кстати, ляпнуть Каифе что-нибудь эдакое… про баранов. Не оценит шутку. И уверяю тебя, нет особой беды, если ещё с десяток самозванцев попросятся на крест. Это их глубоко личное дело. Дураков не жалко. Они ведь сами просятся. Ну, ты же помнишь условия Игры… А что касается настоящего Мессии…
– Тебе-то, римлянину, что за дело до нашего Мессии? –
решился всё-таки заговорить Иосиф, в голове которого звери уже в полный голос обсуждали выступление римлянина, находя его хамским, но местами любопытным. Позицию же раввина они единодушно сочли слабой и трусливой.
– Мессия – это мечта моего народа. –
прокашлявшись, стал набирать обороты Иосиф. Выходило пока неубедительно, но хоть так. –
– Не твоя мечта, поскольку вы, язычники, понятия не имеете о том, кто Он и зачем придёт, а наша. Моя мечта! Ты меня услышал?!
– Ага, вот ты и попался! –
расплылся в улыбке римлянин, определённо чему-то обрадовавшийся. Воистину, его вообще ни чем невозможно было выбить из седла. –
– Значит, и ты тоже в Него не веришь?
– В кого?
– В Мессию.
– Что значит не верю? –
смутился Иосиф. Надо было бы, конечно, возмутиться (на чём настаивала коричневая жаба, перекрасившаяся в красный цвет, должно быть от негодования), но у него не вышло. –
– То есть как не верю?
– Так ты же сам только что сказал – мечта. А о чём мы мечтаем чаще всего? – Правильно: – о невозможном. О том, что мы себе придумываем. Или о том, чего боимся и чему поэтому изо всех сил будем мешать случиться. Но это я так, к слову. Что же касается Мессии, то, если бы ты действительно верил в его приход, употребил бы сейчас совсем другие слова. Например, ты бы сказал – “Я знаю!”. Ещё же и точную дату назвал бы – когда именно Его нужно ждать. Вы ведь тут все поголовно пророки. В кого ни плюнь.
– Я знаю…
– Да ничего ты не знаешь!! –
вдруг гаркнул римлянин да так, что раввин действительно чуть не покатился с лавки. –
– Сидишь тут как этот!… А Он, может быть, сейчас в моей тележке катается.
– В какой ещё тележке? –
не спросил, а хрипло простонал Иосиф, соображая, как всё-таки стряхнуть с себя Тень, уже обнимавшую его со спины. И главное ведь – звери Ей помогали в Её страшном деле. Вот сволочи!…
– В той самой, на которой я за тобой приехал. Не угонит твой пират? Как думаешь? А то пешком до Ершалаима далековато будет. Боюсь не дойдём. Ну, я-то, может, ещё доковыляю, а насчёт тебя как-то сомневаюсь.
– Куда угонит? К ужину всё равно вернётся… Ты мне зубы не заговаривай… Найду я твою тележку… У Сира в крайнем случае одолжим… С лошадьми только у нас плохо… А о чём мы сейчас с тобой говорили?, – спросил Иосиф заплетающимся языком.
– О Мессии. –
подсказал гость и понял, что беседа подошла к концу. Расколоть Иосифа на откровенность ему так и не удалось.
– Дай ещё своей отравы, – вдруг жалобным голосом попросил раввин.
– Обойдёшься, – жестоко отрезал римлянин. – Я у тебя воды просил. Ты мне дал?, –
но флакон всё же достал. –
– Давай-ка я лучше домой тебя отвезу. А то ещё помрёшь тут со страху. Вставай, давай, что расселся! Где там твои бандиты?

________________________________________


А может ну его, этого градоначальника?


Утро выдалось тихое. Ну просто на редкость тихое. Давно такого не было. После грозы, неизвестно откуда налетевшей и пролютовавшей всю ночь, до скрипа вымытая и лишь перед рассветом успокоившаяся Магдала накрылась ватными облаками тумана и заснула как мёртвая. В положенный час петухи, конечно, затеяли свою ежедневную перекличку, но как-то формально к ней отнеслись: во-первых, не все из них приняли участие в этом мероприятии, кто-то, похоже, проспал, а во-вторых, провели перекличку они не то, чтобы лениво, а какими-то непроснувшимися голосами. Без вызова робко вылезшему из остывшего песка солнцу. Так что даже собаки им не ответили. И вообще этих петухов никто не услышал, тем более в доме Сира, где легли спать сильно за полночь. А всё из-за Иосифа, которого римлянин весь вечер отгонял от странным образом не пустевшего кувшина с чудесным красным вином, пугая его негативными последствиями наслоения этого благословенного напитка на психотропное снадобье, которым накануне вечером спасал его от больно уж осмелевшей Тени… Раввин сидел за столом надутый как сыч, отвечал невпопад, когда вообще отвечал, и был всем горестно недоволен. И только когда все уже собрались спать, он вдруг очнулся, ухватил Сира за рукав и потащил его вон из комнаты. Что любопытно, и это было заметно, – у него заплетался не только язык, – ноги тоже. А ведь за ужином он действительно почти не пил.
Так вот. Никто уходу этих двух колоритных мужчин препятствовать не стал и худого не заподозрил, решив, что друзьям просто захотелось пошептаться. Что в этом особенного? В конце концов почему бы им не оговорить с глазу на глаз кое-какие нюансы предстоящего путешествия, весёлым приключением которое представлялось одной лишь Марии. Ребёнок, – что с неё взять?, – девчонке всё было в радость. Тем более после сегодняшних катаний. И всё бы ничего, если бы только эти двое не уединились в винном погребе. Нашли, честное слово, место посекретничать! В результате раввин колобродил потом ещё часа два, закатил жуткую истерику и под конец даже некрасиво расплакался, но по счастью сразу же после этого свалился и проспал до утра как убитый. Понятно, домой в такую погоду его бесчувственное тело уже никто не повёз, и Михаэль под это дело также остался: якобы за тем, чтобы приглядывать за отцом. На самом деле этот шалопай заглянул проведать родителя лишь однажды, а всю ночь провёл в комнате Марии. И половину этой волшебной ночи они молчали, сидя в темноте и пытаясь разобраться, что же такое проделывает с ними гроза. Принцесса почему-то долго не разрешала себя поцеловать. И всякие глупости про вечную любовь она также слушать не желала. Пока он не сказал, что умрёт с ней в один день. Неизвестно, почему она вдруг расплакалась и как вдруг оказалась у него на коленях… Потом они ещё что-то друг другу обещали. В общем, заснули они только под утро. Не раздеваясь…


А разбудило всех… Что-то стряслось в конюшне. То ли кони испугались змеи, то ли они какого хищника почуяли, то ли просто тесно им стало в амбаре. По сути это ведь никакая была не конюшня. Откуда у Сира конюшня, когда у него и лошадей-то отродясь не было? Всегда одалживал их у соседей. Он держал в этом амбаре пустые бочки для своего промысла. Стояла здесь и та, самая большая, в которой когда-то вместе с корабликом купались трое малышей. Давно это было… Впрочем, и сейчас ещё, фантазируя, будто они плещутся в римских банях, в этой огромной бочке два раза в неделю все по очереди принимали ванну. Мария всегда первая. И следила она, понятное дело, за тем, чтобы двери в амбар были прикрыты. Только Аву, таскавшему с печки горячую воду и моющемуся последним, она позволяла к себе заходить. Точнее, не запрещала ему этого делать. Странно, но Принцесса почему-то его совершенно не стеснялась. Его одного! То есть не то, чтобы она при нём спокойно раздевалась, но, когда он подливал ей в бочку воду, – а он иногда и по два, и по три раза к ней туда заходил, – не могла же она не понимать, что он её видит! – Тряпку ведь мальчишка носил на голове, а не на глазах.
Сира такая странность в поведении дочери несколько озадачивала. Он ведь помнил, какой крик подняла Мария, когда вместо приболевшего Ава к ней в амбар с ведром горячей воды зашёл Михаэль. Она и отцу-то не разрешала туда входить. И его нисколько не удовлетворили разъяснения Иосифа на этот счёт, будто бы Принцесса Ава просто не замечает.
– Что значит – не замечает? Он что – прозрачный?
– Нет, ты послушай, –
успокаивал Сира раввин. –
– Случается, Мария с Михаэлем начинают у меня на уроке зевать и поглядывать в окно. Это для меня знак, что дети устали и урок пора заканчивать. Как вдруг вижу его… Сидит с этой своей белой тряпкой на голове и внимательно меня слушает. Представь, я ведь только тогда его и замечаю. А он, оказывается, всё это время был здесь. Рядом! Вот прямо передо мной сидел. И никто из нас не может сказать, когда он вошёл. Никто не помнит, чтобы он вообще в эту комнату входил! Чтобы хлопнула дверь… А мальчишка сидит перед тобой, не шевелится и глядит куда-то сквозь тебя. Спокойный такой. Даже жутко становится. Ощущение такое, будто он сейчас не только здесь, но и ещё где-то, совсем в другом месте. А, может, одновременно ещё и в третьем… Знаешь, мне почему-то в последнее время стало трудно смотреть ему в глаза. Я в них проваливаюсь, и голова начинает кружиться. А ты как? Ничего такого за собой не замечаешь, когда он поблизости? Не кружится голова? Как если ты заходишь в озеро и вдруг – раз!, – под ногами нет дна. Нет? Ну значит только у меня одного… –
Однажды Михаэль, которого все эти ненормальности тоже некоторым образом задевали, не выдержал и спросил Принцессу напрямую, почему это она Аву показывается голой, а перед ним… Мария даже не дала ему договорить. Ответ был простой и лаконичный – пощёчина. И больше уже Михаэль ни о чём её не спрашивал. Хотя, если честно, ничего тогда не понял. А тихоня Ав, когда не болел, по-прежнему грел и таскал всем воду. Можно было, конечно, порасспросить его самого. Даже, наверное, и нужно было так поступить! Почему, собственно, было не спросить? – Всем же интересно. Но почему-то никто не решился…


Однако, мы отвлеклись, остановившись на том, что заволновались лошади. И первым от шума проснулся римлянин. Увидев, что солнце уже чуть ли не в зените и на дворе вовсю бесчинствует день, он как ошпаренный вскочил и принялся расталкивать стражей. Поднялась невообразимая кутерьма. Ещё бы – безбожно ведь проспали! Возница вставать наотрез отказался, поскольку Мария подливала ему вечером от души, а потому запрягать отправился Сир, который мало что в этом смыслил, да и тяжело ему было одному ворочать огромные оглобли. С грехом пополам он сумел запрячь лишь четвёрку, притом что от одного из коней он чуть не получил копытом. В общем, Сир плюнул на это дело и отправился к соседям просить, чтобы за синагогой и обоими домами – его и раввина – приглядели, пока они с детьми отъедут. Куда друзья собрались съездить, разумеется, знал уже весь город, – это ведь Израиль!, – и потому отказа Сир ни в чём не встретил. Напротив, ушлые горожане, обладавшие феноменальным чутьём по части того, с кем сегодня полезно дружить, наперебой предлагали ему свои услуги. Кто-то к их возвращению даже вызвался прополоть его огород. Вот просто так, без денег. И кланяться ему теперь соседи начинали издали. Срывали с себя шляпы и больше их уже не надевали. А как они с ним разговаривали! – Заискивающе и улыбаясь, с придыханием.
Подумать только, обыкновенный торговец вином – ничтожный в сущности человек – за одну ночь стал самой уважаемой фигурой в городе! – Неудивительно, если накануне твоя дочь целый час раскатывает по Магдале в золочёном шестиколёсном ларце римского императора размером в полдома, преподнесённом в подарок иудейскому первосвященнику, каковой ларчик, к слову сказать, вдобавок ещё и остаётся ночевать у твоего амбара! Вот так запросто. Словно так и надо! Словно ничего в этом особенного нет. У всех на глазах. Брошенный без всякой охраны. Хотя зачем его охранять? От кого? – Кто осмелится к нему подойти? И опять же не где-нибудь, а в твоём доме останавливаются храмовые стражи вместе с таинственным посланцем Каифы, который своим чудовищным спокойствием, способным загипнотизировать королевскую кобру, навёл вчера ужас на всю Магдалу. Да с ума сойти!…
Знали бы соседи, что эта уважаемая фигура готова была сейчас сама вскопать всем огороды, лишь бы только этой знаменитостью не являться. Чтобы по-прежнему оставаться неприметным виноторговцем. И ни в какой Ершалаим не ехать в этой чёртовой карете, которая стоит больше, чем вся Магдала вместе с её жителями, их домами и овцами! Знали бы они, что этот внезапно до небес возвысившийся в их глазах “вельможа” четыре часа назад как вор крался к спальне Принцессы с узелком серебряных монет, намереваясь схватить в охапку дочь и, бросив всё, уйти с ней на север, в Сирию. Как он уже не однажды бегал со своей малюткой на руках сначала из Греции, потом из той же Сирии, а потом… И, если бы дочь была в спальне одна…
– Как же так? Иосиф клялся, что ни словом про меня не обмолвился. И даже когда он, бедный, от отчаяния напился и стал врать римлянину, что знать меня не знает и никакой я ему не друг, что первый раз меня видит, что он с удовольствием поедет к Каифе с градоначальником или с кем угодно ещё, но только не со мной. Что ему это в конце концов неприятно и вообще всё это – форменное насилие. Пусть они оставят в покое Принцессу. Пусть хоть девочку пожалеют. Она же ни в чём не виновата. Пусть лучше его, старика, возьмут и сделают с ним всё, что захотят. Он своё отжил. А меня и мою дочку пусть не трогают! Как же они узнали? Как выследили? Господи, что же теперь будет?… –
Вот о чём думал Сир, проклиная обрушившуюся на него славу. Зачем ему это внимание? Не было его и не надо. Так спокойно жили…
Ну а Принцесса в это время носилась по дому как угорелая, собирая в дорогу еду и питьё на всю ораву и отдавая взбалмошные распоряжения всем, кто попадался ей под руку, включая римлянина, который каждый раз изумленно вскидывал бровь, однако не возражал и, дождавшись, когда она выпорхнет из комнаты, добавив в её приказы немного элементарной прагматики, перепоручал их выполнение болтающимся без дела стражам. Завтракали тем, что осталось с ужина. Холодным. Огня не разжигали. Даже воду греть не стали.
Раввин, на которого было больно смотреть, желал только одного – провалиться сквозь землю. Если бы он хоть не пытался быть полезным! Но нет, пряча глаза, он путался у всех под ногами и предлагал свою бессмысленную помощь. Принцесса из последних сил делала вид, что нисколько на него не обижается и что ей вообще некогда. Римлянин был не столь великодушен. Он никуда не уходил и глаз не отводил, но раввина в упор не видел. И, между прочим, его можно понять. Иосиф, с опухшей физиономией заговорщика, приговорённого к казни, скорбно обходил всех по очереди и у каждого просил прощения за вчерашнее. У некоторых уже по второму разу. Один из стражей уже пообещал дать ему по шее, если Иосиф снова к нему подойдёт. И заметим, он реально был готов исполнить свою угрозу, потому как все были на нервах. На самом деле, несмотря на безобразную выходку Иосифа, сильно смазавшую финал, вечер в целом прошёл вчера хорошо. Ведь под конец разговорились даже стражи, которые поначалу, боясь из-за своих габаритов ненароком переколотить здесь всю посуду, и за стол-то отказывались сесть, а всё жались в углу, отмалчивались и всего смущались. Это потом уже они осмелели, когда поели. Даже смеялись.
А, собственно, когда что плохо проходило из того, что затевала Мария? Даже если праздник устраивала не она, но хотя бы просто на нём присутствовала. От неё действительно исходило что-то удивительное, нездешнее, наверное, греческое или вовсе нечеловеческое, что-то такое, что тебя поднимало и согревало. Причём даже если она вдруг начинала тобой не по делу командовать. Даже ведь и это глупое высокомерие ей прощали. Потому что из неё как будто лился свет, который тебя растапливал. И его было почти что видно, тот свет. Многие во всяком случае говорили, что видели его. Не все, конечно, но многие. И те, которые видели, утверждали, что он золотистый. Густой, как свежий мёд. Вкусный, целебный… И, заметим, непохоже, чтобы врали! Ну, насчёт цвета – тут ещё можно поспорить, но насчёт самого света – тут они точно не врали, когда говорили, что ощущали его, потому что ощущали его действительно многие.
Трудно сказать, что это было на самом деле. Может и не свет вовсе. Но что-то же точно было! Иосиф однажды сказал, что воздух, который она выдыхает, то неведомое, почти светящееся, почти вещество… в общем то, чем она со всеми делится, из неё исходит потому, что она всех любит, даже некрасивых и дураков. А ещё потому, что она очень хочет жить. Не как все, а гораздо сильнее. Потому что торопится. Она ведь знает про болезнь, которая в ней спит. С некоторых пор ей даже стало обидно ложиться по ночам спать. Обидно стало красть у самой себя время, которого у неё осталось так мало. Вот поэтому она и спешит делать так, чтобы даже те, кто не знает, что очень скоро всё отнимется и у них, тоже захотели бы жить и любить. Спешит делать так, чтобы всё вокруг дышало и радовалось. Нет, ничего она не делает, а просто поджигает собой. Ну, тогда, значит, всё-таки что-то делает, раз поджигает…


Конечно, раввин был не прав, когда перед тем, как сломаться, полез к Константину (Иосиф, наконец, выучил имя своего врага, которое, впрочем, к утру опять благополучно забыл) и начал ему объяснять, что все беды Израиля от римлян. При этом он некрасиво брызгал слюной и театрально размахивал руками, так что сидеть рядом с ним было опасно. А главное, что возмущало его больше всего, так это то, что “презренный оппонент” уклоняется от “честной и спокойной дискуссии”. Он почему-то особенно настаивал на слове “спокойной”. Наверное потому, что тот трусит. Или брезгует?! Иосиф шёл на откровенный конфликт с римлянином, выказывавшим чудеса такта и деликатности. Под конец он даже попытался выбить чашу из рук “ничтожества и подлеца”. В общем, если бы выпитое вино, наложившись на лекарство, в какой-то момент не свалило его с ног, трудно сказать, чем ужин закончился бы…
– А может ну его, этого градоначальника?, –
жалобно, словно милостыни попросил у Константина с трудом пробудившийся возница, которому не то, чтобы не хотелось, но как-то обидно было ехать на другой конец города, пока другие бездельничают, –
– Зачем он нам сдался?
– Что значит “ну его”!? – Ты же сам его позвал. Вот и давай теперь, дуй за ним!, –
сурово осадил его римлянин и добавил:
– Тебя-то, идиота, кто за язык тянул? –
Очевидно, посланец Каифы хотел сказать что-нибудь покрепче, но, заглянув в несчастные глаза возницы и оценив его плачевное состояние, смягчился и заговорил по-другому:
– Неудобно получится. Ну правда, поезжай, Гавриил. А то этот дурак ещё обидится. Мне-то, понятно, плевать на него с высокой башни, но им тут потом с ним жить.
Возница некоторое время потоптался, соображая, всю ли сбрую он на себя надел, так с этим и не разобрался, и, как был неумытый, зевая и ежась от нехорошего озноба, отправился за пассажирами, которых уже почти ненавидел. Меч свой он, конечно же, забыл. Шлем тоже. И, если бы не Мария, пролетавшая мимо с огромным куском копчёной баранины на плече, то поехал бы через весь город в незашнурованных сандалиях. Без всяких предисловий свалив в его громадные лапы свою неподъёмную ношу, Принцесса опустилась на корточки, связала бантиком кожаные ремешки на его обуви, поднялась, выхватила мясо, от которого великан успел отъесть приличный кусок, и уже в следующее мгновение исчезла в дверном проёме. Без слов. Не ожидая благодарности. Пустяк вроде бы, но с этой минуты Гавриил почему-то стал думать о градоначальнике без раздражения. А когда проезжал через площадь, и вовсе задумался о том, что ведь и у него тоже могла бы быть дочь, если бы…
Да никого у Гавриила не могло быть! У бывшего стража, которого после той скандальной истории с римскими легионерами по-тихому спровадили на пенсию, и жены-то никогда не было. Когда ему было её завести? – Ведь с шестнадцати лет он служил при храме. Да у него и мыслей про женитьбу не было! Служение являлось смыслом всей его жизни и по сути – самой жизнью. Другого у него не было. И вот вчера, когда Константин своим фирменным взглядом разрубил пополам толпу зевак, вынул из её рыхлого тела позвоночник и словно по дну расступившегося перед ним моря прошествовал к дверям синагоги, произошло нечто странное. Не то, чтобы чудо, но то, к чему Гавриил готов не был. Что-то новое… Не испугавшийся римлянина Михаэль, нагло сторговавший у того за шекель карету, вместо того, чтобы в неё сесть, полез к великану на козлы, чтобы показывать ему дорогу к дому Сира. И Гавриил пережил нечто такое, что его самого удивило: ему вдруг стало до мурашек приятно то, что какой-то мальчишка, оказывается, может его не бояться, как не боится тебя глупый котёнок, карабкающийся по твоему рукаву, не соображая, что ты можешь его нечаянно раздавить.
И потом, когда хрупкая зеленоглазая красавица выбежала на крыльцо своего дома и замерла, наблюдая, как два живых каменных медведя встают на страже у самостоятельно открывающейся перед ней дверцы волшебного дворца… Когда она, сначала испугавшись и побледнев, а потом, разозлившись на себя, до крови укусила нижнюю губу, гордо выпрямилась и улыбнулась ему… он испытал что-то похожее… Нет, не на зависть. При чём здесь зависть? – На нежность, что ли… Ему приходилось возить царей, но никогда прежде он не катал детей. И, когда через полчаса он сдался на уговоры Михаэля, дав ему подержать вожжи… Когда начал показывать, как править восьмёркой, он вдруг представил, что вот точно так же он, наверное, учил бы своего сына… В общем, не было у него никого.

________________________________________


Ожидание смерти хуже самой смерти…


Трудно сказать, сколько той ночью удалось поспать Сиру, и ложился ли этот добрый человек вообще. Возможно, пару часов он всё-таки прихватил. С другими в этом отношении дело обстояло несколько благополучнее. А Михаэль, так тот и вовсе продрых до последнего, пока не услышал от Константина суровое – “Мы поехали, а ты как знаешь!”. Нашёлся, однако, в Магдале человек, который в ту страшную ночь не сомкнул глаз вовсе. Ни на секунду! И этим несчастным был градоначальник.
Когда Натан примчался домой с радостной вестью, что Мария зовёт его прокатиться с ней и Михаэлем до Ершалаима, и при этом они берут с собой отцов, так что своего он тоже может взять, градоначальник не то, чтобы не придал значения его словам или рассердился. Он просто не поверил сыну. Через час, однако, когда представление на площади завершилось торжественным отбытием компании небожителей на праздничный ужин к Сиру, к дому градоначальника потянулась вереница возбуждённых просителей и соискателей, собственными ушами слышавших, как дикое предложение Марии подтвердил возница.
Такой разворот ставил жирную точку похожую на удар топором по шее. И градоначальник понял, что покой – это то, чего он отныне лишается. Возможно навсегда. Бескорыстные ходатаи, которым судьба и нужды города стали вдруг до невозможного близки и дороги, во всех подробностях пересказывали ему разговор, свидетелями которого “им посчастливилось быть”. Когда Натан, ошеломлённый неожиданным великодушием Принцессы, радостно приветствовавшей своих восхищённых подданных из окна в очередной раз притормозившего у синагоги золотого дворца, заикаясь, переспросил её, – правда ли, что завтра утром она берёт его с собой в Ершалаим, и что с ними также может поехать его отец?, – подтверждение он получил не от неё и не от Михаэля, гордо восседавшего на козлах рядом со страшным великаном, а непосредственно от самого возницы.
– Ты что, глухой, что ли, болван?! Тебе же сказали, чтоб утром все были готовы. Первосвященник даёт твоему отцу аудиенцию. Что непонятного? Заеду на рассвете и ждать не буду! –
Гавриил, похоже, хотел что-то ещё добавить, но восемь вороных коней, нетерпеливо бивших копытами, сорвались с места и с хрустом выломали колесницу из прилипшей к ободьям брусчатки. Удивительно, что они её вырвали без корней. Разрушений на площади во всяком случае карета после себя не оставила.
Экипаж Принцессы не однажды ещё заезжал на площадь и всякий раз останавливался перед партером, в котором свободных мест уже не оставалось. Михаэль теперь не осторожно слезал с козел, а лихо с них спрыгивал и подбегал к окошку синагоги удостовериться, что разговор отца с гостем продолжается, а, стало быть, он может свозить свою невесту куда-нибудь ещё. К примеру, на озеро. Или к недостроенной водонапорной башне, в которой располагался их пиратский штаб. Да мало ли куда! Под конец уже половина банды раскатывала в колеснице. Точнее пятеро из девятерых “головорезов”, которые не побоялись к ней приблизиться. Трусы, увы, нашлись и здесь. А где, спрашивается, их нет?
В какой-то момент зрители перестали видеть в краснодеревой ажурной рамке лик своей драгоценной Принцессы, а вместе с ней пропали и стражи. Картина резко потеряла в цене, и праздничное настроение стало спадать. Поправилось же оно благодаря Михаэлю, который громко объявил, что Марии некогда баловаться, поскольку на ней ужин. А когда он добавил, что стражи остались помогать ей по хозяйству, толпа восторженно загудела. Представить себе, как вооруженные каменными мечами музейные экспонаты кому-то помогают, а тем более по хозяйству, было довольно сложно, для этого нужно обладать достаточно смелой фантазией, однако предположить, что на свете есть существо, способное уклониться от исполнения приказов Марии, было ещё труднее. Это же – Принцесса. Их Принцесса!
Тут всё же стоит кое-что пояснить. Дело в том, что Мария никого и ни о чём не просила. Никогда! Да ей это и не нужно было. Она просто подходила к тебе на улице, вкладывала свою тёплую узенькую ладошку в твою заскорузлую деревянную лапу, разворачивалась и вела тебя за собой. Сколько раз соседи наблюдали какого-нибудь солидного седовласого магдальца, только что сердито спешившего по какому-то важному делу, застрявшего вдруг у неё во дворе с мотком шерсти в руках, который она неторопливо распутывала, рассказывая своей пойманной невидимым сачком жертве очередную фантастическую историю, в которую тот, развесив уши, с наслаждением верил. Можно, конечно, смеяться над угодившим в сети идиотом сколько влезет. Но где гарантия, что вечером того же дня в её паутине не завязнешь ты? И будешь уже не шерсть в руках держать, а, скажем, колоть дрова или ощипывать курицу, ничего при этом кроме нежности и благодарности в адрес своей зеленоглазой мучительницы не испытывая.
Власть Марии над жителями Магдалы была столь же безгранична, сколь и непостижима… Впрочем, всё-таки не над всеми. Были исключения. Градоначальник, к примеру, ей не поддавался. И все знали – почему. Он люто завидовал Марии и поэтому сочинял про неё всякие гадости, вроде того, что она некрасивая и “всё врёт”; что нет у неё никаких зарытых в пустыне сокровищ, да и не принцесса она вовсе; что её нельзя пускать в синагогу, потому что она с этим бандитом Михаэлем уже в открытую целуется; вообще на еврейку не похожа, и тому подобный вздор, не догадываясь, что обыватели, казалось бы, с интересом ему внимавшие, отходя от него, часто не без раздражения задавались вопросом: – “А не переизбрать ли нам этого вора? Зачем нам такой плохой градоначальник, когда в Магдале полно хороших людей? Которых есть, за что уважать. – Сир, к примеру…”.
Были и ещё злые люди. Но даже они таяли, когда маленькая колдунья накидывала на них покрывало своей наивной доброй магии, нисколько не задумываясь о том, что кого-то в такие моменты она согревает и превращает в живых людей. Был случай, когда она расплакалась на рынке, услыхав, что у соседа умирает сын. И что уже пошли копать могилу. Громко так разревелась. Но вдруг замолчала, непонятно к чему прислушалась, как-то странно на всех посмотрела, словно только что проснулась, и спросила:
– А кто из вас видел, что он умирает? Чего ж тогда врать?…
В общем, тот ребёнок выжил, а градоначальник обо всём, конечно же, куда следует отписал. Реакции, правда, на донос не последовало. Должно быть в Ершалаиме та его кляуза затерялась. А может и не затерялась…


Кульминацией бесплатного вечернего спектакля явился номер с укрощением возницы. Если угодно, с его неожиданным очеловечиванием. Неожиданным или волшебным, – это кому как больше нравится. За полчаса до того момента он уже произнёс свою первую речь, по завершении которой Натан то ли убитый, то ли окрылённый помчался домой. И все её отлично запомнили. На сей раз, когда горожане стали тихонько выведывать у Михаэля, чем именно в данный момент занимаются стражи, поскольку это стало интересовать всех даже больше, чем диковинное устройство, подвешивающее карету на кожаных ремнях словно гамак, их ждал сюрприз, затмивший предыдущее выступление возницы. Ответ они получили. Но не от мальчишки, а всё от того же Гавриила. И потрясло их не то обстоятельство, что этот каменный зверь заговорил вновь, и даже не то, что именно он сказал (кто ж в Магдале не знает про пятидесятивёдерную бочку в амбаре Сира – настоящий же бассейн!), а то, как он это сказал: – “Купаются, и мне потом воды согреют.” – Да он хвастался как вполне живой человек! Предположить, что бывший страж, чей исполинский меч помнит ещё вкус римской крови, способен разговаривать, есть, пить и даже принимать ванну, теоретически два-три человека в этом городе могли, но помыслить, что простые земные радости способны вызвать у этого волосатого чудища естественные человеческие эмоции не мог, разумеется, никто. И вот – пожалуйста!


Да, но мы опять отвлеклись. Градоначальник той ночью даже и не пробовал ложиться. Чего уж себя обманывать? – Понятно, что заснуть всё равно не получилось бы. Против ожидания, первые три часа приготовления к казни пролетели незаметно, – за чисткой и штопкой хранимых в сундуке безжалостно поеденных молью одежд, своей и сына, припасённых на случай экстраординарный. Вот как раз на такой. Зато вторая половина той страшной ночи никак не желала кончаться и наполнилась омерзительными, вынимающими душу кошмарами. Воистину, ожидание смерти хуже самой смерти…
Когда гроза утихла и забрезжил рассвет, градоначальник, мужественно сдерживая слёзы, растолкал Натана (который спросонья перепугался до икоты, увидев отца одетым так торжественно, словно тот собрался жениться или ждал к завтраку римского прокуратора) и попросил сына почитать молитвы, любые, какие тот знает. Натана от слов отца бросило в крупную дрожь, и уже в который раз он подумал, что права Мария – гораздо лучше быть просто героем, чем градоначальником, потому что это не так страшно. Молитвы читать он, разумеется, не стал, потому как и без того тошно было. Впрочем, его несчастный отец уже и сам забыл о своей идиотской просьбе, занявшись приготовлением завтрака, в процессе чего уселся перед окном с куском хлеба в руках (который через час у него украла и съела собака, а он этого даже не заметил) и начал тихо сходить с ума.


Гавриил подъехал не на рассвете, как грозился, а ближе к полудню, высадил передним колесом оградку и вообще был странен. Начал он с того, что извинился за опоздание, от чего у хозяина города противно онемел язык и задрожали колени. Во-вторых, он предложил вот прямо сейчас починить оградку, что вызвало у градоначальника сильнейший спазм внизу живота и желание снова стать маленьким. А в-третьих, он посоветовал не брать с собой еду и лишнюю одежду.
– Это конец, – приговорил себя градоначальник. – Убьёт нас сразу же, как только вывезет за город. – шепнул он сыну и где-то внутри себя громко заплакал.
Когда тронулись, ему стало совсем уж худо и очнулся он лишь от хохота Марии и Натана, помогавших [слава Богу лишь советами!] Гавриилу перезапрягать, когда обнаружилось, что Сир всё сделал не так и что забытые кони до сих пор объедаются овсом в амбаре, совершенно не понимая, почему их не выпускают на воздух; почему Гавриил сам на себя не похож; как этот медведь, когда ехал за градоначальником, мог не заметить, что в карету вместо восьмёрки запрягли четвёрку лошадей; и что вообще, чёрт возьми, происходит?!…
Итак, они были ещё в Магдале. Пытка продолжилась… Градоначальник оглядел свои руки. – Оказалось, они не связаны. Он сидел забытый всеми внутри чего-то мягкого и невероятно дорого пахнущего.
– Властью, –
догадался он. Поскреб ногтем дверцу и диван. Потрогал и даже понюхал занавеску. –
– Сандаловое дерево и бархат, –
сказал он себе. А из чего занавеска – не определил. Старался, правда, очень старался, но не смог.
– Точно, вот именно так пахнут власть и огромные деньги!, –
произнёс он шёпотом прекрасные, такие сладкие слова, и в его воспалённой голове нарисовалась картина из будущего, как по возвращении домой, если останется жив, он будет небрежно, словно о каких-то пустяках рассказывать заглядывающим ему в рот магдальцам, этим лебезящим перед ним ничтожествам о том, что он ел во дворце Каифы… И вдруг снова этот мерзкий спазм! Да ещё и во рту сделался такой вкус, словно он всё то время, что был в забытьи, сосал медную дверную ручку – потому что за окошком его убийственно роскошной темницы послышались голоса. И их становилось всё больше! Они приближались!! Захотелось кричать. Градоначальник схватился за дверцу, чтобы не впустить убийц, но вдруг противно вспотел и как-то весь обмяк. В глазах потемнело…

________________________________________


А почему его зовут как собаку?


Последними в карету забрались Константин и бесстыдно зевающий, дрожащий со сна Михаэль. Римлянин мимоходом и как-то уж слишком просто представился градоначальнику, поинтересовавшись, удобно ли тому и как он вообще переносит дальние поездки. Градоначальник хотел было ответить, что готов ко всему, что он очень уважает первосвященника и к римлянам относится просто замечательно как хорошо, но ничего у него с этим не вышло. Тогда он солидно закашлялся и, о чудо!, перспектива скорой и страшной смерти вдруг перестала быть для него столь уж очевидной. То ли сработали Константиновы чары, то ли взяла своё усталость. В самом деле – невозможно же бояться бесконечно долго. Прошёл даже спазм в животе. Выяснилось, что посланец первосвященника совсем даже и не страшный. (Не то, что возница!) Напротив – очень скромный и воспитанный молодой человек. Приятный и обходительный. На палача вроде бы не похож! – “И чего они все, дураки, перепугались?, – «Взгляд у него…», – Да нормальный у него взгляд! Деревенщины, приличного человека впервые рядом с собой увидели. Стыдобище! Господи, с кем приходится жить…”
Градоначальник окончательно успокоился и… заважничал. Нагнал на свою физиономию значительности, приосанился и решил проявить активность. Первым делом он пересадил своего сына на свободное место около двери – напротив себя. Потом язвительно заметил Иосифу, что можно было бы и что-нибудь поприличнее на себя надеть. Во всяком случае не в мятом ехать. – “Не на базар всё-таки собрался!”… – Хотел что-то сказать ещё и Сиру, но тут вдруг Мария перебила его возмутительным и совершенно нелепым предложением съездить искупаться на озеро, потому как целый день ехать по жаре, а она уже и так вся мокрая. Градоначальник даже побагровел от негодования, раскрыл было рот, намереваясь поставить на место девчонку, которая больно много себе позволяет, как вдруг услышал негромкий голос римлянина, сказавший в непонятного назначения деревянную трубочку: – “Гавриил, давай к озеру”. – Карета плавно качнулась и начала разворачиваться.
Неизвестно, что именно Сир сказал дочери, потому как говорил он ей на ухо, но только она вдруг обиженно вскинулась: – “А что тут неудобного, – я с утра на ногах, а вы мне даже воды помыться не согрели. Сони, всё на свете проспали! Вот если бы здесь был…”, – и вдруг она на полуслове умолкла. Константин, внимательно наблюдавший за Марией, заметил, что при этом девочка покраснела. Попробовал догадаться – почему, но так и не понял. Выражение лица Принцессы не было возмущённым, оно было скорее растерянным. Как будто она чего-то испугалась. Или ей вдруг стало стыдно.
– А ведь правда, ни разу о нём не вспомнили, – отозвался внезапно проснувшийся Михаэль.
– Ни вчера, ни сегодня, – тихо добавила Мария и шмыгнула носом.
– Да, нехорошо получилось, – подтвердил Иосиф.
– Как же он один останется?, – обернулась к отцу Принцесса.
– Ты только не волнуйся, я уже обо всём договорился: соседи его покормят, – словно за что-то перед ней извиняясь, ответил ей Сир.
– Нас же неизвестно сколько не будет!, – не унималась Мария.
– А в чём дело? – осторожно полюбопытствовал Константин.
– Ав дома один остаётся!, –
пожаловалась ему Мария. При этом римлянину показалось, что ещё немного и она заплачет.
– Так его же соседи покормят…, – напомнил ей Сир.
– Какие соседи?! А если он заболеет?
– А если он помрёт?, – передразнивая Марию, недобро пошутил градоначальник, – Вот беда-то случится! Как жить без него будем?…
Шутка его, однако, никому не понравилась. Даже Натан отвернулся к окну и стал внимательно разглядывать прохожих, уже как-то попривыкших к тому, что по улицам Магдалы запросто раскатывают роскошные царские экипажи. Подумаешь… Что тут особенного? Событие, конечно, но не такое же, чтобы крик из-за этого поднимать.
– А может возьмём его с собой? У нас ведь есть свободное место…, –
непонятно кого попросила Мария и стала по очереди заглядывать в глаза своим попутчикам, избегая почему-то смотреть на одного только римлянина.
– Давай мы с собой ещё и моего козла возьмём!, –
предложил градоначальник, полагая, что, как руководитель делегации, он просто обязан сказать что-нибудь грубое. Ему вдруг подумалось, что римлянин как-то уж слишком вежлив, чтобы быть значительной фигурой при доме Каифы. Так себе, наверное, малый на посылках. Молодой ещё. И хлипкий какой-то…
– Дядя Константин, –
преодолела себя Мария, и в её глазах действительно показались слёзы.
– Да угомонись же ты, бестолочь!, – заорал вдруг градоначальник. – Оставайся с ним, если хочешь. И вообще, какие могут быть сейчас купания? Тоже придумала, дура! Можно подумать, первосвященник захотел видеть тебя…, –
прибавил он, окидывая брезгливым взглядом окружающих.
– А кого же ещё?, –
начал почти спокойно, но стремительно набирая обороты, Иосиф. –
– Именно её он и захотел увидеть. Или ты решил, тупая твоя рожа, что тебя?!
– Нет, правда, Мария, –
попробовал спасти ситуацию Константин. Как умеет заводиться Иосиф и чем это кончается, он помнил. –
– Брать с собой пса… А если его в дороге тошнить начнёт? Соседи же обещали присмотреть…
– Ав – не собака, – тихо сказал Сир.
– Он – человек, – подтвердил Михаэль.
– Как это?, – изумился римлянин. – А почему его зовут как собаку?
– Ничего не как собаку!, – взвилась Мария. – Нормальное у него имя! Ты что, не знаешь по-нашему?
– Ну, пока ещё не всё понимаю…
– Ав – это название летнего месяца, – пояснил Иосиф.
– Да вон он!, –
вдруг закричал Натан, показывая рукой в окно.
– Стой!!, –
завопила Мария и принялась лупить кулачками в стенку за своей спиной, за которой на козлах сидел Гавриил. Карета остановилась.
– Ну ладно, так и быть, только давай я на него сперва погляжу, –
без особого энтузиазма согласился с девчонкой Константин. При всём его ангельском терпении становилось заметно, что незапланированные остановки, превращающиеся в систему, начинают его раздражать. Стараясь не наступать на ноги соседей, он пробрался к двери, довольно бесцеремонно выдавил коленом градоначальника с его насиженного места (самого удобного в карете) и высунулся в окно.
– Эй ты!, – крикнул он кому-то, щурясь от яркого солнца. – Сюда иди! –
и поманил пальцем. Несколько секунд он молча разглядывал мальчишку, после чего, почему-то никому не показывая своих глаз, распахнул дверцу, ухватил за плечо и втащил в карету испуганного пирата с белой тряпкой на голове. –
– Поедет с нами, –
холодно проинформировал Константин пассажиров о своём решении, свободной рукой точно пустой невесомый короб отодвинул Натана от окна, усадил на его место Ава, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и, как показалось, забыл о присутствующих. Он своё дело сделал. Инцидент исчерпан. Всё! Точка…
Дверь по-прежнему оставалась открытой и было непонятно, то ли задумавшийся римлянин случайно забыл её закрыть, то ли…
Повисла нехорошая тишина. Градоначальник, который в результате территориальных пертурбаций, случившихся из-за этих двух…, из-за этого заморыша и самовлюблённой вертихвостки вдруг лишился своего привилегированного места – у окна, то есть был грубо понижен в статусе, от возмущения пошёл пятнами и начал хватать ртом воздух как выброшенная на песок рыба. Более всего его сейчас бесило хамское попустительство творящемуся безобразию Иосифа и Сира, каковых попутчиков, будь его воля, в столь ответственную поездку он с собой, конечно же, ни за что бы не взял. Он давно смирился с тем, что по жизни его окружают одни идиоты, совершенно не умеющие воспитывать своих детей, но есть же в конце концов какие-то приличия!… –
– Ах да, – спохватился Константин. – Чего стоим?
Он напоминал человека, который только что неплохо выспался.
– Ну уж нет!, – захрипел градоначальник. – Не на пикник едем! Если некоторым всё равно, что о моём городе подумают в Ершалаиме…
– Ты только не волнуйся, –
тронул его за плечо римлянин, который по опыту знал, что катить волну на этих “некоторых” может или городской сумасшедший вроде самого же Иосифа, имея слабый, но всё-таки шанс выжить, или полный кретин, уже совсем с другими для себя последствиями. И, похоже, такой кретин сыскался. В общем, остановить градоначальника Константину не удалось.
– Лично мне не всё равно, с кем ехать в столицу!, – проревел градоначальник, раздувая ноздри. – А ты, Натан, неужели и ты считаешь возможным ехать в Ершалаим вместе с этим выродком?
– Я?… – смутился Натан, – Я…
– Что ты мямлишь?! Отвечай отцу!!…
– Ав – никакой не выродок, и мы все хотим с ним ехать, – ответил за Натана Михаэль.
– Я не с тобой говорю, бандит! Помолчал бы лучше. Совсем уже распустились!
– Ты, знаешь, давай полегче, – вступился за сына Иосиф. – А то я тебе…
– И с тобой никто не разговаривает, пьяница! Я со своим сыном сейчас говорю! Отвечай мне, Натан! Ты хочешь ехать вместе с этим безродным… с этим голодранцем?
– Я…
– Ну?!!
– Не хочу…
– Ничтожество, – прошептала Мария.
– Тогда выйди сейчас же из кареты! И стой там пока этот недостойный…
– Жаль, –
равнодушно уронил римлянин, захлопнув за Натаном дверь в то самое мгновение, когда тот спрыгнул на землю. –
– А мне казалось, он был совсем не против съездить в Ершалаим. Но не будем же мы его уговаривать…, – и устало взялся за деревянную трубку. – Трогай, Гавриил. Правда, искупаться охота. Кстати, – обернулся он к градоначальнику, – А ты сам-то поедешь с безродным?

________________________________________


А у него какие волосы?


При свете дня Тиверийское озеро произвело на Константина совсем другое впечатление. Уже не такое грустное, как накануне. Вчера он его практически и не увидел. А что там можно было разглядеть – из-за домов, в сумерках, да к тому же ещё и впопыхах? – Что-то сердитое и свинцовое, спрятавшееся за огородами, вовсе даже и не огромное. Так, лужа какая-то. Что он поначалу и за озеро-то не принял. Зато сегодня, когда на ярком солнце всё вокруг чему-то обрадовалось и заискрилось, а в полуденном расплавленном мареве повис отшибающий всякое желание думать о скоротечном звон цикад, громадное, прикидывающееся ласковым и послушным зеркало разлилось перед ним во всей своей вальяжной безмятежности, раскрасив деревья, стрекоз, редкую траву на бесстыже голых берегах и даже его мысли в цвета давно забытого бесплатного счастья. Не того, про которое писали греки и про которое врут местные священники, за которое якобы нужно проливать моря крови, своей, но чаще чужой, а того простого, невинного, детского счастья, когда, просыпаясь утрами, ты не задумываешься о всякой ерунде, вроде того, что в следующую пятницу опять придётся ехать мирить Каифу с Иродом, а всем своим существом, как в то, что медовые лепёшки вырастают ночью на старой высохшей яблоне за домом, ты веришь в то, что тебя ждёт ужасно интересное и светлое будущее, в котором ты будешь настоящим героем или знаменитым путешественником. Где тебя все будут помнить. И любить. Ни за что. Вот просто так! За то, что ты хороший и никому не желаешь зла. Будущее, в котором есть место лишь счастью. А жить при этом ты, понятно, будешь вечно…
– Нет, море всё-таки пахнет по-другому. Вкуснее. От его запаха становишься сильнее, а здесь… –
лениво, уже почти засыпая, думал уставший и слегка проголодавшийся после купания Константин, сидя под спасительной кроной платана. Спиной и затылком он ощущал убаюкивающую живую прохладу толстого, в три обхвата ствола. И ему было сейчас хорошо. Спокойно. Он давно уже увидел божью коровку, ползающую по его ноге. Вот она щекотно взобралась на его колено и расправила крылья, приготовившись улететь. Чтобы ей было удобнее это сделать, Константин осторожно согнул ногу, но божья коровка почему-то передумала и сложила свои красные чашечки, при этом длинные слюдяные подкрылки под твёрдый кожух не влезли и остались торчать снаружи. Она ещё походила по его колену. Поняла, что выше и лучше площадки для взлёта всё равно не найти. Попыталась раскрыть крылья. Сразу оба – не получилось: правое заело.
– А могла она его вывихнуть?, – спросил себя римлянин, – Нет, наверное, просто оно за что-то зацепилось.
Божья коровка, наконец, справилась с непослушным крылом, присела на задние лапки и начала всё по новой…
– Зато здесь как будто остановилось время, и небо начинается прямо вон за тем кедром… –
продолжил неспешно думать Константин, с удовольствием вдыхая непонятно откуда добравшийся до него запах костра.
– Эх, построить бы здесь виллу… И кстати, нисколько не мешал рыбак на этой своей хлипкой лодочке. Очень даже колоритно старик выглядел. Всё в гамму. Даже его рваный парус. Зря его Гавриил прогнал. Ах да, – чтобы он не подсматривал: Мария застеснялась.
Время как будто и в самом деле замедлилось. Римлянин уже почти засыпал. Мысли лениво плавали где-то рядом с его головой.
– Странно, Сир ведь давно живёт на этом озере, а плавать совсем не умеет. Что ж Иосиф его не научит? Тоже мне – друг! А забавные они. Оба в одежде купаться полезли. Не видит же их никто. Да, с купальней мальчишки здорово придумали. Надо бы только что-нибудь вроде полки для одежды приспособить, а то свалили всё в кучу. Мария жаловалась, что еле откопала свою. Испугалась, что голой придётся выходить. Хорошо хоть мечи в тележке на этого олуха оставили, а не сверху на тряпьё сложили. Ну что ж, постерёг. Хоть на это сгодился. Так обрадовался, дурак, «ответственному поручению». Слава Богу, хоть хамить перестал, а то ведь… Интересно, а кому пришла идея построить здесь купальню?
– Мне, –
сказал Ав, и от неожиданности Константин вздрогнул. Сон мгновенно отлетел. Как рукой его сняло. Чтобы римлянин не почувствовал, как кто-то к нему подкрадывается, даже во сне, такого с ним прежде не случалось!
– Да ещё как тихо рядом пристроился! Совсем ведь не услыхал его. А я что же, получается, вслух думал? – спросил себя Константин.
Интуитивно он уже догадался, с чем столкнулся, но именно поэтому и продолжал заговаривать себе зубы бессмысленными вопросами вроде «С каких это пор я начал сам с собой разговаривать?» и «Сколько будет семью девять?». Причём задавал он их себе вовсе не потому, что ему нужны были ответы, а для того, чтобы скрыть от мальчишки то, что тому знать пока необязательно. И, наверное, даже опасно. В любой другой ситуации, окажись на месте Ава кто-нибудь… – да кто угодно!, – римлянин повёл бы себя совершенно иначе, не сомневаясь в том, что собеседник с такими опасными способностями не проживёт больше часа. И первый, кто об этом позаботится, будет сам Константин.
– Это я придумал, – невозмутимо пояснил Ав, как будто ничего необычного здесь сейчас не произошло. – Чтобы Принцесса не перестала с нами купаться. Мы ведь теперь совсем большие стали. Она стесняется. Это раньше мы нагишом…
Ав сидел под тем же деревом, спокойный, со своей белой тряпкой на голове и с куском жареной рыбы в руке, которую он протягивал римлянину.
– На, держи, это я тебе принес. Ты ведь голоден.
– Спасибо, – ответил Константин и тут же принялся за рыбу. Оказалось, вкусно. – А ты как понял, что я хочу есть?, –
спросил он, продолжая умножать в уме теперь уже трёхзначные цифры.
– Так ты же сам сказал.
– Когда это?
– Да только что. Тебе, кстати не обязательно говорить вслух, если хочешь меня о чём-то спросить. Я тебя и так слышу.
– Это я уже понял.
– Да ты не бойся, я не подглядываю. Наоборот, я вообще стараюсь никого не слышать. Это раньше мне было интересно. А потом выяснилось, что все думают примерно одинаково. За редким исключением.
– И я тоже думаю как все?
– Ты как раз и есть исключение. Как Мария. Потому мне и интересен. Вы вообще похожи. Только она не умеет так быстро считать.
– А ты умеешь?
– Мне не нужно считать. Незачем. Я и так всё знаю.
– Да ну… Это как же? Врёшь!
– Правда. Вот ты сейчас трудные числа взялся перемножать, чтобы я чего-то там у тебя в голове не подсмотрел. Да только наш разговор тебе мешает. А я уже сейчас знаю ответ, который ты получишь только через минуту. Нет, даже позже. Я его тебе сейчас здесь оставлю, можешь потом проверить, –
и Ав начал писать пальцем на песке справа и немного позади себя, практически за спиной Константина.
– Я… –
произнёс Иосиф, уже некоторое время топтавшийся неподалеку, и только сейчас, наконец, решившийся подойти поближе.
– Что тебе?, – сурово спросил его Константин.
– Я…
– Если ты опять с тем же самым, то считай, что я тебя простил.
– Я… – замялся раввин.
– Ну что ещё?!
– Я поесть тебе принес.
– Так я вон уже… рыбу ем.
– Ну и… извиниться, конечно, тоже хотел.
– Да хватит уже! Слушай, а ты-то как узнал, что я голоден?
– Мария сказала.
– А где она?
– Вон, – показал Иосиф рукой, – Под деревом спит. Забралась Гавриилу на колени и заснула. Он боится под ней пошевелиться.
И в этот момент Константин заметил, что Ава рядом с ним нет. Рыба в руке есть, а мальчишки нет!
– Как же она могла тебе сказать, если спит?
– Она давно сказала. Так я давно и пришёл. Только боялся тебя побеспокоить. Ты тут на своём языке что-то говорил. Я подумал, что ты какую-то речь готовишь. Ну, мало ли… Я, знаешь, тоже перед тем, как в синагогу народ сгоняю, трудные места по нескольку раз прохожу. Вслух, как и ты сейчас.
– Так ты, стало быть, слышал, что я говорил?
– Конечно, ты ведь громко говорил. Только я латинского языка не знаю.
– Врёшь!, – не поверил ему Константин.
– А у нас его здесь никто не знает.
– Да ладно! Прямо так уж и никто.
– Никто. По-гречески ещё кое-кто понимает, но на латыни… Это у нас как бы… немного под запретом, что ли…
– Интересно, с какого перепугу?
– Ну…, – опять замялся Иосиф.
– А-а, понял: язык врага.
– Ну… типа того.
– Слушай, ты мне вот что скажи. Много у вас в Магдале людей со светлыми волосами?
– Дак… только Мария.
– Да ну!
– Точно.
– А со светлыми глазами?
– Ну… у неё. А больше ни у кого.
– Уверен?
– Ну ты чего, я ведь уже десять лет здесь живу. Всех знаю. Она одна такая. Точно! За это её греческой принцессой и прозвали.
– А не скажешь, зачем Ав тряпку на голове носит?
– Так он же болеет…
– Чем?
– Ну, голова у него…
– Слушай, раввин, мигрени, если ты ещё не догадался, и у меня случаются. Тряпка здесь при чём?
– Ему помогает.
– Ты что – за идиота меня держишь?! А где он, кстати?
– Вон, ещё плавает. Он же последний в воду зашёл. Когда Мария с Гавриилом вышли. А что?
– Да так, ничего. А у него какие волосы?
– Дак… Ты что, не видишь? – Чёрные.
– Угу… Ладно. Значит чёрные?
– А какие они по-твоему? Зелёные, что ли?
– Ну ладно, всё с тобой понятно. И с остальными тоже. Свободен.
– Так ты это… Сыр будешь?
– Да уж рыбы наелся. Спасибо.
– А тебе рыбу-то кто дал?
– Не помню… А правда, сколько будет триста сорок семь на четыреста двадцать?, – спросил Иосифа Константин, разглядывая оставленный Авом ответ.
– Что?
– Ничего. Ты иди, вытаскивай этого своего, “черноволосого”, из воды. Ещё простудится. И в самом деле пора ехать. Ну что ж, всё правильно.
На земле корявым почерком было написано: 145740.

________________________________________


Так хорошо за столом сидели, а он вдруг взял и умер…


Мария проснулась часа через два после того, как золочёная колесница первосвященника торжественно продефилировала по городской площади и, в последний раз сбрызнув роскошным ароматом далёкой столичной жизни толпу зевак, вырядившихся по случаю…, – собственно, непонятно по какому случаю, неужели и в самом деле пришли проводить?… – покинула, наконец, Магдалу. Короче укатили. И слава Богу, а то ведь так до вечера можно было проваландаться.
А в Магдале с их отъездом стало как-то пусто. И грустно…


Кони резво и весело несли по разбитой дороге, но ехать было на удивление комфортно, так что Принцесса неплохо выспалась. То есть она, конечно, поспала бы ещё, если бы не чудовищный храп Сира. И как могло это тщедушное, страшно подумать, чего только не натерпевшееся за прошедшие сутки существо издавать столь громогласные звуки? – Загадка. Однако ж могло. А что тут особенного? Ну заснул человек. Он, бедный, и выключился-то лишь после того, как Константин, который уже больше не мог терпеть их с Иосифом испуганное бабье шушуканье, заверил обоих, что ничего кроме хорошего их в Ершалаиме не ждёт, “если, конечно, какой-нибудь горлопан не начнёт рассказывать первосвященнику, что он думает про него на самом деле.”
– Не исключено, впрочем, –
добавил он, переведя взгляд с раскрасневшегося от обиды раввина на расчихавшегося Сира (вслед за Иосифом полезшего в озеро в одежде, которая, естественно, до сих пор не просохла), и почему-то перешёл на греческий, –
– что Каифа будет любопытствовать, по какой такой причине один подозрительной внешности еврей несколько раз менял адреса, каждый раз бросая всё своё добро, которое едва успевал нажить. Почему он с котомкой нищего и плачущей голодной дочкой на руках бегал из одной страны в другую, словно он что-то украл? От кого он скрывался? –
Тут римлянин сделал глубокомысленную паузу, по всей видимости собираясь зевнуть, но передумал. Градоначальник дёрнулся во сне и мучительно застонал. Раввин и Сир замерли, обратившись в слух, и только сильно замёрзший Иосиф громко клацал зубами. Пауза подзатянулась… –
– Так вот, – всё-таки вспомнил о своих притихших слушателях Константин, – было бы неплохо, если б у того сомнительного еврея нашёлся друг, по возможности с мозгами, который подсказал бы ему какое-нибудь гладкое решение этой его странной проблемы. Раз уж он такой умный… –
Иосиф заёрзал и начал кутаться в своё мокрое тряпьё. А римлянин, не обращая на него внимания, стал цедить из себя ленивые слова, внимательно разглядывая полуразвалившуюся мельницу, мимо которой они в тот момент проезжали. –
– Друг, который помог бы беглецу сочинить сколько-нибудь правдоподобную историю, не только объясняющую весьма странное для человека, которому нечего скрывать, поведение, но при этом ещё и способную удовлетворить первосвященника, обмануть которого, как известно, мало кому удавалось. Желательно поэтому, – продолжил он нагонять туману, – особо со сказкой не мудрить, а придумать что-нибудь простенькое, такое, в чём было бы невозможно запутаться. Скажем, слегка подредактировать версию чего-нибудь такого, что где-то уже реально происходило. А если бы тот добрый сказочник ещё и лично засвидетельствовал Каифе, что так оно всё на самом деле с его другом и случилось, то было бы совсем здорово.
Тут Константин, решив, что сказал уже достаточно, надолго замолчал и в карете воцарилась такая тишина, что стало слышно, как Иосиф думает. Именно слышно, потому как в такие моменты он издавал странные мычащие звуки, как будто что-то жевал и никак не мог эту свою жвачку проглотить.
– Что-то я тебя не совсем понял, чужеземец, – нарушил, наконец, молчание раввин. – К чему эта дурацкая таинственность? И при чём тут сказки? Сам же говорил о простоте, а нагородил… Узнаю афинскую школу риторики. А ещё горлопаном обзывается! Только я тебе вот что скажу: лучше быть горлопаном, чем пустобрёхом. Что же касается нашего беглеца, то никаких сказок сочинять не потребуется. Ни простых, ни сложных. Я знаю его уже скоро десять лет и прекрасно помню, как мы познакомились. Так вот, это тот самый случай, когда правду с чистой совестью можно рассказывать кому угодно. Ведь только круглый дурак или последняя сволочь не поймёт, от кого он бегал.
Раввин развернулся к Константину, сидевшему справа от него, и потому не увидел того, что в этот момент римлянин прочёл в глазах Сира, а именно: панику.
– Кто ж посмеет осудить напуганного отца, прятавшего в пещерах от обезумевшего тирана своё чадо?, –
Так!… в раввине, кажется снова стал просыпаться вчерашний актёр. Или даже хуже того – обличитель. Если бы при этом он ещё перестал дрожать.
– Полагаю, что даже полоумный и в высшей степени беспамятный Каифа не забыл ещё об избиении младенцев! Об этой позорной странице нашей истории. Об этом нашем общем горе! А если забыл, так я ему напомню!!
– Орать не обязательно, – попробовал остудить его пыл Константин. – Дети спят.
Остановить раввина, который почувствовал прилив вдохновения, ему, однако, не удалось.
– Нет, ты скажи мне, сытый и благополучный римлянин, как нам забыть о столь чудовищном преступлении Ирода? Или может посоветуешь его простить?! –
Ну всё, завёлся. –
– Так вот, мой несчастный народ просто вынужден был тогда скрываться от изувера! И бегать, как ты мило выразился, из страны в страну словно он что-то украл, а не у него украли!! Вот она тебе – моя сказка! Что, не нравится?! Да, люди бросали свой скот и урожай! Покидали дома и пускались в бега, спасая своих голодных и плачущих детей от безжалостных иродовых солдат!! Оставшись без средств к существованию. И многие из них…
– Ну хватит, – холодно и как-то на удивление просто заткнул раввина Константин. – Молодец. Убедительно выступил, – вздохнул и еле слышно добавил: – Если бы только это в нашем случае могло пригодиться…
– Что значит?…, – опешил Иосиф, – Что ещё за ваш случай?
– Ты считать-то умеешь, умник?, – повернулся к нему Константин.
– Не понял…
– Мария родилась через год после того, как избиение младенцев прекратилось, –
услышал он чужой и ставший вдруг каким-то деревянным голос Сира. Иосиф обернулся и… не узнал своего друга. Такого выражения на его лице раввин прежде никогда не видел. Оно было совершенно мёртвое. –
– К тому же девочек, как мне известно, тогда у вас не убивали, –
произнёс Сир так, словно за него говорил какой-то другой человек, а его самого здесь не было. Или как если бы у него час назад разом умерли все родные. Раввин даже дрожать забыл, и его глаза полезли из орбит.
– У вас? Что значит это твоё “у вас”?
– Ты меня правильно понял, – ответил до крайности смутившийся Сир.
– Ты же!…, – задохнулся от возмущения Иосиф, – ты же ходил в мою синагогу!
– Мария говорит, что Бог один для всех. И что, теперь нашей дружбе конец?
– А как же Михаэль? – Раввин совершенно растерялся и сделался каким-то жалким. – Они же любят друг друга. Пожениться собираются…
– Речь сейчас о нас с тобой. Дети как-нибудь и без нас меж собой разберутся.
– Кто ты? Кто ты на самом деле?!
– Ну, во всяком случае – не преступник, – вмешался в разговор Константин.
– А от кого ж он тогда бегает?
– Да вроде уже не бегает. Лет десять как… И правильно делает, потому как искать их перестали.
– Перестали искать…, – деревянным голосом повторил Иосиф и снова принялся дрожать. – А ты, стало быть, нашёл…
– Не я.
– А кто?
– Ну ты совсем, что ли, тупой?
– А-а, Каифа…, – догадался Иосиф. – А ему-то зачем понадобилось её искать?
– Скоро узнаешь.
– А тебе? Тебе зачем? Ведь ты же не просто так за нами в этом дворце на колёсах прикатил… У тебя наверняка какой-то свой интерес имеется.
– Слишком много хочешь знать. Скажем так: – это личное…
– Хорошо, тогда не о личном. Кто из нас действительно нужен Каифе? Кто именно?
– Вот это он и хочет выяснить, – Константин выдержал паузу, – с твоей помощью. Что примечательно, – продолжил он, загадочно улыбаясь, – в этой тележке сейчас нет почти ни одного случайного пассажира. Так уж получилось. Можно сказать, случайно…
– Даже этот козёл?!
Заслышав громкий голос, градоначальник дёрнулся во сне, но, к счастью, не проснулся. В следующую секунду он уже снова сопел.
– А можно всё-таки не орать? Тебя ж просили… И вот ещё что… Не знаю точно, не уверен, но подозреваю, что более всего Каифу будет интересовать даже не настоящее имя, а то, сколько в её жилах, – римлянин кивнул на спящую Марию, – течёт еврейской крови. И хорошо бы эту кровь в ней отыскать. А как?… – Ну, ты ж у нас – специалист. Кстати, Каифа намеревается дать тебе кое-что почитать, а там уж тебе на ходу придётся решать, что и как сказать ему в ответ. И очень хотелось бы, чтобы на сей раз ты не свалял дурака. Короче, готовься к непростому разговору.
– А я, между прочим, ещё не решил, стоит ли мне вообще в этой вашей беззаконной афёре участвовать.
– Ну конечно, – усмехнулся Константин. – Можно подумать, у тебя есть выбор…
– Что?! – взвился раввин.
– Иосиф, – вдруг заговорил Сир, – ты мой единственный друг… Не знаю, кто я теперь для тебя, но знай, что ты не обязан нам с Марией помогать. Я даже не могу тебя об этом просить. Если не хочешь…
– Ты, кажется, что-то там молол вчера про Мессию?, – зевая, непонятно кому задал вопрос римлянин.
– Что?, –
Сидя между Сиром и Константином, раввин уже не знал, кому и на какой вопрос отвечать, и только растерянно вертел головой.
– Да так, забудь, – Константин потянулся, – просто Каифа собирался поговорить с тобой именно об этом. И в связи с этим, кстати, он хотел взглянуть на твоего сына.
Сюрпризы сыпались на голову Иосифа как гостинцы из мешка. Он уже ничего не понимал и вообще ему захотелось сейчас выпить подогретого красного вина.
– Но если ты действительно не желаешь “участвовать в афёре”… Пока ещё недалеко отъехали, можешь и сойти.
Сир опять расчихался, а раввина откровенно бил озноб.
– А нас точно больше не ищут?, –
обернулся к римлянину Сир.
– На этот счёт можешь быть спокоен. Семь лет назад я встретился с тем, кто хотел её убить. Этот гад, как и ожидалось, оказался моим родственником. Причём достаточно близким. Я попробовал ему объяснить, что искать вас неправильно. Что делать этого больше не нужно. Ну, в общем, я его отговорил.
– И что, – встрепенулся Иосиф, который ужасно любил истории с покушениями и убийствами, – этот твой преступный родственник вот так просто взял и с тобой согласился? Ты что же – действительно ему поверил? Да? А вдруг он…
– Да нет, – вновь зевая проговорил Константин и снова принялся разглядывать унылый пейзаж за окном, – он со мной как раз не согласился.
– А как же? – заволновался Сир.
– Такая, видишь ли, случилась неприятность, – заскучал Константин, словно этот разговор ему или надоел, или он начал думать уже о чём-то другом, – так хорошо сидели за столом, а он вдруг взял и умер… Как раз посреди того разговора. Съел, наверное, что-нибудь несвежее…
В карете сделалось холодно и очень тихо.
– Так ты едешь с нами?, – посмотрел на Иосифа Константин. – Кстати, сухая одежда под вами.
– Что? – не понял его Сир.
– Переодевайтесь! Не хватало ещё простудиться. Мне тут Август прислал. Вам подойдёт. А что, этот олух правда спит?
– Да вроде, – ответил Сир, – Я не понял, а под нами – это как?
– Сиденья под вами поднимаются, деревня! Послал же Господь родственничка…

________________________________________


Смотрите, он козлу кланяется!


Дети спали. И градоначальник, несмотря на громкие тирады Иосифа, тоже ни разу не проснулся. После бессонной и, прямо скажем, страшной ночи убаюканный незнакомой речью и ровным шелестом обмотанных мягкими шкурами колёс, больше смахивающих на мельничные жернова, он погрузился в забытьё и во сне увидел, как от его дома в сторону синагоги бредёт непонятно чей облезлый козёл с его, градоначальника, старой плетёной корзиной в зубах, в которой до зимы не портятся персики, а яблоки так и вовсе лежат до весны. На дорогу сквозь дырку в днище из корзины со сладким звоном сыпались тяжёлые римские монеты и, хотя вокруг было полно народу, никто на эти монеты почему-то не обращал внимания. Ну и что ему оставалось? – Градоначальник, естественно, пошёл за козлом и стал те монеты подбирать. Поначалу он даже пытался их считать, но скоро сбился. Прохожие с ним вежливо здоровались, но в их встревоженных взглядах он читал недоумение. Они никак не могли понять, чем он занят. Зачем он всё время наклоняется? Вроде бы идёт по пустой дороге. И с обувью у него всё в порядке. Вот если бы у него сандалии развязывались, или он что-нибудь ронял…
И тут градоначальник услышал детский голос: – “Смотрите, он козлу кланяется!”. Градоначальник подумал, что надо бы развернуться и посмотреть, кто сказал про него такую возмутительную гадость, чтобы потом крепко поговорить с родителями шалопая, но только вот никак не мог он отвлечься: и так уже прозевал несколько монет.
Градоначальник не обернулся на детский голос ещё и по другой причине: он вдруг обнаружил, что у него больше нет шеи и вообще, что теперь он может смотреть и двигаться только вперёд. Да, он мог видеть исключительно хвост козла и падающие на землю монеты, но, что удивительно, отсутствие у него шеи и то обстоятельство, что он идёт за козлом, словно к нему привязанный, его нисколько не расстроило. Наоборот, он даже обрадовался: во-первых, козёл оказался не таким уж облезлым, как ему показалось сначала, ведь прежде он видел его издали, да и вонял он ничуть не противнее других козлов; а во-вторых, градоначальник теперь, наконец-то, мог не отвлекаться на всякую ерунду (скоро он даже перестал отвечать на приветствия горожан) и потому успевал подбирать почти все монеты, выпадавшие из корзины.
Единственное, что его беспокоило, это то, что, как он понял, золото скоро станет элементарно некуда складывать, потому как карманы были уже полны. И он начал просить Бога помочь ему, на ходу соображая, что бы такое предложить Тому взамен. Как отблагодарить Его за услугу. И тут он вспомнил, как кто-то из первых знаменитых евреев решил в такой ситуации (или, может, не совсем такой, но неважно) принести в жертву Богу своего сына. Только не мог вспомнить, кто это был. Вроде не Авраам. А может?… Нет не вспомнил… Зато он точно знал, что Богу это понравилось, и что Бог как-то очень хорошо тогда всё устроил: и сын в итоге остался цел, и что-то ещё там волшебное случилось, о чём на позапрошлой неделе рассказывал в синагоге Иосиф. Вот и градоначальник тоже сказал, что если Бог сейчас придумает для него что-нибудь хорошее, то он в ответ, ну, насчёт сына…
Градоначальник едва успел пообещать отблагодарить Бога взяткой, как чудо и случилось: он услышал за спиной шаги. Да, самые обыкновенные шаги. Казалось бы, ну, услышал человек звук шагов… Что тут такого? Но дело в том, что все остальные звуки, – голоса людей, которых он сейчас не видел, хотя и знал, что они где-то рядом; лай собак, который он до сих пор слышал; и даже звон падавших на землю монет, – в это мгновение прекратились. Всё стихло, только эти шаги за спиной. Больше того, градоначальник сообразил, что кто-то его догоняет. Ему, конечно, сделалось не по себе, ведь он не мог повернуться и узнать, кто бы это мог быть и, собственно, зачем его преследует. Он? Или ОНО?!… А шаги приближались. Они становились всё громче и громче. И вот, градоначальник опять прошляпил монету. Ужасно из-за этого расстроился. Он ведь отлично видел, как она выпала из корзины, и даже заметил – куда она покатилась, но, когда он за ней нагнулся, то не увидел её: монета исчезла. Градоначальник страшно на себя разозлился, встал на колени и начал её искать, как ищут слепые – шаря руками. Но проклятая монета как сквозь землю провалилась! При этом градоначальник понимал, что найти её нужно во что бы то ни стало и как можно скорее, ведь от этого зависит его жизнь.
И он искал эту монету изо всех сил. Однако, чем длиннее становились его руки, тем труднее ими было управлять. Он словно бы забрался в озеро и обшаривал дно. Руки сделались чужими и непослушными. А то жуткое, что шло по его следу, было уже совсем рядом! Прямо за спиной. Вот он услышал, как ОНО дышит. И это не было дыханием человека. Градоначальнику захотелось плакать и позвать кого-нибудь на помощь, ведь ему во что бы то ни стало нужно было найти потерявшуюся монету. Но кого он мог позвать? – Соседей? – Так ведь никто из них не должен знать про золото. Это был секрет, делиться которым он ни с кем не собирался. – Сына? – Но Константин высадил его у дома Иосифа. Где ж его теперь найдёшь? Он наверняка обиделся и мог пойти куда угодно.
Вдруг совсем близко раздались слова на непонятном языке и кто-то мягко коснулся его плеча!… Свет померк в глазах градоначальника и перед ним раскрылась бездна. Страшно закружилась голова. Он стал кричать, но и этого звука не было слышно. Только в горле запершило.
Так что же выяснилось? – Оказывается, это Натан шёл следом за ним, поднимая с земли и складывая в старый кувшин из-под вина монеты, которые отец упустил. А таких было немало! И как раз в эту самую минуту он отца нагнал.
Кувшин в прошлом году раскололся на три части и наливать в него вино стало невозможно, но градоначальник аккуратно перевязал его верёвками и хранил теперь в нём бумаги. Ну и спрашивается, кто кроме Бога мог позвать на помощь градоначальнику Натана и вложить ему в руки треснувший кувшин?! Главное, кувшин был большой, в чём и заключалось спасение. В общем, градоначальник увидел приятный сон. Очень приятный! Когда он открыл глаза, его губы ещё несколько минут шептали: – “Есть Бог!… Моя кровь… Есть Бог…”.

________________________________________


Это ж надо – так ошибиться!


Проснувшись от чего-то громкого, сразу даже не разобравшись – от чего именно, Мария какое-то время пролежала с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить, где она и как сюда попала. Хотя нет, проснулась она чуть раньше, когда кто-то стал осторожно вытаскивать из-под неё её же собственную руку. Чтобы она её не отлежала. И вот только тогда она услышала, что где-то сзади, за её спиной, наплевав на приличия, словно он здесь один, оглушительно храпит её отец. Опять-таки не сразу она вспомнила про озеро. И про карету. И что под деревом сидел Гавриил, к которому она залезла на колени. А потом провал…
Начав что-то вспоминать, она сообразила, что карета сейчас куда-то едет, – ага, точно, в Ершалаим, – и что сама она скорее всего лежит в этой плывущей через пустыню мечте на одном из двух её широченных, немыслимо мягких диванов. И, наконец, ей стало ясно, что это вовсе не отец только что спас её руку. Обычно он приходил к ней в спальню посреди ночи вытаскивать из-под её живота руки. Почему она сначала и подумала на него. Но ведь он сейчас спит!… А кто же тогда? – Ну конечно, – Михаэль! Больше некому… – Мария улыбнулась своей догадке и решила продолжить прикидываться спящей, потому как ей захотелось посмотреть, как этот стеснительный тюфяк поведёт себя дальше, ведь он не знает, что она проснулась. Её голова лежала у него на коленях, и он придерживал её с той нежностью, с какой оберегаешь сон заснувшего на тебе котёнка. Никогда они ещё не были так близки. Даже сегодня ночью, когда она была готова разрешить ему что угодно, всё равно ведь скоро свадьба… А он всё прятал руки за спину… И слухи о том, что они целуются… Господи, да это ж были только слухи, которые она сама же и придумывала, потому что ей ужасно хотелось, чтобы все про них так думали. И вот, он больше не прячет руки за спиной. А её голова – сейчас у него на коленях…
Было так приятно и ново, что Принцесса снова начала проваливаться в тишину бледно-фиолетовых шелков, пахнущих жасмином и ещё, кажется, фиалками. Растворяясь в робких и ласковых, немного неприличных мыслях любимого, она с наслаждением переставала быть и, превращаясь в возбуждающий шорох собственного платья, помогала осмелеть его взрослеющим фантазиям. При этом ей совсем нетрудно было сделать вид, будто она здесь ни при чём.
Вот ей захотелось, чтобы его пальцы проснулись, – и они зашевелились! Перебирая её волосы, они, сладко застревая и пробуя податливую упругость обнаруживаемых препятствий, решили поискать, где ещё их могут ждать. И не успокоились, пока не сообразили, что пора бы им с затылка сойти… Вот уже и её ухо заалело в его ладони. И было совсем не стыдно, ведь этого никто не видит…
После того, как Михаэль спас её руку, наступила неловкая пауза, когда он соображал, что делать со своей собственной, с той, которой он производил спасательные манипуляции.
– Какой он всё-таки стеснительный! Нельзя же быть таким робким! Должно быть смотрит сейчас, не подглядывает ли кто за нами…
Его правая рука, наконец, вернулась туда, где, надо полагать, находилась прежде, когда Мария ещё действительно спала, – к ней на спину. И удобно устроилась между лопатками. Ей было приятно думать, что его рука прежде находилась именно там. Но вдруг ей захотелось большего, чтобы она…
– Нет, это было бы слишком… Хотя… Ещё подумает, что я могу такое разрешить… А что, если совсем ничего не делать?, –
затеяла бесстыжая колдунья нечестную игру, прекрасно сознавая преступность своего обмана.
– Правильно, вот ничего я делать не буду! Пусть он сам догадается, что, раз я сплю и никто не видит, то, если осторожно… Ведь не может же он этого не хотеть!
Рука Михаэля как расплавленный мёд обожгла её хрупкий позвоночник и, медленно раздевая и проглатывая одну за другой трепетные жемчужины… Удержать её было невозможно! Даже виски заломило…
Сладкий вздох зародился где-то в её горле и побежал по замёрзшим, покрывшимся гусиной кожей плечам. Потом этот мучительный глоток какое-то время нагло швырялся в животе, пока искал выход… И пришлось крепко сжать ноги, чтобы они не начали пинать спинку дивана…
Похожее с ней уже случалось. Последний раз – сегодня ночью, когда в ответ на волшебные слова Михаэля она сходу выдумала новый ритуал посвящения в свои подданные и предложила ему эту церемонию немедленно отрепетировать. Ну, не совсем сходу, – на самом деле она придумала его позавчера, но как-то всё не решалась его с Михаэлем обсудить, смущалась, да и повода не было. А когда он ей такое сказал!… И главное, было темно. Они же ещё и ставни закрыли, чтобы им не мешали молнии… К тому же, так удачно получилось, что как будто это вовсе не она сочинила такой обряд. А как будто это уже где-то было. Где-то в Греции и очень-очень давно. Нет, правда, она даже представить себе не могла, что он скажет ей такое! Ведь это гораздо лучше, чем пообещать стать героем. Так красиво и здорово, что она даже расплакалась. В конце концов героем может стать кто угодно. Об этом можно и не узнать, если ты, скажем, не из Магдалы, а живёшь в другом городе, где-нибудь далеко…
Мария вспомнила, как у неё заколотилось сердце и начали дрожать ноги, когда она ещё только сказала, что для того, чтобы всё было правильно и красиво, нужно распустить шнуровку. И что это непременно должен сделать он сам. Вот почему она и забралась к нему на колени. Чтобы ему было удобнее. А совсем не потому, что ей вдруг этого захотелось! Наверное, она слишком тихо это сказала, почему и пришлось повторить погромче, что она милостиво разрешает ему поцеловать своё плечо (Сначала хотела сказать, что приказывает, но в последний момент передумала. И зря!). А ещё она зачем-то добавила: “Если хочешь…” (Мария сразу поняла, что всё этим испортила. Что в следующий раз нужно просто говорить: “Я приказываю!”. И всё! Так будет гораздо лучше.) Так он, дурак… Да, конечно, ему было неудобно в темноте… Пока он эту шнуровку нашёл… Ещё и руки у него дрожали. А потом он не знал, как это делается: ткнулся носом ей в ключицу… Не больно… В общем, второй раз он поцеловал её не в плечо, а в шею. А руку нечаянно положил на её колено и забыл про неё. Долго не убирал, бесстыжий! Дурак глупый… Потом, конечно, он и плечо поцеловал. Любимый… А потом, когда шнуровка распустилась… сама…
– А что, я драться с ним должна была? Он такой сильный! И нежный… Не надо, чтобы он умирал со мной в один день. Я и так его буду любить. Пусть лучше он станет обыкновенным героем. Ну, или… В общем, как он захочет…


Карету сильно тряхнуло на ухабе. Мария проснулась, потянувшись и хрустнув всеми косточками, выгнулась, с силой упёршись в кого-то ногами. Должно быть в градоначальника. Или в Ава… Михаэль испуганно отдёрнул руки, а может быть это она их с себя сбросила, когда потягивалась. Ну, сама сбросила – сама и вернула их обратно. Улыбаясь и ничуть при этом не краснея! Одну ногу она при этом поджала, а другую так и оставила – в чьём-то боку. Глаза открывать не хотелось, хотя сон уже отлетел. И всё равно не хотелось. А хотелось, чтобы карета ехала бесконечно. И неважно куда. А Михаэль чтобы не переставал гладить её волосы. И не только волосы. Только гладить чуть смелее. И чтобы за спину её держал так же крепко, не давая ей свалиться с дивана. Крепко и нежно. Как обнимают свою любимую. Как только что было в её сне…
– Вот так, правильно!… Я всё тебе про него расскажу. Потом. И ты нас простишь. Только и ты сам немножко согреши. А то ведь не поймёшь… И вовсе я ни в чём не виновата! Такое во сне видят все девочки, когда взрослеют… Нет, это становится уже просто неприличным!
Мария заученным движением, весьма рискованным, когда проделываешь такой кульбит на людях, – ноги ведь при этом взлетают выше головы, – закрутилась винтом, развернулась и уселась на диван. Только в этот момент она, наконец, и открыла глаза. Намерение её было простым и понятным: надо что-то делать с храпом отца. И, кажется, она знала – как с этим безобразием справиться. Однако картина, представшая её взору, поразила и остановила её. Сидевшие напротив четыре странные фигуры являли собой исключительно колоритное зрелище: градоначальник, одетый как на именины царя, забился в угол и спал так крепко, что даже хлеставшая по лицу тяжёлая занавеска нисколько его не тревожила; Константин, застывший на другом конце дивана в позе дремлющего сфинкса, с прямой спиной и руками на коленях; и два римских сенатора посредине в шикарных белоснежных тогах с золотыми пряжками, один из которых спал, уронив голову на плечо другому. Только лавровых венков им не хватало! В одном из них, – в храпевшем так громогласно, что непонятно, как здесь вообще мог кто-нибудь спать, Мария не сразу узнала отца.
– Что же это я сижу? Ведь он сейчас всех перебудит!, –
сказала она себе, сползла босыми ногами на ковёр и протянула руку к отцу.
– Тебе что, мешает?, –
услышала она вдруг голос Константина.
– Нет, –
от неожиданности соврала девочка и отдёрнула руку.
– Ну и не трогай его. Пусть поспит человек.
Обратив внимание на то, что Мария заёрзала коленками, Константин взялся за переговорную трубку:
– Гавриил, не пора лошадям отдохнуть? Увидишь лесок, тормози.
Мария обернулась на Михаэля и… краска бросилась ей в лицо: тот, на чьих коленях только что лежала её голова, и чьи руки проделывали все те ужасные вещи, которые она им подсказывала, оказался вовсе не Михаэлем! – Это был Ав… Господи, как же она могла так ошибиться?! А Михаэль… – Да, он тоже сидел на этом диване. Только у противоположного окна. И это его она всю дорогу бесцеремонно пихала ногой в бок.
Оба мальчишки изо всех сил делали вид, что крепко спят (Константина это особенно забавляло). Михаэль потому, что чувствовал себя обманутым и самым несчастным человеком на свете. А спаситель подвёрнутой руки Марии… Помилуйте, а в чём, собственно, можно упрекнуть Ава? В чём, собственно, его вина? Разве он принёс спящую Марию в карету и уложил её головой не в ту сторону? Это была инициатива Гавриила. Так что вся ответственность лежит на нём. Ведь это именно он принёс девочку в карету и положил её на пустой в тот момент диван. Оно, конечно, откуда ж ему было знать, кто и как здесь раньше сидел? Хотя мог бы и поинтересоваться… А что, разве некому было подсказать? – Градоначальник, к примеру, который во время безобразно затянувшегося пикника на озере никуда из кареты не отлучался (потому что стерёг мечи стражей, и вообще…) запросто мог бы выдать Гавриилу всю необходимую по этому вопросу информацию. На самом деле он даже что-то там и буркнул насчёт “не много ли чести для этой…”, но мысль свою довести до конца не сумел. Нет, Гавриил ничего ему не сказал. И ничего с ним не сделал. Правда ничего. Только посмотрел на него. Один раз. И градоначальник не то, что с этим громадным зверем, а вообще ни с кем в тот день разговаривать больше не захотел. Кстати, и не только в тот день. Он вообще за всю поездку свой поганый рот больше ни разу не открыл. Потому, наверное, что очень хотел жить.
Да, так вот… Коль на то пошло, Михаэль мог бы запросто пересесть на место Ава. Если уж ему так хотелось. И не дулся бы сейчас. Не изображал бы из себя несчастного и обманутого! Где записано, что это персональное место Ава, закреплённое за ним навечно? Но ведь не пересел же. Ну и к кому тогда претензии? – Сам виноват. Да Ав ему бы и слова не сказал. Спокойно пересел бы на место Михаэля. Нет, ну в самом деле, здесь же путешественники не по билетам рассаживаются. Так что и нечего теперь сердиться! В конце концов не Ав устроил так, чтобы Гавриил ошибся. А вот в этом Константин теперь и не был уверен…

________________________________________


Леонтина.


– Вы что же, в этом вашем занюханном городишке все поголовно в неё влюблены?, –
бодрым голосом начал Константин, отыскав Ава под старой смоковницей, лежавшего на животе прямо на земле. Мальчишка внимательно разглядывал красных муравьёв, проложивших тропинку к огрызку, обглоданному им какую-нибудь минуту назад. Рядом на расстеленной белой тряпке, которой он обычно обматывал голову, лежали ещё штук десять нетронутых плодов разной степени зрелости. Константин ещё издали начал предупредительно покашливать, чтобы не испугать мальчишку, и попытался заговорить с ним как можно дружелюбнее. Тем не менее Ав от неожиданности вздрогнул, словно его выхватили из сна, больно при этом укусил нижнюю губу и вообще смутился.
– В кого?, –
не сразу и, как показалось Константину, неохотно ответил он.
– Да ладно тебе! Как будто ты не понимаешь… Видел я этот ваш цирк в карете…
– Ну, в общем… наверное…
Ав неуклюже, словно у него затекло всё тело, стал подниматься, однако, увидев, что Константин присаживается рядом, с облегчением оставил попытки встать, снова улёгся на живот и вернулся к прежнему занятию – наблюдению за муравьями.
– Интересно, а она?, –
подхватил сваливающийся в сон диалог римлянин, намеренно избрав неагрессивно развязную манеру для быстрейшего установления контакта.
– Что она?
– Кого любит она?
Константина на самом деле куда больше интересовали сейчас совсем другие вещи, в частности, соображает мальчишка, что их разговор идёт на латинском языке или нет. Похоже, что нет. Но надо было с чего-то начать. Не о погоде же с ним говорить. Вот он и спросил про Марию.
– Всех, –
после долгой паузы холодно произнёс Ав, намекая, должно быть, на то, что в приличном обществе подобные темы уважающие себя мужчины не обсуждают.
– Что – всех?, –
в свою очередь растерялся Константин, видимо забыв, о чём только что спрашивал.
– Ну раз тебе так интересно…, –
в издёвке, с какой это было произнесено, сквозило плохо скрываемое раздражение. –
– Мария любит всех! Ещё вопросы будут? Да ты ешь, чего на них смотреть!, –
кивнул Ав на сорванные им смоквы, не отрываясь от наглых муравьёв, которые облепили уже весь огрызок. –
– Малость не доспели, но всё равно вкусные.
– Для неё нарвал?, –
попытался спасти вежливый разговор Константин. А ведь ему и правда было, о чём порасспросить Ава! И причём сделать это нужно было как можно скорее, поскольку другой возможности поговорить с мальчишкой без свидетелей может уже не представиться. Разговор, однако, не клеился.
– Дурак, не с того начал!, –
обругал себя Константин и ему вдруг захотелось встать и уйти. Ясно, что мальчишка удрал подальше от всех не для того, чтобы его отыскал нахальный незнакомец и принялся доставать пошлыми расспросами. Константин и сам с удовольствием повалялся бы сейчас на траве. В тишине. И чтоб никого не видеть. Устал он уже от этой беспокойной компании.
– Угу, –
рассеянно муркнул в ответ Ав, как обычно выдержав длинную паузу. Вдруг он встрепенулся, оторвался от своих муравьёв и, вытаращив на римлянина две огромные синие плошки, словно только сейчас заметил его присутствие, переспросил:
– для кого – для неё?
– Можно подумать, ты не знаешь – для кого!, –
не сдержался Константин. Раздражение, как заразная болезнь, передалось и ему. Причём проникло оно в него откуда-то из-за спины, из-за деревьев. И через дырку в затылке пролезло под лоб. Оттуда теперь им и командовало.
– Я-то знаю… –
разочарованно протянул Ав, непонятно какого ответа ожидавший от римлянина, и отвернулся.
– Знаешь, я лучше пойду, –
устало вздохнул Константин и начал вставать.
– Да ладно тебе, не сердись, – неожиданно оттаял мальчишка. – Всё равно уже помешал, –
и словно закрыл в себе какую-то дверь. Константину даже показалось, что он услышал стук закрывающейся двери.
– Мария действительно любит всех. Даже муравьёв. И меня вот научила…
– Может она ещё и твоих муравьёв любит, но что-то мне подсказывает, предпочитает им она им всё-таки Михаэля. Ты бы лучше сейчас об этом подумал, ведь твои шансы…
– И его тоже она любит, –
не дал договорить ему Ав, снимая с обсуждения вопрос о шансах. –
– Как же его можно не любить, если он ради неё…
– Что значит “его тоже”? Как раз не тоже, а именно и только его!, –
полез в бутылку Константин, прекрасно отдавая себе отчёт в том, насколько глупо он сейчас выглядит, но при этом совершенно не понимая, как ещё ему разговаривать с мальчишкой вдвое моложе себя. С чего начать важный разговор? –
– И ты уж мне поверь, твоя Принцесса сейчас вряд ли помнит о муравьях, поскольку её занимает совсем другой предмет! А любить всех это, знаешь, – бред собачий.
– Он тоже так считает. Может, поймёт когда… Мне два года понадобилось. Я ведь и вообще сначала путал любовь с жалостью. А любовь, как оказалось, – совсем другое. Это не когда тебе жалко, а когда ты знаешь, что муравей, ветер, вот эти смоквы, запахи и даже лошади, которые нас куда-то везут, это всё – я…
– Погоди, – потёр лоб римлянин, – При чём здесь ветер?
Константин держался уже из последних сил. Ему показалось, что Ав или не догоняет чего-то элементарного и в высшей степени очевидного, или попросту дурит ему голову, прекрасно догадываясь, что с Марией ему ничего не светит, и при этом не имеет мужества признать этот обидный факт…
– Может она тебе и говорит, что любит всех…
– Она как раз никому ничего не говорит, – опять не дослушал его Ав. – Скорее всего она так даже и не думает. Только любит она всех. Правда. Я это теперь точно знаю.
– Но так не бывает!
– Почему же…, – спокойно посмотрел на него Ав, – очень даже бывает. Только редко. Но ведь и такие, как она, рождаются нечасто. Она особенная.
– Это я заметил.
– Исключительная, – мечтательно протянул исследователь муравьёв.
– Ты это однажды и обо мне сказал.
– Когда это?, –
нахмурился Ав, тщетно пытаясь припомнить, каким образом могло состояться его общение с чужеземцем, с которым утром он ещё не был знаком. –
– А чего смоквы не ешь? Правда ведь вкусные.
– Когда ты в озере плавал, –
подсказал ему римлянин и выбрал плод поспелее.
– Как же я мог тебе что-то сказать, когда плавал? Ты тогда под деревом сидел. Я видел тебя из воды…
– Вот именно тогда ты и сказал. Ещё рыбу мне принёс.
Ав с недоверием посмотрел на Константина.
– Живую?
– Что живую?
– Рыбу.
– Нет, жареную.
Константин попробовал смокву. Она оказалась вполне съедобной и даже вкусной.
– Ничего я тебе не приносил, –
тихо сказал мальчишка, ещё раз с сомнением поглядел на Константина, сел и обернулся: ему захотелось, чтобы поблизости сейчас оказался кто-нибудь из взрослых. –
– У тебя должно быть солнечный удар случился. Ты бы носил что-нибудь на голове.
– Белую тряпку? Как ты?
– Ну хотя бы.
– И что, спасает?
– Что?
– Тряпка.
– Ну…, – замялся Ав.
– Вот и я про то.
– Про что ещё – про то?
– Зачем ты эту дрянь надеваешь? Смотришься в ней как пугало. Сам же назвал меня исключительным. А что, если я и без твоей помощи сейчас до всего докопаюсь?
– Чтобы голова не болела, – испуганно пробормотал Ав и спрятал глаза.
– Кому ты врёшь?!
– Ну, в общем…
– Давай так: если выложишь мне свой секрет, я тебе тоже что-нибудь интересное расскажу, чего ты не знаешь, но наверняка хотел бы узнать.
– Мне иногда плохо бывает… Ну, раз ты и сам можешь…
– Я хочу, чтобы это мне ты рассказал! Мать научила?
– Нет, она меня наголо стригла. Я это… Я у Марии научился. Чтобы никто не увидел.
– Чему научился? Тряпку носить?
– Да нет. Чтобы меня все видели таким, как мне нужно. А тряпка… Это когда мне совсем плохо становится, и я перестаю соображать…
– Понятно… Чтобы, когда начинается мигрень, никто не увидел, что у тебя светлые волосы, – договорил за него Константин.
– В общем, да.
– А Мария зачем фокусничает? Я ведь не слепой. Заметил, как она всех вас…
– Думает, что она некрасивая. Девчонки все такие. А она ведь красивая! Правда же?
– Ну, не уродина…
– Сам ты!…, – вскипел Ав, – Тебя в Магдале побьют, если так скажешь. И правильно сделают.
– Это вряд ли.
– Точно!
– И за что ж меня побьют? – решил не спорить с ним Константин.
– За то, что ты нашу Принцессу хочешь обидеть.
– Никого я не собираюсь обижать. Зачем мне это? Я, кстати, к ней очень даже неплохо отношусь. Ну так и чего, – не отвлекайся, – все что ли видят в ней красавицу?
– Не просто красавицу.
– Это как?
– Они видят в ней самую красивую.
– Я понял.
– Самую!
– Да понятно!
– Ничего тебе не понятно! Каждый из них видит в ней свою Принцессу. Того человека, кого он всю жизнь мечтал встретить. Вернее, даже не мечтал, потому что она гораздо лучше и красивее того, что можно себе представить. Ты вот, к примеру, знаешь, какого цвета волосы видит у неё Михаэль? – Соломенные. А всё потому, что в детстве он увидел сон, в котором волшебница с соломенными волосами пообещала ему, что, когда он вырастет… Впрочем, неважно, кем он станет… А дядя Иосиф – пепельные. А тот мальчишка, которого ты выгнал из кареты…
– Никого я не выгонял! Это к папаше его…
– Мог бы и заступиться…
– Ещё чего!
– Так вот, Натан говорит, что у неё серебряные волосы, какие он видел на одной вашей монете.
– А Сир?
– Дядя Сир знает, что у неё… А, кстати, какие у неё волосы?
– Рыжие. Нет, постой… Каштановые… Золотисто-каштановые.
– Правильно. Вот поэтому ты тоже – исключение. Потому что можешь видеть то, чего другие не видят. И может быть даже знать…
– Ага, точно, ты сказал тогда “исключение”, а не “исключительный”…
– Когда?
– Да неважно…
– Скажи, дядя Константин, а ты заметил у неё на лице родинку.
– Чего там замечать? – Над правой бровью.
– Так вот, её больше вообще никто не видит! Только ты и я.
– Да ну! А можешь рассказать, как она это делает?
– Конечно.
– И этому ты научился у неё? Я про тряпку. Точнее про волосы.
– Ага.
– Расскажешь?
– Если ты никому…
– Да никому я не скажу! Давай, не тяни!
– Но ты мне тоже что-то обещал.
– Я помню. Так как она заставляет?…
– Никак.
– Ты ж обещал!, – возмутился Константин.
– А я тебе всё уже и сказал.
– Что ты мне голову морочишь?! Скажи правду. Или соврал, что знаешь? Как она это делает?
– Дядя Константин…
– Не зови меня дядей! Это для неё я дядя… Ну, в общем, называй меня… по имени.
– Что, просто по имени?
– Ну да.
– А Мария?
– А вот она меня пусть дядей зовёт. Ты только зубы мне не заговаривай. Колись давай!
– А я тебе правда уже всё сказал: – она это никак не делает. Так что давай теперь ты мне свой секрет говори.
– Ну уж нет! Я с тобой как с человеком…
– Да я правду тебе говорю: никак! В том-то и дело. Большой секрет тебе, между прочим, раскрыл, а ты…
– Что-то я не понял. По-твоему, все её колдовство заключается в том, чтобы ничего не делать? Очень удобно. А как же бездельники, которые подыхают с голоду из-за того, что…
– Ты меня не понял, – огорчился Ав. – Кстати, а с чего ты взял, что эти твои бездельники ничего не делают? Они ведь наверняка хотят…
– И она тоже!, – оборвал его Константин, которому надоело клещами тащить из Ава его мифические тайны. – Красивой она хочет быть! Сам же сказал.
– Ну… Не совсем так. Но, если тебе так проще будет, давай предположим, что она действительно этого хочет. Только ведь – что она делает для того, чтобы быть красивой?
– Я твой! Весь – внимание. Начни уже поражать!
– Ничего она не делает. Абсолютно ничего. Потому как знает, что, если начнёт что-то делать, всё её волшебство сразу прекратится. А твои бездельники, чтоб ты знал, совсем ничего не делать как раз и не могут. Этого на самом деле почти никто не умеет, потому что для этого нужен особый дар. Я больше года учился. Даже во сне об этом думал. А получилось случайно. Когда стал умным, как муравей. У него ведь в голове совсем нет мусора. Понимаешь, тут нужно быть очень чистым. Пустым. Или, как говорит дядя Иосиф – прозрачным. Чтобы не начать помогать. Ведь хочется же! А когда помогаешь, разве можно увидеть, что всё уже случилось? Ещё прежде, чем ты захотел…
– Кому помогать-то?, –
запутался Константин, чувствуя, что от зауми мальчишки у него начинает кружиться голова. А ведь Каифа честно его предупредил, что в Магдале он может столкнуться с чем-то необычным. И что нужно быть готовым к разным сюрпризам. Первосвященник даже перечислил имена тех, кого ему следует опасаться и кого тем не менее нужно постараться к нему привести, если, конечно, римлянин, сообразив на ходу что к чему и просчитав риски, сочтёт визит Марии и Михаэля в Ершалаим безопасным как для столицы, так и для самого Каифы. Про Ава он даже не заикнулся. Именно эта странность и беспокоила сейчас римлянина. Или старый лис затеял с ним какую-то свою игру?… А может он действительно не знал?… Для Константина ведь случайная встреча с мальчишкой явилась не просто сюрпризом, он испытал настоящий шок, увидев того, кого Рим давно оплакал. А если сказать точнее, оплакал его мать. О том, что она родила сына, знали совсем немногие. И теперь Константин задавался вопросом, правильно ли он поступил, взяв Ава с собой. Туда, где его не ждут. А разве у него была другая возможность, кроме как без долгих разговоров затащить мальчишку в карету? Что, – увидев и узнав его, – вот так просто захлопнуть перед его носом дверь? Взять и уехать? И кусать потом всю дорогу локти. В конце концов это была не его инициатива…
– Ну а сам-то как думаешь?
– Ты про Бога что ли?
– А что, ты совсем в Него не веришь?
– Все мы во что-нибудь верим, –
уклонился от ответа на слишком уж неоднозначный вопрос Константин.
– А хочешь я тебе скажу, во что ты веришь?
– Много ты знаешь про моих… Про наших богов.
– А я сейчас не про богов. В них ты как раз не веришь. Это ведь тоже уметь надо.
– Вот только хамить не надо!
– Да точно! Ты не бойся, я никому не скажу. Только это неважно. Может быть даже и хорошо, что ты в них не веришь. Я сейчас про другое. Я про то, что такое вообще – верить.
– Ну давай, поучи недоумка. Мало мне было лекций в Афинах.
– Даже не то, что такое – верить, а… как бы это сказать…, – что может в тебе верить. Вот скажи, ты веришь в то, что дважды два – четыре?
– Нет, не верю, – равнодушно ответил римлянин. – Просто знаю, что это так. И всё.
– То есть ты в этом уверен, – подвёл черту Ав и оживился.
– Даже не сомневаюсь.
– Вот!
– Что – вот? Чему ты так обрадовался?
– Это главное!
– Да что – главное-то?! Яснее говорить можешь? Достал уже своим глубокомыслием!
– Что не сомневаешься. То, в чём ты не сомневаешься, и есть то, во что ты веришь. Стой! А я ведь сейчас о чём-то другом говорил… Ага, вспомнил, – я говорил не о том, во что, а о том, чем можно верить! Так вот, то, чем ты можешь не сомневаться, и есть то, чем ты веришь. И если ты думаешь, что можно поверить во что-нибудь головой, то это неправда. Так и знай. Это будет уже не вера, а что-то другое.
– Как-то глупо звучит. Тебе не кажется?, –
зевнув, резюмировал поток путанной фантазии своего двоюродного брата Константин.
– Ничего не глупо, – обиделся Ав. – Вот посмотри на муравья. Как думаешь, он знает, чему равняется дважды два?
– Нет, конечно!, –
чуть грубее, чем следовало, ответил римлянин. Раздражение, уже начавшее было проходить, после непонятных слов мальчишки снова к нему вернулось. –
– Ему и знать-то нечем! Для этого, видишь ли, мозги нужны. Или это для тебя – новость?
– То есть ты не можешь себе представить, что он в это верит? – Не знает, но верит.
– А зачем я эту глупость должен себе представлять?
– Значит не можешь?
– Значит не могу!
– Ну и зря. Я о тебе лучше думал. Никакое ты не исключение.
– А знаешь, с тобой трудно разговаривать. Не поймёшь: то ли ты дурак набитый, то ли слишком умный. То ли просто спятивший наглец! Слушай, а ты на скольких языках умеешь говорить?, – вдруг свернул Константин в сторону.
– На двух.
– На арамейском и…
– На греческом.
– И что же, читать умеешь?
– И писать тоже. Сейчас вот Исаию на греческий перевожу. Уже заканчиваю. Дядя Иосиф попросил. Он в Александрию отсылает. Там один умный человек живёт. Мы с ним переписываемся.
– Мы?
– Ну да. Дядя Иосиф и я.
– Так бы и сказал, что Иосиф! Что ты всё время цену себе набиваешь? Ты-то тут при чём? Переписывается он… Ещё один великий философ нашёлся!…
– Ничего я не набиваю! Дядя Иосиф попросил Михаэля сделать перевод. А Михаэлю некогда. Так что перевожу за него я. И комментарии там мои! А что, они тому дяденьке понравились. Он даже попросил чуть подробнее мои мысли записывать. И даже чистых папирусов прислал. Двадцать штук! Только ты смотри – не выдавай меня. Дядя Иосиф уверен, что это Михаэль пишет. А философу тому он мою работу под своим именем отправляет. Так что, получается, ответы из Александрии приходят мне, а не дяде Иосифу. Тот дяденька уже хочет, чтобы я ему и Иеремию перевёл. Ну то есть не я…
– А точно – ты пишешь? Не Михаэль?, –
вдруг как-то посерьёзнел Константин, невольно выдавая себя.
– Ну, конечно, я! Кто же ещё?… А что не так? –
Ав тоже напрягся и даже слегка побледнел. –
– Михаэль вообще не умеет по-гречески писать. Только ты смотри, про это дяде Иосифу не проговорись.
– Поклянись, что это не Михаэль! Или не… Что не Мария писала те комментарии.
– Мария…
– Что?
– Мария плохо видит.
– Ну и что из того?
– Она… Ну, в общем… Она не умеет писать. Ей нельзя. У неё глаза быстро устают. Только это тоже – секрет.
– Да что тут у вас?!… Кругом секреты! А надиктовать они тебе не могли? Он или она?… Или вместе!
– Говорю же тебе, им некогда. Они лодку строят.
– Поклянись!
– А что случилось-то? – теперь уже Ав съёжился. – Зачем это я должен тебе клясться?
– Затем, что этот ваш философ из Александрии – полный кретин!
– То есть?…, – опешил Ав.
– Идиот!, – вышел из себя Константин. – Это ведь он, гад, отписал Каифе, что в Магдале живёт…
– Кто живет?
– Кто надо, тот и живёт! Не твоего ума дело, – спохватился Константин. – Представляешь, этот дурак поздравил Каифу и весь израильский народ…, – и опять прикусил язык.
– Да с чем поздравил?!
– С тем самым!… С праздником… С тем, что у вас в Магдале немыслимо образованный народ завёлся, – выкрутился римлянин, сам себя нечаянно загнавший в угол. – На разных языках этот ваш умный народ говорит. А на греческом так и шпарит! Что-то я запамятовал… Так на каком ещё языке ты умеешь говорить?
– Ни на каком больше! Я же тебе сказал – у дяди Иосифа книги только на арамейском и греческом есть. Как я мог другой выучить?
– Ничего ты мне не говорил! Ну да ладно, всё с тобой понятно, –
закрыл вопрос Константин, кое-что всё-таки для себя прояснив, а главное, убедившись в том, что Ав действительно не сознаёт, на каком языке в данный момент говорит. И ещё он понял, что разубеждать сейчас мальчишку не стоит, как не стоит будить лунатика, забравшегося ночью на крышу. Неизвестно, как он среагирует, внезапно проснувшись. Пусть себе думает, что он знает только два языка. И что единственная его беда – это светлые волосы и нестандартный цвет глаз.
– Дядя Константин, а ты зачем сбил меня с мысли? Я ведь теперь не помню, о чём мы с тобой говорили.
– Во-первых, про “дядю” я тебе уже всё сказал. Чтоб я больше этого не слышал! А во-вторых, ты плёл какую-то ахинею про муравьёв, которых по причине полного отсутствия у них мозгов предлагал назначить старейшинами синедриона, справедливо считая, и здесь я с тобой полностью согласен, что раз им нечем думать, то лучших специалистов по части веры найти невозможно.
– А-а, точно, –
мгновенно переключился Ав. Напряжение исчезло, и его глаза вновь загорелись. –
– Понимаешь, тут вот какая штука: думать муравей и правда не может, но разве он с тобой не согласен в том, что дважды два – четыре?
– Конечно, согласен! Он мне сам сказал! Вот только что. Слушай, это тебе Иосиф так мозги загадил? Почерк уж больно похож. Или тот дебил из Александрии? Обоим головы поотрывал бы!
– Нет, дядя Иосиф мне другое рассказывает. И он знает, что я думаю иначе. Только он не возражает, чтобы я и дальше продолжал читать его книги. Он даже кое-что мне объясняет, если там слишком сложно написано. А вообще-то я без его книг до этого дошёл. И каждый должен до всего доходить сам, если хочет в чём-нибудь разобраться. Понимаешь, у меня такая ситуация…
– Я вижу, до чего ты дошёл!… Мальчишка, а говоришь как сорокалетний!, – взорвался Константин. – Не замечаешь? Ты, часом, не спятил ещё, начитавшись всякой ерунды? Посмотри на себя со стороны. И послушай, какую чушь ты несёшь! Это по-твоему – нормально – такое про муравьёв рассказывать? Ну вот куда ты полез? В Александрию он пишет!… Играй себе в пиратов на здоровье! От этого хотя бы вреда не будет. Если только убивать не начнёте. А кстати, не начали ещё?, –
вдруг как бы между прочим поинтересовался римлянин, внимательно следя за глазами Ава. –
– И вздохи по этой девчонке тоже на пользу…
– Да всё у меня нормально.
Ав сделал вид, что не расслышал последней фразы, а на предыдущую вообще никак не отреагировал.
– Ты за меня не волнуйся. Я прекрасно понимаю, что мне всего четырнадцать лет. И, конечно, здорово, что меня в пираты приняли, но, повторяю, у меня такая ситуация…
– Какая ещё ситуация?! Ты что, наследство получил? Или задумал взять у прокуратора поносить его кольцо? Что в ней такого особенного, в этой твоей ситуации? Ты ведь точно такой же, как все…
– Ну, разумеется, такой же! Я и говорю тебе. Только у меня исключительная ситуация…
– Ты уже в двадцатый раз это повторяешь!
– А ты уже двадцатый раз не даёшь мне объяснить, в чём она заключается!
– Да, ты прав. Извини. Ну так и в чём же её прелесть? Давай, добивай меня!
– А в том, что я – никто. И никому не обязан кем-то быть.
– Потрясающе, – скривился Константин, – Я в восторге!
– Я ведь даже не обязан ходить в синагогу.
– Вот это действительно здорово, поздравляю! Хотя подожди. Что значит не обязан? А полы кто там должен мести?
– Два раза в неделю. Это нетрудно…, – смутился Ав.
– Ну а чего тогда врать, что не обязан? – Тебя ж не просто так Иосиф кормит. За прекрасные синие глаза. Или какими он их там видит?
– Чёрными. А иногда коричневыми. Да Бог с ними – с полами. Что случится, если я перестану их мести? Никто даже и не заметит, если однажды я уйду в пустыню и меня там укусит змея…
– Вот те на… Договорился! Ну, Иосиф, – молодец! Тварь такая! Я ему точно башку сверну, если он не прекратит…
– Всем наплевать, есть я вообще на этом свете или нет меня.
– Да ладно, погоди сопли распускать. Что-нибудь по этому поводу придумаем…
– Ничего я не распускаю! Ты меня вообще не слышишь? Я этому наоборот – радуюсь.
– Знаешь, тебя послушаешь и жутко делается. Начинает казаться, что ты действительно доволен тем, что живёшь как собака. “Никому не нужен”… Что это ещё за разговоры такие?!
– Так ведь я же в самом деле этим доволен! Быть нищим и никому не нужным – это вовсе не так плохо, как тебе кажется. И это – вовсе не наказание. Знать, что ты никогда не будешь богатым, – это даже хорошо. Ничто тебя не отвлекает…
– Ну ты или идиот, или!… Что хорошего в этой твоей исключительной ситуации? И чем, собственно, ты так доволен? Скажи мне! Тем, что ты – голодранец?
– Или вот, к примеру, я не должен продолжать дело моего отца. Потому как даже не знаю, кем он был.
– Пьяницей и мотом, как говорят… – буркнул себе под нос Константин.
– Что?
– Ничего, сыпь дальше. Заинтриговал. Знаешь, давно я в театре душевнобольных не был.
– Ты пойми, меня как бы нет.
– Замечательно… То есть?!…
– Ну… У кого-то есть будущее…
– Положим, оно есть у всех.
– Не у всех… Натан вот недавно признался, что хочет стать градоначальником. Но не потому, что он сильно умный или ему не хочется быть героем, – знаешь, как он плакал, когда Мария прогнала его из пиратов!, – а потому, что ему деваться некуда. Отец ведь его не спросит. В Магдале вообще не принято спрашивать, кто чего хочет. А Мария… Нет, про неё нельзя… Ну тогда про Михаэля, который вроде бы умнее Натана. Нет, он действительно не дурак. Я вот тору неплохо знаю, а цитировать её не умею. Боюсь где-нибудь наврать. А он её всю наизусть выучил! Не понимаю – зачем, но правда, он всю тору запомнил, до последнего слова. Ты только представь себе! Так вот, Михаэль думает, что он хочет сделаться героем. Чтобы спасти Израиль и всё такое. Уже и Марии об этом сказал. Лодку они строят… Уплыть хотят… Вот ты не знаешь, а он камнем из пращи запросто может ветку вон на том дереве срубить. Я в ту ветку сроду не попаду, да и вообще камень до того дерева вряд ли доброшу. А он легко… Только станет он не героем, а раввином, причём самым обыкновенным, как дядя Иосиф. И никуда они с Марией не уплывут. Это, конечно, неплохо – быть раввином. Все в Магдале будут делать вид, что тебя уважают. И еда у тебя всегда будет… Только ведь при этом он не то, что героем, а даже и первосвященником не станет…
– Даже!…, –
улыбнулся Константин, но Ав его уже не слышал. Когда он увлекался, заполучив в свои сети слушателя и вываливая ему на голову что-нибудь эдакое, два его огромных [обычно синих, но сейчас почему-то серых] глаза распахивались и начинали изнутри светиться. Полагать, однако, что в такие моменты он видит своего собеседника, было бы ошибкой. Или кого-нибудь слышит. Хотя, кто его знает…
– Так и будет он всю жизнь…, –
тут Ав запнулся, подбирая нужное слово, не нашёл его, немало из-за этого не смутился и продолжил:
– пока не научится обманывать себя и говорить, что всё у него в жизни будет хорошо. А чего ж хорошего? Ведь на самом деле он не раввином хочет стать. И даже не героем, ведь он понятия не имеет о том, из чего делаются герои и зачем нужно спасать Израиль. От кого спасать – от римлян, что ли? Так они скоро сами отсюда уберутся…
Константин хотел было уже заткнуть фонтан опасных детских фантазий, но вдруг уловил в них отзвук собственных мыслей и из любопытства не стал Ава останавливать.
– Потому как их империя перезрела как вон та смоква и с горы уже покатилась. –
ослепший мальчишка показал куда-то пальцем и Константин, обернувшись, в траве, неподалеку от себя действительно обнаружил почерневший и с одного бока сгнивший плод, который, идя сюда, он принял за что-то аппетитное и даже удивился тому, что мальчишка его не подобрал.
– Великая империя уже умерла, хоть и кажется всем такой живой и сильной. Все почему-то решили, что она будет существовать вечно. А такого не бывает! Каких-то четыреста лет… и не будет Рима! Вспомни греков… Они ведь тоже думали, что всегда будут великими. Ну и чем всё закончилось? Кто они теперь? Вот о чём герой, который собрался кого-то спасать, должен думать: о том, что будет потом. Когда-то! И не только с Израилем. Или с Римом. При чём здесь вообще Израиль и Рим?! И ведь это “потом” само к нам с неба не свалится. А если свалится, – хорошо ли это будет? Его нужно делать сейчас, чтобы потом не огорчаться. И надо понимать, чем оно делается. Ведь не одними же мечами и золотом! Хотя нет, я не прав: Израиль и Рим здесь очень даже при чём. Только они сами этого ещё не понимают. Очень трудно говорить о том, чего пока нет…, –
начал путаться мальчишка, или это Константин перестал его понимать. –
– Вот почему я и учусь у муравьёв: у них просто нет возможности ошибиться. А главное, они уже сейчас знают всё. Точнее, верят в это…
Ав зажмурился, сглотнул и стало видно, что он дрожит. Константин забеспокоился.
– О чём это я… Ах да… Про Михаэля… Так вот, он хочет быть первосвященником, а никаким не героем. Я это сегодня увидел. Причём, не зная того, он хочет им стать уже лет с пяти. Потому, что этого не для него, а для себя хочет дядя Иосиф. Вот ведь как получается. Вряд ли Михаэль сам… Ведь что такое – быть первосвященником – он также не знает.
Ав грустно усмехнулся и, странное дело, Константин уловил в словах своего безумного кузена больше трезвости, чем видел её в умствованиях высокопоставленных римских демагогов, поющих в уши Августу гимны о бессмертии его великой империи. Странно только было услышать эти слова от подростка.
– А я вот никем не хочу стать, –
продолжал тем временем переходить вброд реку немыслимого почти что впавший в обморок сероглазый предводитель муравьёв:
– Понимаешь, мне позволено быть никем. Бог сделал мне такой подарок. Непонятно только, за какие заслуги… Видишь ли, от “безродного голодранца” в Магдале никто ничего не ждёт. Мне ведь ничего особенного и делать не пришлось, чтобы они все перестали меня видеть, потому что меня там и так никто не хочет видеть. Представляешь, как здорово: вообще же ничего не понадобилось делать! Ну или почти ничего… Они – там у себя снаружи – голые и мне видимые, а я – здесь – ненужный им и потому для них невидимый. Я их неинтересный мне нарисованный мир могу увидеть, если это зачем-то мне вдруг понадобится. Для этого нужно лишь уснуть и стать таким же плоским, как они. А они мой – настоящий и живой – увидеть не могут, потому что даже не догадываются, что он существует. Просыпаться ведь они не умеют…
Константин подумал, что, если, переменив тему, он сейчас же не выберется из омута, в котором его топит Ав, у него и самого могут начаться проблемы с психикой. А мальчишка всё говорил и останавливаться не собирался.
– И вот поэтому я абсолютно свободен. Могу делать всё, чего не может позволить себе почти никто: думать по-другому, не так, как велят священные книги; или верить в то, во что даже великие пророки не смели заглянуть. Что гораздо ближе…
– Так… значит, говоришь, Мессией твой Михаэль быть не желает…, –
словно бы разговаривая с самим собой, прервал Ава римлянин, изображая при этом на лице сосредоточенную задумчивость. –
– Ну да, конечно, не желает, если предел мечтаний этого твоего “героя”, – добавил он, криво улыбаясь, – стать “всего лишь” первосвященником. Что ж тут скажешь? Невысоко летаем, однако…
Эффект оправдал ожидания: Ав поперхнулся и глаза его с шелестом захлопнулись. Очень скоро они снова раскрылись, но это были уже не его глаза. Свет в них выключился. Зато мальчишка хоть стал видеть.
– Шутишь…, – испуганно, одними губами прошептал он.
– Очень надо мне с тобой шутить! Вот именно за этим я сюда и приехал – чтобы шутить.
Константин получил удовольствие, поддев на крючок норовистую добычу. Наконец-то он перехватил инициативу и теперь можно было заговорить о главном:
– Я что, похож на шутника? Или на никому ненужного бездельника, которому нечем заняться, кроме как кататься по всяким дырам в компании?… Кстати, а ведь компания для такого дела у вас в Магдале подобралась самая, что ни есть, подходящая: спятивший голодранец с тряпкой на голове и с муравьями в ней вместо мозгов; – Константин поднял руку и принялся загибать пальцы, – девчонка, вместо которой все дружно видят волшебные сны; большой знаток торы, виртуозно владеющий пращей и мечтающий подсидеть Каифу, которому, видите ли, некогда учить греческий, потому как он заделался в корабелы; а во главе банды самовлюбленных идиотов – пьяница-раввин, страдающий манией величия. Ситуация, говоря твоими словами, и правда исключительная. Не находишь? Собрать столько уникумов в одном месте… Да на такой грядке не то, что Мессия может вырасти! Не удивлюсь, если у вас там скоро ещё и коровы научатся летать. Между прочим, слухи по Иудее уже гуляют… Довольно опасные, должен тебе заметить.
– Не знаю… Слухи… Мало ли о чём на базаре болтают…, –
потерялся Ав, но глаза его опять сверкнули:
– А знаешь, я бы на твоём месте не на Михаэля, а скорее на Принцессу подумал.
– Вот тебе раз!, – в свою очередь изумился Константин, – Это ещё почему? Она ж девчонка!
– А какая разница? При чём здесь?… Я вот что… Я, если честно, вообще не понимаю, как можно захотеть стать Мессией. Просто пока об этом не думал… А какой он вообще – Мессия?… Зачем?… Тут надо с дядей Иосифом… А насчёт Михаэля… Ну ты подумай, с чего бы ему хотеть… В отличии от Марии… Он, конечно, хороший, очень хороший, но…
– Что – но?
– Понимаешь, Михаэль для этого слишком хорошо живёт. У него всё есть: и дом, и то самое будущее, и отец…
– Да ты завидуешь ему!
– Тому, что у него есть отец? – А как же! Конечно завидую. Ещё как завидую! Я вот в последнее время пытаюсь представить себе, что такое отцовская любовь. Ну, когда тебя любят просто так. Любого. Ни за что. Вот какой ты есть, таким тебя и любят. Фантазирую, будто бы дядя Иосиф – мой отец. Знаешь – как это здорово, когда у тебя есть отец!
– Не знаю… Наверное… Только вот заполучить Иосифа себе в отцы я бы не хотел.
– Он ведь меня не только кормит и от всяких дураков защищает. Он меня ещё и любит. Правда любит. По-настоящему. Это с тобой он зачем-то словно с цепи сорвался. А так он мягкий. И временами очень грустным бывает. Однажды пришёл и чинил мою кровать. Ничего у него, правда, не вышло, но, знаешь, как это здорово! У меня мурашки по всему телу бегали, пока он с моей кроватью возился. Сказал, что у него руки не из того места растут. Так приятно…
– Скажи, а Михаэль тоже разные фокусы умеет проделывать?, –
свернул в сторону Константин, явно не склонный обсуждать сейчас тему отцовской любви.
– Михаэль многое может.
– И такое, что вы с Марией вытворяете?
– Нет, этого он не умеет.
– Что, мозгов не хватает?
– Мозгов у него побольше чем у меня будет! Я ж тебе говорю: он всю тору наизусть знает.
– Это что – признак большого ума?
Ав его не услышал. Его опять повело куда-то в сторону.
– А я вот больше её не читаю… Исаию закончу и вообще попробую её забыть… Дядя Иосиф сказал, что мне больше не нужно…
– Да-да, ты уже рассказывал про тору. Не отвлекайся. Так в чём дело? Не поверю, чтоб он не хотел! Тем более, что мозгов, как ты говоришь, у него хватает.
– Мозгов и у тебя хватает, но ты ведь тоже не умеешь. А и тебе, наверное, хочется.
– Вы что – сговорились? Что ж вы мне все наперебой хамите?! Иосиф вчера концерт устроил. Градоначальник ваш сегодня с дерьмом меня смешал. Теперь ты взялся.
Константин сделал вид, что обиделся.
– Да кто тебе хамит? Но ты же и правда не умеешь фокусничать. Хотя мозгов у тебя хватает. И дядя Иосиф не умеет. А он вообще всё на свете знает.
– Слушай, – мелькнула вдруг в голове Константина мысль: – Так если Михаэль не в состоянии повторить, ну, те штуки, что вы проделываете… Тогда что же получается, что он – один из тех, нарисованных? Что он не исключительный? А говоришь, что у него полно мозгов!
– Да не в мозгах дело, а в том, как ими думать. Вот я тебе про муравьёв говорил.
– Ой, только не надо! Я слышать уже про них не могу!
– Ну ладно, – немного растерялся Ав. – Тогда давай про твоих бездельников? Можно?
– А у меня что – есть выбор? Ты же всё равно начнёшь… Давай, только попробуй покороче и так, чтобы мне потом не понадобился врач.
– Постараюсь. Вот скажи, кто-нибудь из этих бездельников может с тобой не согласиться, что дважды два – четыре?
– Очень многие, потому как считать не все умеют.
– А если ты их научишь?
– Зачем это мне?
– Ну просто так. Вот, к примеру, возьмём самого глупого из них, пьяницу какого-нибудь… Полного дурака! Помоем его, накормим и начнём учить.
– Полжизни придётся на это положить.
– Это не важно! Да хоть бы и полжизни… Согласится он с тобой?
– Что дважды два – четыре?
– Да.
– Ну а куда ж он денется?
– А почему, собственно?
– Да потому, что по-другому быть не может: дважды два – всегда четыре. Всегда и везде. И здесь, и на Солнце! И у твоего Бога на облаке.
– Уверен?
– Абсолютно!
– Ну, предположим…
– Что значит – предположим?!
– Хорошо – четыре. А он как-нибудь изменится после этого, твой дурак и пьяница? Ну, после того, как ты научишь его считать?
– Полагаю, что изменится.
– То есть он станет образованным человеком?
– В каком-то смысле…
– А выше ростом он станет? Или, к примеру, научится он от этой своей образованности дышать под водой?
– Это вряд ли. Жабры ведь у него не появятся.
– А я тебе больше скажу. Все эти изменения с ним – мелочь и ерунда. Ничего по-настоящему нового с ним от твоего учения не случится. Пойми меня, от того, что он начнёт мыться и научится считать, он не станет новым человеком. Единственное, что с ним произойдёт, это то, что теперь он сможет рассказывать на рынке своим прежним собутыльникам про то, с чем раньше и так был согласен, но просто не знал, что на свете есть цифры и что их можно перемножать. Он и раньше… Он всегда был согласен с тем, что дважды два… ну и так далее… Потому что в этом мире есть закон, который управляет всеми. И тобой, и мной, и тем бездельником, которого ты вымоешь и сделаешь учёным. И муравьями. И этот закон всем нам велит верить в то, что дважды два… Умеем мы считать или нет.
– Не понимаю, к чему ты клонишь…
– К тому, что, если муравей или ты, или ещё кто-нибудь поймёт, и не обязательно мозгами… Увидит всё как-то по-другому… Не этими вот глазами, которые не видят и того, что под носом, а я даже не знаю, чем… И потом поправит что-нибудь в том…
Ав запнулся, подбирая слово. Видно было, что он опять разволновался. Даже покраснел и начал задыхаться.
– В чём поправит? Ты хоть сам-то понял, что сейчас сказал?
– Ну, в том в себе, чем он соглашался. Что в нём и раньше соглашалось с тем законом. Когда он ещё был глупым. И вдруг увидит, что дважды два – вовсе не четыре…
– Ну и что тогда произойдёт? Впрочем, я знаю: ему потребуется врач. И мне, кстати, скоро тоже!… Точно, доведёт тебя Иосиф…
Глаза Ава из серых опять сделались синими. И его уже довольно сильно потряхивало.
– А тогда это будет уже для всех не четыре! Вот, что тогда произойдёт! Сам закон тогда поправится. Вернее, родится новый, а старый все вмиг забудут, как будто его никогда и не было. О нём даже никто и вспомнить не сможет.
– Знаешь, давай заканчивать. У меня, кажется, мозги начинают плавиться от этой галиматьи. Пойдём, Мария давно ужинать зовёт.
– И не только будет, но всегда и было!
– Да хватит уже! Успокойся. Чушь всё это!
– Чушь?! Ну, хочешь я покажу, как это делается? Вот, смотри, тебя недавно ударили ножом. В живот…
– Откуда знаешь?, – открыл от удивления рот Константин.
– Почти год назад.
– Кто тебе сказал?…
– И у тебя остался шрам.
– Естественно. Такие вещи на всю жизнь остаются.
– Вот!, – торжествующе заулыбался Ав. – А можешь мне его показать?
– Ещё чего!
– Ну, не хочешь показать, тогда сам посмотри.
– Я уже видел, спасибо. Не нужно…
– А ты ещё раз на него взгляни. Вот прямо сейчас.
– Так, всё, пошли ужинать! Мария сердиться будет.
– Ну посмотри! Трудно тебе, что ли?
Как ещё можно было отвязаться от мальчишки? Встав, Константин отошёл на пару шагов, отвернулся, распахнул тогу и в следующую секунду вновь оказался на земле. Выглядел он при этом довольно странно.
– Как ты его… убрал… вылечил?… –
путаясь в мыслях и словах, спросил он, даже не пытаясь скрыть свою растерянность.
– Зачем лечить то, чего не было?
– Что значит – не было? Ещё как было!
– Говорю тебе: не было.
– С ума сошёл?! – Есть же свидетели!
– Да нет у тебя никаких свидетелей. Можешь проверить, только аккуратно, чтоб над тобой не стали смеяться.
– В конце концов есть тот гад! В Сиракузы сбежал…
– Который тебя ножом ударил?
– Ну да!
– Так вот, его тоже больше нет. Вернее, человек такой, возможно, и есть, но ножом он тебя не бил.
– Что значит “возможно”?
– Да всё, что угодно! Может быть он есть. А может и не было никогда такого человека. Может ты его придумал. Или он тебе приснился. Ты, главное, помни, что я тебе сейчас сказал: – никому про него не рассказывай. Во всяком случае не говори, что тот человек нападал на тебя с ножом… А то тебя точно за сумасшедшего примут. Хотя, ты скорее всего и сам забудешь. Про него. И про нож.
– Как это?
– А такое не всякий может помнить.
– То есть?
– Стоять можно на одном камне.
– Не понял…
– А на другой перепрыгнуть. Что я сейчас и сделал… Но стоять сразу на двух или просто знать, что камней два, очень трудно. Я заболел, когда у меня это в первый раз случилось. А сейчас уже ничего, попривык. Только как-то холодно…
– А что тут сложного? Почему я должен забыть? Ну – не один, а два камня. В чём проблема?
– Это ты сейчас такой храбрый. Говорю тебе, это очень трудно. Почти невозможно.
– А ты объясни. Я всё-таки не полный идиот. Может пойму.
– Трудность здесь в том, что, если у тебя под ногами один камень, то, значит, один. И весь разговор! А вернее, здесь вообще никакого разговора нет. Этот камень тебе главный, он же для тебя и единственный. Почему ты даже и думать о нём не будешь. Зачем думать о том, что само собой разумеется? Это как с тем дураком и дважды два. А если камень под твоими ногами не единственный? Если их два? Это значит, что вообще нет больше такого камня, на котором можно крепко стоять. Понимаешь?
– То есть как? Не понимаю. Вот, я вижу один. Вон второй…
– Если ты увидел второй камень, то рано или поздно поймёшь, что их не может быть только два. Даже если не захочешь, всё равно поймёшь, что их больше. И не три. И не тысяча. Их больше, чем звёзд на небе. Так на котором из них ты собрался стоять? Какой выберешь? И как устоишь на том, что больше не крепкое? Не боишься, что голова закружится? Ведь под ногами у тебя будет уже не камень, а песок. Знаешь, здесь у нас в пустыне можно нарваться на зыбучие пески, где нет дна. Это очень страшно. Дядя Иосиф про камни, когда я ему рассказал, всё понял, но ужасно испугался. А он сильный. И ничего, что он вино пьёт. Пусть он его пьёт, если ему помогает. Он хороший. Ты на него не ругайся. Так вот, он понимает, что у нас под ногами песок. Но он уже старый. И у него есть сын. Вот почему он боится туда смотреть. И всё помнить. А вот Мария не испугалась. Но ты же не захочешь сойти с ума? Правда? И поэтому про второй камень ты забудешь. Равно как и про того дядьку в Сиракузах.
– Это вряд ли…
– Ты его слушай больше, –
вдруг произнёс за спиной чей-то насмешливый голос, и это не был голос Марии. Константин обернулся и… похолодел.
– Он тебе ещё и не такое расскажет. Я уж привыкла… А всё этот раввин! Ты бы, правда, Константин, поговорил с Иосифом. Нельзя же, в самом деле, ребёнку такими вещами голову забивать. Сам трусит, а детей в пропасть толкает.
– Леонтина… Тётя Леонтина, – не сказал, а как-то сдавленно просипел Константин.
– Я тебе дам – тётя! Сколько раз просила не называть меня тётей! Господи, мальчик мой, как ты вырос… Не хвораешь? – Бледный какой-то…
– Уже нет, не болею…, –
ответил Константин деревянным голосом. Он вдруг ясно представил себе, как от ужаса может разорваться сердце. Вот именно в таких случаях, как этот, оно, наверное, и разрывается.
– Совсем на свежем воздухе не бываешь… А мама как?
– Ничего, –
соврал Константин, почему-то вдруг почувствовавший себя восьмилетним мальчишкой. Именно тогда, в том возрасте, в той невозможно далёкой жизни он в последний раз и виделся с тёткой, приезжавшей к своей сестре в Рим похвастаться мужем. Они все тогда были ещё живы. И никто из них не догадывался, что дикая охота на наследников главного титула их рода уже началась…
– Замуж не вышла?
– Какое там! Ты ж её знаешь…
Константин с трудом поднялся. Ноги были ватные. Совсем его не слушались.
– Ну и напрасно! Передай ей, что это в конце концов просто глупо! Молодость, она ведь проходит. Я по себе чувствую. Читать вот меньше стала…
Женщина оступилась и схватилась за плечо Константина. Как они оба при этом не свалились на землю – загадка. Римлянина прошиб холодный пот. Опора из него была та ещё. Ему вдруг захотелось кричать.
– И видеть никого не хочу, –
продолжила Леонтина как ни в чём ни бывало. –
– А она у тебя такая умница! И красавица. Господи, как я по ней скучаю… Хотя и правда, где ж сегодня умная женщина нормального мужа себе найдёт! Сейчас мужчины какие-то странные пошли. Всё больше про деньги говорят. Да о войне. Библиотека наша цела? У Иосифа книжки в основном по философии. Скукотища!
– Сгорела.
– Что?, –
переспросила Леонтина, отпустила племянника, нагнулась и подняла с расстеленной на земле повязки Ава смокву.
– Спасибо, –
бросила она сыну и потрепала его волосы. Она была в шаге от Константина! И ему вдруг показалось, что в воздухе витает аромат любимых духов его покойной матери. Впервые за эти годы он вспомнил его. Фиалка…
– После того, как маму из-за этого вашего проклятого золота убили!, –
решил он прекратить кошмар, с которым не мог больше справляться. Прекратить его любой ценой.
– Что значит убили?
– Это значит, что она умерла!, – жёстко сказал Константин, не разжимая челюстей. – А золота, как выяснилось, никакого и не было.
– Прости, я что-то плохо сегодня соображаю. Знаешь, никак не привыкну к этой жаре. Так хочется домой. С матерью твоей встретиться. Нам так много есть, о чём поговорить. Если бы не Иосиф…
– А что Иосиф?
– Ну как – что? Где ещё я найду сыну такого учителя? Дожили! Чтобы у нас в Риме не у кого было учиться!
– Ну, есть на самом деле…
– Таких как Иосиф нет. Не спорь со мной. Совершенно напрасно вы вчера повздорили. Он вообще-то тихий и абсолютно не конфликтный. Не знаю, что на него нашло. Наверное, лишнего накануне выпил. А ты что разлёгся?, –
вдруг обратилась она к сыну. –
– Мария уже сколько раз звала. Ну-ка давай, иди отсюда! Нам пошептаться с твоим кузеном нужно, –
и снова взяла Константина под локоть. На этот раз он устоял. И кричать больше не хотел.
– У тебя духи моей матери.
– Это у неё – мои, –
поправила племянника Леонтина и поцеловала его в висок. –
– Ты что такой напряжённый? Совсем замотался?
– Сволочь, Каифа!, –
громко про себя произнёс Константин и добавил ещё одно, непечатное слово. –
– Мог бы и поподробнее рассказать про сюрпризы…
И вдруг оттаял. Улыбнулся и, глядя вслед идущему на голос Марии Аву, спросил тётку:
– А ты с нами поужинать не хочешь?
– Спасибо, я по вечерам теперь только фрукты ем. Толстеть начала. Сильно заметно?
– Да нет, не особо
– И потом, я этого козла…
– Градоначальника?
– Угу. На дух его не переношу. Вор и мерзавец… Зачем вы его с собой к Каифе везёте?
– Так получилось.
– Видеть его не могу! А вот Сервилий от меня совершенно напрасно бегает. Чувствует себя, дурачок, виноватым за то, что поздно выручать нас приехал. Считает, что я из-за него тогда заболела, ну, когда со мной что-то нехорошее случилось. Сейчас уже не помню – что… А он красивый. Правда? Неужели я ему совсем не нравлюсь? Хотя… Я понимаю, это он из-за дочки боится со мной встречаться. А что такого? Мы ведь оба теперь – вдовцы. И я не старая ещё… Или старая? А что ты сказал, с твоей мамой стряслось?
– Да ничего. Забудь. Какая-то сволочь пустила слух, будто бы она и отец имели отношение к пропаже того золота. Из твоего дома…
– Ну, твой отец точно к этому никаким боком не причастен. А вообще-то – это наше золото.
– Чьё – “наше”?, – не понял Константин.
– Твой матери и моё. И больше ничьё. Кому какое до него может быть дело?
– Уже никому. Я позаботился. Обидно, что из-за этой глупости…
– Какая же это глупость – двести тысяч талантов?
– Сколько?!, – опешил Константин.
– Ну, может быть, больше… Мы не считали.
– Да таких денег нет даже у цезаря!
– Конечно нет! А с чего ты взял, что Август должен быть богаче нас? Его семья всегда у нас деньги занимала. Ты вспомни.
– Подожди, не понял… Это что же?… Золото действительно было?
– Ты меня пугаешь, мой мальчик. Конечно было! И есть.
– Как это есть… Где – есть? Оно ж исчезло!
– Никуда оно не исчезало. Вот дурачок! Где лежало, там оно спокойно себе и лежит.
– Так ведь нашли только два слитка!
– Какие ещё два слитка?… Где нашли? А-а!… В нашем подвале?
– Ну да.
– Смотри-ка, а ведь угадала. Ну правильно. Это твоя мать посоветовала мне их там положить.
– Зачем?
– На всякий случай.
– На какой ещё такой случай?
– Ну, если воры придут. Чтобы их запутать. Сестра всегда была осторожной. Она сказала мне, что, если кто-нибудь начнёт искать, то решит, что золото мы хранили в подвале, а потом куда-то его перепрятали. Всё просто. Я только не понимаю, кто мог начать искать наше золото? С какой стати? Надеюсь, не Август?
– Нет, Август как раз помог мне вычислить тех сволочей. Без него я бы их ни за что не нашёл. В голову не могло такое прийти!…
– Ну так и поговори с ними со всеми! Ты теперь совсем взрослый стал. Скажи им, что нельзя так себя вести. Мы же не среди разбойников живём. Что это в конце концов некрасиво.
– Уже поговорил.
– И чего?
– Сказали, что больше не будут.
– Ну вот и хорошо… Прощения хоть попросили?
– Не успели. А где оно?
– Что?
– Золото.
– Где и было всегда – в нашем доме.
– В твоём?
– В нашем. Ты забыл, что ли?
– Да я и не знал никогда. А что значит – в нашем доме?
– Ну ты даёшь!
– Нет, правда. В твоём доме ведь всё перерыли. Да и в нашем тоже.
– Да не в домах же в самом деле!
– А как же ты говоришь?…
– Наш дом – это усыпальница нашего рода.
– В склепе?!
– Ну да.
– А как в нём можно спрятать двести тысяч талантов? Там же тесно. Повернуться негде!
– Чтобы из тесной комнатки спуститься в просторный зал, достаточно и маленькой дверки. Такой маленькой, что её даже и не видно. Тем более, если на ней лежит тот, кто держит в руках ключ.
– Кто?
– Её прадед, – кивнула Леонтина в сторону кареты, откуда доносился голос распекавшей кого-то Марии.

________________________________________


Срединный гарнизон.


Остаток дня прошёл почти без приключений. Почти спокойно… Константин вернулся к своим примерно через час. Его мысли блуждали далеко отсюда, и он был на удивление, как-то даже слишком спокоен, как бывает спокойна утонувшая в пруду каменная статуя. Глядя на него, вряд ли кто мог представить себе, где он только что побывал. И с кем пообщался. За исключением… Впрочем, это самое исключение, за полчаса до того облачившееся в освободившийся маскарадный наряд, носилось теперь вокруг кареты за нарочито игриво повизгивающей Марией, так что внимание на призрака оно не обратило.
Уставшие отдыхать кони давно уже были запряжены и в нетерпении вырывали копытами комья сухой земли из и без того разбитой дороги, не понимая – чего не едем. Солнце заходило, и взрослые заметно нервничали. Константину, понятно, никто и слова не сказал. Об ужине он даже не вспомнил. Да и про своих попутчиков, судя по всему, тоже. Скользнув онемевшей тенью мимо смущённо зашевелившихся стражей, по настоянию Марии улёгшихся на траву и задравших ноги на пальму (им ведь стоя потом ехать!), Константин молча занял своё место в карете – у входа, застыл, и в то же мгновение наступил вечер.
Все суетливо засобирались. Одежда Иосифа и Сира час назад окончательно просохла, и теперь в белоснежных Константиновых тогах с драгоценными пряжками щеголяли кривляка Мария и Ав. Она – чтобы окончательно раздразнить не по-детски взревновавшего Михаэля, этого “дурака глупого”, ко всему прочему решившего изображать из себя яростного ненавистника всего римского, и потому косившегося на свою невесту каким-то ну совершенно уже идиотским, порицающим взглядом фарисея. Ав же потому, что Мария его об этом попросила. Такая вот у них была игра. Иосиф и Сир недоуменно переглядывались, уже ничего не понимая. Они ведь ещё за ужином продолжали о чём-то ожесточённо спорить, окончательно перейдя на греческий, и потому им было наплевать, во что вырядились Мария с Авом, тем более, что они в этих тогах и сами недавно спасались от простуды. Но что случилось с Михаэлем? Какая муха его укусила?…
Градоначальник, греческого языка не знавший и никому здесь не нужный, сделался совсем тихим и незаметным. К тому же, когда он проснулся и увидел рядом с собой Иосифа и Сира в парадных римских одеяниях… Ну, в общем, всё с ним понятно.
В довершение ко всему Михаэль дальше решил ехать с Гавриилом и, не спрашивая чьего-либо благословения, упиваясь своим горем, полез на козлы. Константину было всё равно. Он даже не понял, что, оказывается, должен был вмешаться. Во что, собственно? Кому и что он был здесь должен? – Да пусть себе хоть на крыше едет!…
Так ведь на этом история не закончилась. Когда через два часа они подъезжали к римскому гарнизону, в котором была запланирована ночёвка и до которого оставалось каких-то две-три стадии, то есть буквально уже у самых ворот, карета неожиданно встала. Михаэль слетел с верхотуры, просунул голову в окошко и, безмерно собой гордясь, важно сообщил Константину, что к врагу он не поедет. Даже не наглая, а просто глупая затея провести ночь в одиночестве посреди пустыни едва не наградила Иосифа сердечным приступом. И окончательно доконало бедного отца непостижимое, прямо-таки возмутительное равнодушие Константина, с которым тот, секунды не потратив на раздумье, одобрительно кивнул Михаэлю, приказав стражам оставаться с мальчишкой, а Гавриилу – ехать дальше.
Вот так запросто римлянин произнёс эти страшные, бесчеловечные слова. Словно муху с колена согнал! А что брошенный в песках ребёнок будет есть и пить, где и на чём спать, как разожжёт себе огонь и чем укроется ночью – ему было наплевать. Так во всяком случае подумал Иосиф. И, разумеется, смертельно обиделся. Как всегда. Только ведь и на это Константин не отреагировал. А вот это было уже действительно обидно! На самом деле Константину было не то, чтобы плевать на судьбу, если разобраться, не такого уж и ребёнка, – просто сейчас его самого здесь не было. Интересно, чему так странно улыбалась эта каменная статуя?…
Градоначальник вспомнил, с какой жестокой лёгкостью римлянин решил вопрос с даровой экскурсией в Ершалаим его несчастного сына, понял, что лучше ему не возникать, и поблагодарил Господа за то, что сам пока жив. После чего принёс Богу, а потом ещё и персональному, многократно проверенному хранителю его поганого рода, самодельный глиняный образ которого он прятал дома за печкой и чьих рогов боялся даже больше громов и молний того – другого, официального, торжественную клятву, что рот в присутствии эллина откроет лишь в случае крайней нужды. И вообще постарается в его сторону поменьше смотреть. Хорошо уже, что разговаривать в карете все стали на непонятных языках. А что, так было даже спокойнее…

________________________________________


Радушие, с которым срединный гарнизон под началом молоденького веснушчатого центуриона (племянника какого-то важного римского сенатора) принял путников, и удобства, предоставленные гостям, заворожили Марию, заставив её забыть про усталость и потрёпанные Михаэлем нервы. Девчонка вновь почувствовала себя Принцессой. И в самом деле, как в этом крошечном оазисе, отвоевавшем у враждебной к человеку пустыни право на жизнь и сотворившем внутри крепостных стен кусочек рая, мог поместиться ещё и бассейн? – Однако ж он поместился! Кстати, не такой уж и маленький! А главное, он весь целиком принадлежал Марии. Только ей одной! Никто другой не мог в нём плавать. Даже просто увидеть его, не говоря о том, чтобы спуститься к нему, можно было только с её разрешения. Из её комнаты. Ко всему прочему он был наполнен невероятно чистой – должно быть колодезной, но при этом на удивление тёплой (после дня на солнце) водой, в которой она могла купаться сколько ей влезет. Никто на этом клочке римской земли, где правили другие законы и нравы, ей не грубил, ниоткуда её не прогонял, куда бы она ни совала свой любопытный нос. И Мария, понятное дело, тут же исследовала весь этот подозрительно обезлюдевший городок, проинспектировав даже конюшни. Лошадей там было много. А люди-то где?…
По идее ей должно было бы понравиться то, что подсмотреть, как она будет плавать нагишом, не сможет никто. Но странно, её это почему-то не обрадовало. Нет, не то, чтобы ей это не понравилось, но как-то… И вроде бы в одиночестве хотелось побыть, тем более что этот дурак глупый остался в пустыне… Он, конечно, не знал, что здесь будет бассейн… Но вот, если бы Ав не был таким размазнёй и догадался… Ведь зачем-то ж она показала ему это маленькое чудо. И что дверь её комнаты запирается изнутри… Если бы он, скажем, предложил погасить восемь совершенно лишних факелов возле воды, оставив только два, на лестнице… Да тут и одного достаточно… Она, возможно, не стала бы тогда возражать против того, чтобы искупаться вдвоём. Она ведь не жадная. Вдруг ему тоже хочется поплавать после долгой дороги… Чего уж там, если темно… Ну и пусть, что нагишом. А как ещё? Никто же ни на кого смотреть не будет… Всё равно же ничего не видно… А если вообще все факелы погасить? Нет, один всё-таки нужно оставить. А то – как же совсем без света? Главное, чтобы он руками… – Что руками? – Не прикасался? Или… А если она захочет полежать на спине, пусть бы он её голову поддержал, чтобы вода не наливалась в уши. А сам при этом отвернулся… И она, конечно, тоже смотреть не будет. Господи, как будто она не видела!…
В конце концов не пора ли им уже серьёзно поговорить? Сколько это может продолжаться?! А что, если Михаэль сам про всё узнает? Да, конечно, она всё понимает. Разумеется, она расскажет Михаэлю… Когда-нибудь… Или она всё это себе нафантазировала? – Так ведь позавчера даже синяки остались…
В общем, неважно – светло здесь или нет. Видно или не видно… Всё равно же не догадался, дурак глупый!… Как всегда не решился. А такой храбрый по ночам!… Потоптался, тюфяк, на балконе, даже спуститься к воде не захотел, чего-то там ей нажелал и ушёл. Сбежал! Как будто ему всё равно, что она останется тут одна и что ей сейчас плохо… Очень нужны ей эти его дурацкие пожелания! Ещё одна размазня! А ведь хотел остаться. Точно хотел! Ну одни дураки глупые кругом!…
А может он просто воду не любит? С каких это пор? Всегда любил, а тут вдруг разлюбил? Или боится, что она холодная? – Так она тёплая. Хоть бы попробовал для приличия! А может быть ему просто не захотелось плавать с ней? Или он полюбил другую… В Магдале ведь много красивых девчонок… Есть и такие дуры, которые ему глазки строят. Сама видела. Только он как будто всё время где-то летает… Интересно, а мог бы он полюбить другую?… Вот сегодня ночью она его об этом и спросит. Во сне… И пусть только он попробует не ответить!… Да хоть бы и влюбился в другую! – Подумаешь! – Михаэль в сто раз лучше! Только вот он ей почему-то не снится…

________________________________________


А какое им подали угощение! Иосиф начал было выговаривать Марии, оголодавшей после долгого купанья и накинувшейся на еду словно её две недели не кормили, что и почему евреи есть не должны, но осёкся и сделался несчастным, увидев, как Сир вдруг замер и опустил глаза. На самом деле он потом тоже поел запрещённого мяса, – когда все пошли спать, а они с Сиром остались допивать вино. И ничего – не умер. Наибольшее же впечатление на Марию произвело то, чего она никогда прежде не видела и о существовании чего даже не подозревала. Это называлось ужасно красивым иностранным словом “канализация”. И это было восхитительно! Константин просто, как обычно абсолютно не стесняясь того, что она девочка, что, кстати, ей в нём и нравилось, показал, как всё работает. И вдруг ни с того, ни с сего сказал, что у неё в доме такая штука тоже скоро появится. Очень скоро. И ей было ужасно приятно ему верить! Тем более, что, когда рядом не бывало взрослых, он разговаривал с ней на том прекрасном языке, на котором перед сном с ней говорит мама. А последние полгода и не только перед сном. Что значит – совсем не помнит её?! Ещё как помнит! Жалко только, что отец ничего о ней не рассказывает. А это правда, что там буквы другие? Она греческие видела. Ав показывал. И немножко даже учил её писать палочкой на песке. Подумаешь, что глазам вредно!… Только это секрет. И ещё у неё есть две серебряные монетки. А у Михаэля ни одной нет. Это отец ей подарил. Но это тоже… – Господи, как уже достали эти их секреты! Всюду у них тайны.
Марии Константин великодушно отдал свою – лучшую и самую большую спальню в резиденции, в которой, как успел шепнуть ей центурион, несколько раз ночевал прокуратор, однажды римский консул, ну и Константин, конечно, всякий раз, когда здесь останавливается. С мраморным балконом над тем самым бассейном, в который спуститься можно только отсюда – по мраморной же лестнице. Когда в этом шикарном апартаменте поселяется особо значительный гость, вокруг бассейна устанавливают огромные щиты. Так что не только солдаты не могут увидеть гостя, но и сам он обречён общаться исключительно со звёздами. Когда же в резиденции, вот как сегодня, останавливается родственник императора и над водонапорной башней поднимают чёрно-золотой флаг рода Юлиев, солдат, как по секрету сообщил ей центурион, вообще никуда не пускают, и они сидят, бедные, в своих казармах. В такие дни им запрещают даже громко разговаривать. Вот почему Мария никого в городке не обнаружила. На самом же деле здесь полно народу. И гостей солдаты будут старательно охранять. Он так и сказал – старательно. Непонятно только, от кого? Кому они нужны? Кто сюда сунется?…
Как это всё-таки ужасно, что Михаэль остался в пустыне! Только ведь потому она и показала свои царские покои Аву, а то ж этот дурак глупый потом ей не поверит. А так бы она Ава сюда, конечно, не пустила. Больно надо! Если он её теперь не любит… И канализацией, конечно, похвасталась. А что, нельзя, что ли? Где ещё он такое увидит? Что значит – и у него тоже в комнате есть? Врёт он всё! Нет у него ничего! Только у неё может быть такое чудо! И больше ни у кого! Ещё же она и своей громадной постелью (непонятно, зачем такой высокой? неудобно же… или удобно?…) похвасталась, на которой запросто мог бы разлечься весь их пиратский отряд. Ну, не похвасталась, а просто показала. Чтобы он потом Михаэлю подтвердил. А то ведь этот дурак глупый будет говорить, что она всё выдумывает!
Мария уже немного волновалась, предвкушая, как, завернувшись в настоящие персидские, пахнущие лавандой шёлковые простыни, она сейчас всласть наревётся и, усталая, под тягучий звон цикад, сделавшись воздушной и беззащитной, поплывёт прямо в свой волшебный сон, который днём отпускает её передохнуть, но иногда, как сегодня в карете, на мгновение просыпается и бессовестно шевелится в животе. Из этого сна она последние полгода возвращается вся мокрая, испуганная и с пылающими щеками. И каждый раз обещает маме, что никогда больше не будет смотреть такие плохие сны. А мать успокаивает её, гладит по голове и говорит, что ничего страшного, что ей самой и не такое снилось, когда исполнилось двенадцать лет. Что Мария просто становится женщиной и вовсе она не развратница… Как вдруг в дверь постучался и напросился на ночлег Гавриил. Вот тоже придумал! Тут шёлковые простыни уже ждут, а он!… Ещё и в животе совсем горячо стало… Сказал, что он с детства боится спать один, что он ляжет тихонько на полу и мешать никому не будет, что он вообще не храпит, разве только, когда заснёт на спине, но это с ним редко случается. И что-то ещё он ей говорил. На жалость бил, гад! Добрая душа, Мария, купилась задёшево и впустила вруна, сказав себе, что наплачется и посмотрит свой преступный сон в другой раз. Тем более, что Ав сегодня ничего такого, собственно, и не заслужил… Только предупредила Гавриила, чтобы он не обижался, если она ночью на него случайно наступит, ведь спросонья она может забыть, что у неё на полу спит мужчина. Она так и сказала – “у меня спит мужчина”. И про себя ещё раз повторила эти сладкие и волнительные слова. А потом ещё раз. И ещё. И от этого в её животе опять зашевелился кто-то ужасно бесстыжий. Уже второй раз за этот день. Или в третий? В общем, она была готова расплакаться уже при Гаврииле. А наступила ночью на него вовсе не Мария…

________________________________________


И не будите меня больше по пустякам!


На молоденьком центурионе не было лица, когда он принялся будить Константина. Вот просто не было его на нём и всё тут! Эти его путанные объяснения и идиотские извинения, все эти “медведь порвал” и “страшное несчастье”, а главное, смертный ужас в остановившихся и нехорошо побелевших глазах… – Тоже мне офицер! Рохля какая-то. Сопляк!… – Константин уяснил одно, что разбираться в чём-то плохом ему придётся немедленно и при этом самому, потому что решительно ничего из сказанного дрожащим центурионом он не понял. С хрустом во всю пасть зевая и проклиная за все сваливающиеся на него напасти почему-то Каифу, он завернулся в тогу, так и не сообразив, где у неё изнанка, на ходу отщипнул от огромной кисти винограда, лежавшей на серебряном подносе, веточку поменьше и, пытаясь всё-таки припомнить, где он находится и где видел уже этого белобрысого офицера, на негнущихся ногах поплёлся вслед за провожатым, факелом освещавшим ему путь. – Точно, надо кошку завести. И вообще – жениться. Ворвался, кретин! А если б я тут не один был…


– Ну и что ты опять натворил? Вот не можешь ты по-людски!…, –
в раздражении замахнулся виноградной кистью Константин на всклокоченную медвежью шкуру, пришпиленную к стене шестью копьями. В глазах солдат, уткнувших в косматый мех своё бесполезное оружие, читался всё тот же уже знакомый Константину ужас, неумело выдаваемый ими за непреклонную решимость. Оно и понятно: Гавриил не выказывал ни малейшей агрессии, вообще не сопротивлялся, но, если бы ему вдруг захотелось сменить позу, почесаться, или если бы ему просто понадобилось выйти из камеры глотнуть свежего воздуха, эти шестеро игрушечных солдатиков со своими небольными булавками помехой ему точно не стали бы. Это было совершенно очевидно. Для всех! И в первую очередь для самих солдат.
– Они пришли убить Принцессу. С мечами пришли!, –
пожаловалось мохнатое чудище, углядев, наконец, среди дрожащих посетителей зоопарка знакомое, кисло улыбающееся ему лицо. –
– А ты бы на моём месте что сделал?
Судя по реакции воинов, ставившей под сильное сомнение миф о неустрашимости римского легионера, это были первые слова, произнесённые пленником. И храбрости им звук его голоса отнюдь не прибавил. Скорее наоборот. Хотя ничего особенного в его голосе не было. Ну заговорил медведь. Что тут особенного? Так-то уж зачем пугаться?
– Что бы я сделал?!, –
с угрозой пошёл на него Константин и солдаты забеспокоились. На их лицах появилось ещё более зверское выражение, от страха, понятно… –
– Я бы на твоем месте не стал никого убивать!, –
словно невыучившему урок школьнику начал он выговаривать Гавриилу, подойдя к нему совсем близко, хорошо ещё, что не взял его за ухо. Солдаты с ужасом переглядывались, не зная, как себя вести. Умирать им явно не хотелось. –
– Сразу не стал бы, – уточнил Константин. – Ну и с кем мне теперь разговаривать? Ты думать уже когда-нибудь начнёшь?! Всё, хватит! Надоело. К чёртовой матери! В следующий раз один поеду.
Медведь обиженно засопел.
– Как она?, –
вдруг вполне человеческим, каким-то домашним голосом поинтересовался Константин, как будто рядом никого не было. На солдат ему было наплевать.
– Может не проснулась?, – с надеждой, виноватясь, пробасил пленник. – Ты бы сходил, проведал. Я старался не сильно шуметь.
– Он старался!
– Обидно, конечно, что третьего упустил.
– Обидно ему! Как это они умудрились тебя изловить?
– Споткнулся я… Босиком бежал, весь поранился, коленка вон болит… – заныл Гавриил. – Поскользнулся, – шмыгнул он носом и скосил глаза на виноград.
– Всё с тобой понятно, – усмехнулся римлянин. – Босиком он бежал…
и протянул арестованному наполовину объеденную виноградную кисть. Увидев, что тому нечем её взять, Константин перешёл на латынь и не приказал, а просто посоветовал солдатам:
– Хватит уже в него своими палками тыкать. Он ведь рассердиться может.
Сердить пленника никому не хотелось. Солдаты послушно опустили копья и осторожно попятились к выходу. Гавриил с жадностью принялся за виноград.
– Так что, собственно, случилось?, – зевая, поинтересовался Константин у центуриона. – Он вообще-то у нас смирный. Без причины и мухи не обидит. Ты же видел – он простой конюх. За лошадьми смотрит. У него и оружия-то никакого нет.
Вразумительного рассказа Константин от начальника гарнизона так и не услышал. Тот всё мычал да охал и от Гавриила на всякий случай старался держаться подальше. Порасспросив солдат, Константин узнал, что “этот дикий зверь” (к слову сказать, действительно невооружённый) каким-то страшным образом убил двух их товарищей и, когда погнался за третьим, был ими во дворе эффективно остановлен. Слава Богу, количество часовых по случаю визита высокого гостя было удвоено, а то неизвестно ещё, чем дело закончилось бы. Константину особенно понравилось слово “эффективно”. Кто был тот третий, что удрал, солдаты не знали и непохоже, что не хотели выдать его Константину. Скорее всего действительно не разглядели в темноте.
– Ну что ж, значит, и в самом деле быстро бежал. Счастливчик. Повезло человеку. Тогда пошли спать. Утром поговорим, когда найдёте мне бегуна.
“Высокий гость” зевнул, взял Гавриила за локоть и подтолкнул его к выходу. Солдаты опасливо расступились.
– И не будите меня больше по пустякам!
На этом следствие по делу об убийстве двух римских солдат завершилось. Поднявшись в свой скромный апартамент, изначально предназначавшийся Марии, Константин осмотрел колено Гавриила и обработал порезы на его руках, груди и животе какой-то мазью из своей походной аптечки, после чего сказал, чтобы тот убирался с глаз, а если ещё кому-нибудь решит оторвать голову или ещё как-то по-другому набезобразничает, пускай тогда с центурионом разбирается сам.
Когда на рассвете прекрасно выспавшаяся Мария открыла глаза, она обнаружила свернувшегося клубком Гавриила крепко спящим на коврике возле своей кровати. Он и правда не храпел. Как обещал. И вообще ночь прошла тихо. Незаметно. Девчонка, разумеется, обратила внимание на то, что мебель в комнате как будто передвинута, а на полу зачем-то рассыпаны опилки. Вечером их вроде не было. Впрочем, гораздо больше её в тот момент интересовало, – как сильно за ночь остыла в бассейне вода.

________________________________________


Друга повидать хочется.


Центурион, на лице которого к утру появилось, наконец, уже хоть какое-то выражение, потому как ночью на нём не было никакого, увы, оказался посредственным дознавателем. Не то чтобы недобросовестным и пытавшимся что-либо скрыть или кого-то отмазать, а просто бездарностью. К тому же бездарностью до смерти напуганной. Он не только не сумел предъявить Константину третьего, никем не узнанного и чудесным образом спасшегося солдата, но даже не предложил ему сколько-нибудь жизнеспособной версии того, за каким Дьяволом троим легионерам понадобилось напасть ночью на девочку, с которой они знакомы не были и о прибытии которой сюда заранее знать не могли.
На вопрос Константина – “Кто был в курсе того, что мы с ней поменялись спальнями?” – этот дурачок внятного ответа также не дал. И тогда Константину захотелось произнести вслух настоящее, а, проще говоря, полное имя Марии. Взять и как бы нечаянно проговориться. После чего развалиться в кресле и посмотреть, что этот кретин станет делать, – вскроет себе вены или падёт на меч. Интересно, и как он это сделает? Ведь для того, чтобы пасть на меч, надо быть достаточно мужественным человеком, настоящим воином. Уж по крайней мере не тряпкой…
– Нет, сначала надо дать ему в морду, а затем уже залепить те самые пять слов, –
размечтался Константин, которому этот незадачливый офицерик испортил сегодняшнюю ночь. В общем, Константин не сделал ни того, ни другого. И от невозможности разжать пружину чувствовал себя несчастным. Почему этот самовлюблённый щёголь настаивал на том, что убийцы пришли именно к Марии, ему было понятно: никакой дядя, будь он хоть трижды сенатор, не спасёт какого-то там командира заштатного гарнизона в далёкой провинции, если до Рима дойдёт, что здесь замышлялось покушение на принца. Август казнит не только этого дрожащего слюнтяя, но в придачу ещё и его дядю, если тот посмеет за племянника заступиться. Да даже если и не заступится. Так, на всякий случай. И половину гарнизона заодно. Чтобы не думалось.
– Господи, да что там за стук?! С самого утра ведь по мозгам лупят! А главное: стараются, идиоты, тихо долбить, чтоб “не побеспокоить”!…
Неприятность заключалась в том, что центурион расследованию скорее мешал, чем помогал. Ещё ночью принцу стало ясно, что ответы ему действительно придётся искать самому. Ведь даже в том случае, если бы этот недоумок оказался нормальным человеком, а не набитым дураком, проку от него всё равно было бы чуть. Уж больно особенная сложилась ситуация. И Константин на момент, когда одетый в парадное хозяин гарнизона явился к нему с завтраком, уже отработал семь вполне крепких версий произошедшего, ни одну из которых он не стал бы обсуждать не то, что с этим болваном, а и вообще ни с кем. Даже с императором. Три из них касались Марии и объясняли, из чего могла произрасти в чьём-то повреждённом, но отнюдь не безумном мозгу мысль её убить. Остальные имели отношение непосредственно к нему. Всякое ведь могло быть…
К бреду, который, не умолкая, нёс начальник гарнизона, Константин очень скоро перестал прислушиваться, не позволяя этому болвану отвлечь себя от работы, которую любил, а, главное, умел делать. Если бы только не этот бьющий по нервам назойливый стук!… Надо заметить, что Константин вообще любил думать (здесь Ав зря на него нападал), и этого перепуганного офицера он презирал именно за неспособность или, что ещё хуже, нежелание напрягать извилины.
Получилось так, что молчание гостя центурион расценил как согласие принца со своими нелепыми доводами, вследствие чего он приободрился и рта уже не закрывал. Мусорный акустический фон, производимый им, однако, странным образом как раз и помог Константину сосредоточиться. Во всяком случае отвлёк его от доносившихся из-за окна звуков, в результате чего его посетила мысль, не пролившая свет на случившееся, но которая, однако же, была любопытна сама по себе: что и в его гибели, и в смерти Марии могли быть заинтересованы одни и те же люди. А точнее – один человек. Ну, в его смерти – понятно почему. А в её?… – Да, собственно, по той же самой причине.
Отпустив фантазию на волю, Константин нашёл даже некоторое изящество в том, как мог бы, оставаясь в тени, автор хитроумной каверзы одним точно выверенным уколом решить сложнейшую многоходовую партию, убрав со своего пути сразу двух опасных соперников. Ведь, если вдуматься, первым в дьявольском списке человеком, у которого имелся реальный мотив убить Марию, очевидность которого никакой нужды не будет кому-либо доказывать, является сам Константин!
– Однако, чтобы до такого додуматься, Октавиану Августу как минимум нужно было знать о её существовании, –
сказал он себе. –
– В то время, как Каифа божился, что только четыре человека на всём белом свете знают настоящее имя Марии: он сам; Константин, которому первосвященник неделю назад открыл свой страшный секрет; Сир; и ещё один человек, имя которого первосвященник не вправе принцу раскрыть, но который опасности не представляет, скорее наоборот, который девочку охраняет.
И Константин принялся просчитывать варианты. У него имелось предостаточно недругов, которым род Юлиев уже больше сорока лет перекрывал путь к верховной власти, подбрасывая мелкие кости в виде мало что значащих государственных постов на окраинах империи да нескольких мест в сенате, и каковым недругам совсем нетрудно было бы представить дело так, что это именно он, Константин, устраняя прямого конкурента, отправил в лучший из миров свою несовершеннолетнюю родственницу. Понятно, что такое злодеяние, несмотря на чудовищную развращённость и цинизм, народ Рима простить ему вряд ли сможет.
– А что? – Весьма логично, – размышлял он. – Всё сходится, кроме одного момента: Мария ни в коем случае не должна была выжить. Ну не стану я императором. Вроде как и не особенно к этому рвусь. Но ведь Август тогда будет обязан сделать императрицей её. А оно ему надо? – Нет, конечно! И что из этого следует? – А следует из этого то, что нужно ждать очередного покушения. – Исправления ошибки. Причём ждать его нужно сегодня же! Пока мы ещё здесь… Господи, как всё-таки достать того олимпийца? Бегуна нужно изловить во что бы то ни стало. Вот ведь досада!…
Константин уже не сомневался в том, что минувшей ночью убийцы приходили именно к Марии. Не к нему. Так что центурион в каком-то смысле может спать спокойно. Покушения на принца действительно не было. И простой подсказкой тому было то, что девчонку не сумели убить. Ведь, если бы покушались на него, всё было бы сделано тоньше и наверняка! И никакой Гавриил от “несчастного случая” его не спас бы.
– Почему же они так топорно сработали?, – мучился Константин неразрешимым вопросом. – Кто ж на такое дело с мечами идёт? Тут и кинжала достаточно… А проще – сонную артерию пережать… Двое держат – третий работает. Никто и не поймёт, от чего девчонка умерла. Просто не проснулась. Мало ли почему? – Может она болела…
И вдруг в его голове мелькнула догадка:
– Они не готовились! Однако всё-таки пришли убивать. Да ещё втроём! Показательная казнь. Вот, что это такое. Но за что?… Этот олух говорит… Да мало ли, что он говорит! Спокойно… Значит… каким-то образом они её здесь увидели… И узнали… Сама виновата: обязательно нужно было свой нос везде сунуть!… Или этот придурок что-то всё-таки ляпнул солдатам? И что-то там у них в головах перещёлкнуло, если уже через пару часов они ввалились к ней всей ватагой. А может это ритуал какой? Нет, точно казнь! И, главное, никакого расчёта. Одни эмоции. Всё наспех. Вот оно – ключевое слово: эмоции! Значит точно месть.
Константин вздохнул и вдруг расстроился. Он даже услышал, как у него затрепыхалось сердце.
– Ну а при чём здесь изнасилование?! Что за глупости он несёт?… Итак, что мы имеем?… Значит, всё-таки, правда: узнали и пришли отомстить. А, собственно, что они могли узнать? – Что какие-то люди приехали из Магдалы… И что с ними приехала… Господи, неужели это была она?! Ну конечно! Какой кошмар!… Как же могло такое случиться? Ну да, Ав же говорил… Праща… А она почти слепая! В их роду все девчонки слепнут… Что ж это за болезнь такая?!… Бедная девочка. Всё равно ведь когда-нибудь узнает, что она – убийца. Как переживёт такое?… И что теперь делать? Ну тогда и тем более никуда отсюда не поедем, пока бегун жив. А главное, этот гад ведь заразен. Это сейчас он один, если один… А завтра? Тут надо бы все его контакты аккуратно почистить. Интересно, а как поступил бы её прадед? – Правильно: послал бы гарнизон на передовую. И чтобы все там приняли героическую смерть. Чёрт, и войны поблизости никакой нет! Вот досада. А может устроить её? Ну, такую, маленькую – скорую и победоносную… Так, ладно, пошутили и будет. Надо срочно что-то решать. Какой всё-таки Ав умница, что надоумил меня подослать к ней Гавриила! Словно почувствовал… Нет, ну правда, зачем он взял себе это собачье имя? Подсказать ему, что ли? А то уже и перед Леонтиной неудобно. Да и Августу как-то неловко будет его представлять… Интересно, а что оно означает? Какой-то месяц на арамейском, кажется… Кстати о Леонтине!…
Константин быстро, пока чувствовал силу, замуровал себя в потаённой комнатке на одной из своих вилл в Риме, в которой в детстве, играя, любил прятаться от матери, и запустил перед глазами ленту портретов. Троих солдат он узнал, но большинство наклеенных на неё лиц он видел сейчас впервые. Константин никого среди них не искал и ни на чём не настаивал. Наоборот, он даже как будто бы не хотел их увидеть. Как будто он боялся, что они против его воли…
И вот тогда они стали раскрывать глаза. Солдаты начали оживать. Чтобы он сумел прочесть в их глазах… Этот фокус с лентой ему когда-то показала тётка. Леонтина предупреждала его, нетерпеливого и непослушного, чтобы он не вздумал подсказывать ленте, кого нужно ему показывать.
– Стоп!, – сказал он себе. – Что-то похожее я уже недавно слышал… Причём совсем недавно… Ах да, это же Ав говорил мне о том, что нельзя подсказывать… Так она что же, и сына теперь учит? – Ну так не сам же допёр! А вдруг сам? Этот, похоже, до всего доходит сам… И нечего с ней соглашаться: надо мальчишку забирать и срочно увозить в Афины. Пусть его там говорить по-человечески научат. А то ведь над ним сенат потешаться станет, когда он им про муравьёв начнёт заливать. А может лучше сразу его к этому отослать… как его? – В Александрию… В любом случае от Иосифа мальчишку нужно изолировать. Свихнётся ведь пацан. А что он там ещё говорил? Что-то о прозрачности… и про чистоту…
С прозрачностью и чистотой сегодня не сложилось. Увы. Глаза у солдат на картинках вдруг начали закрываться, и они стали стремительно превращаться в зверей, чем-то отдалённо похожих на леопардов. Лента погнулась и вскоре рассыпалась.
Если бы люди во дворе работали в полную силу, они давно бы уже всё закончили и убрались из-под его окон, но, поскольку они пытались что-то там мастерить, не причиняя высокому гостю неудобств, именно этим своим осторожничанием они Константину и помешали. Всё это время он непроизвольно прислушивался к этим назойливым звукам. И ещё. Его укололо и этим отвлекло какое-то слово. Какое? Его произнёс этот дурень. Причём уже не в первый раз. Но он много чего сегодня говорил…
– Да что там у вас затевается?!, –
раздражённо оборвал Константин центуриона, последние десять минут с воодушевлением убеждавшего его в том, что солдаты, придя к Марии, вовсе не собирались её убивать. И ведь действительно полагал, дурачок, что гость всё это время его внимательно слушает. Вот больше делать Константину было нечего!
– Так ведь…, – поперхнулся и как-то странно замялся офицер, – праздник же сегодня.
– Какой ещё?… Вы там что, совсем рехнулись?! – Тут детей по ночам убивать ходят!… А что, собственно, за торжество такое?
– Так Диониса… виноделия… праздник… бога…, –
заикаясь и путаясь в словах, залепетал центурион. Было видно, что он крайне смущён и вроде как опять чего-то испугался. –
– Я приказал не сильно шуметь. А что, стук беспокоит? Так они скоро закончат. Там и дел-то… Или прогнать?
– Да нет, – зачем же гнать…, – вдруг задумался Константин. – Пусть себе работают.
Он ещё не сообразил, что именно можно извлечь из того обстоятельства, что в одном месте сегодня соберётся весь гарнизон, но понял, что упускать такой шанс нельзя.
– Так, значит, у вас пьянка намечается… Веселье, значит… Это хорошо!
– Ну… как сказать…, –
заулыбался было центурион, но тут же опомнился и поджался. –
– Конечно, не при вас!, – он жалел уже о каждом произносимом им слове. – Мы, разумеется, подождём, пока вы уедете.
Бедолага отлично понимал, что выглядит полным идиотом и несёт околесицу, но ничего с собой поделать уже не мог. Принц ужасно его пугал, ведь из столь высоких фигур ему вблизи доводилось видеть только консула. Однажды. И два раза императора, правда, не вблизи, а шагов с двадцати. Притом что до Константина он сейчас мог дотянуться рукой.
– Ага, значит, дожидаетесь, когда мы съедем. И отпразднуете тогда неудачное покушение… Мешаем, значит…
– Нет, ну зачем же так… Какое ещё покушение? Не было никакого покушения! Я же говорю, они не убивать приходили. Это ваш конюх ошибся. Мы, как только вас проводим…, –
окончательно стушевался офицер, и Константину показалось, что он сейчас заплачет.
– Слушай, – мелькнула вдруг мысль, – а как он обычно проходит, этот ваш праздник?
– Ну, весь гарнизон выстраивается…, – дрожащим голосом залепетал центурион.
– Это сколько народу?, – не давая начальнику гарнизона упасть в обморок, мягко подстегнул его Константин. – Ну давай, милый, соберись. Не засыпай! Так ведь хорошо начал.
– Центурия, – эхом отозвался офицер. – То есть две центурии.
– Ага, понятно. Так сколько, – одна или две?
– Две… по-моему…
– Ну ладно. Да ты садись. Значит что-то около двухсот человек…
– Ровно двести!, – выговорил офицер, падая в кресло.
– А тех двоих посчитал?
– Нет.
– Ну, значит, не ровно.
– Значит, не ровно…, – встал и собрался-таки заплакать глубоко несчастный центурион. – Я больше не буду.
– Ну-ну, успокойся. Мы же о празднике с тобой говорим. Про веселье значит.
– Ну да…
– Итак, почти двести человек, –
выстраивая что-то в уме, продолжил Константин, стараясь при этом говорить как можно мягче, чтобы этот кретин и в самом деле не рухнул сейчас на пол.
– Какое оружие?
– Что?, – не понял его офицер.
– С каким оружием, спрашиваю, выйдут легионеры?
– А-а… С копьями и венками.
– Что? С какими ещё венками?!
– Ну, так положено в праздник Диониса. Из виноградных листьев.
– Ага, ну ладно. Вот и хорошо. Вот и умница. Да сядь ты уже! С венками – значит с венками. А вот копья, знаешь, это не очень хорошо.
– Почему?
Офицер присел на подлокотник кресла.
– Ну, плохо и всё.
– Понял.
– Ничего ты не понял! Я и сам пока ещё не понимаю, почему это плохо. Наверное потому, что его можно бросить.
– Кого?
– “Кого”, – передразнил его Константин. – Копьё! Ну а мечи?
– Что мечи?
– Мечи у них будут? Да не спи ты! Мы ж ещё не уехали. Быстрее всё сделаем, быстрее съедем. Ну так что – мечи?
– Нет, они без мечей выйдут. Только с копьями.
– Я тебе про копья уже всё сказал! Не будет их. Забудь про них! Так, ладно, ну а дальше что? Выстроились…
– А потом я со вторым офицером… Мы вдвоём объезжаем строй…
– На чём?
– Так вон же…, – кивнул офицер на окно, из-за которого доносился тот самый стук, что помешал Константину увидеть убийцу. – Колесницу готовят.
– А чего её готовить?
– Так ведь, – от смущения центурион даже покраснел, – там сзади бочка должна стоять.
– Что ещё за бочка?
– Ну, это… с вином.
– Ах да, конечно. Всё понятно… И?
– Ну и… Я всех поздравлю, а второй офицер нальёт каждому солдату по кратеру вина…
– Не обопьются?
– Да нет… не должны…
Центурион, кажется, потерял всякую способность соображать. Или его жестокий гость издевается над ним или… Он уже не знал, как отвечать на его докучливые вопросы и готов был провалиться сквозь землю. Ну вот зачем ему сейчас понадобились все эти подробности?
– А вина-то хватит?, –
– Так бочка же! Целая. Специально вчера привезли. А что, не стоит?, – вдруг испугался центурион и окончательно потерялся.
– Да нет, почему же…, – с внезапной серьёзностью ответил ему его безжалостный палач, напряжённо о чём-то размышляя. – Вино – это даже хорошо… если так полагается…
Судя по интонациям, в голове Константина к этому моменту уже созрел какой-то план.
– А теперь слушай меня внимательно и постарайся ничего не напутать. Значит так, солдаты выйдут с мечами…
– Так ведь…
– Помолчи и не прерывай меня! Они выйдут с мечами. Ты меня понял? А копья оставят в казармах.
– Как же без копий? На празднике Диониса ведь всегда…
– Вот только не надо сейчас со мной спорить!, –
повысил голос Константин, теряя терпение, и центурион кожей почувствовал, что лучше бы ему лишних слов сейчас не произносить.
– Слушай внимательно и хорошенько запоминай. Копий не будет. Ни копий, ни дротиков, ни луков, ни ножей! Ничего!! Только мечи. Тебе понятно?
– Да, конечно, я всё понял…
– На колеснице ты не поедешь.
– А как же? Ведь поздравлять…
– Закрой рот! На колеснице ты не поедешь. И поздравлять ты никого не будешь. Тебе ясно?
– …
– Я спрашиваю, тебе понятно?!
– А второй офицер?
– Что – второй офицер?!
– Он один… вместо меня поедет?, – пролепетал вконец запутавшийся центурион.
– Нет. Он тоже на колеснице не поедет. Вы оба будете обеспечивать порядок построения. Кстати, каков он?
– Четыре манипула в две линии.
– Давай-ка мы это дело переиграем. Сделаем так: выстроитесь глубокой подковой в одну линию, чтобы каждый видел всех. Праздник всё-таки! Так веселее будет. Колесница въедет внутрь подковы, и солдаты по одному начнут подходить к ней за своим вином. Подкову не запирать, чтобы в любой момент колесница могла оттуда беспрепятственно выехать. Тебе всё ясно?
– Да… То есть нет.
– Ну что ещё?!
– А кто же поедет в колеснице?
– Я.
– Как это?, – опешил центурион.
– У тебя что, есть возражения?
– Нет, разумеется!
– Сколько моих денег хранится в гарнизонной казне?
– Что-то около двух талантов. А может и больше. Я не помню. Много…
– Мне понадобится четверть таланта. Хочу подарить каждому солдату по три золотых монеты. Сложи их в какой-нибудь ящик посимпатичнее и поставь его в колесницу.
– Это слишком щедро…, –
задохнулся центурион. Такого поворота он никак не ожидал. По правде говоря, до этой минуты он готовился к чему-то страшному, ожидая от Константина каких-нибудь зверств в ответ на неудавшееся покушение на его юную спутницу. Чего-то вроде децимации, когда по жребию казнят каждого десятого солдата обесчестившей себя воинской части. И теперь у офицера гора сваливалась с плеч.
– Зачем же так много?, – ошеломлённо прошептал он.
– Что значит – много?
– И по одной монете будет достаточно! Куда им три?
– Тебе что, моих денег жалко? Ну вот чем ты опять недоволен? Я уж не знаю, как тебе угодить. И так стараюсь, и эдак…
– Значит, – обрадовался центурион, – изнасилование?
– Что? –
почернел лицом Константин и вдруг понял, что именно разрушило тот волшебный покой и выбило его из колеи, когда он раскручивал тёткину ленту. То-то он удивлялся, что обыкновенный стук мог стать причиной неудачи. Нет, как выясняется, не стук. Этот кретин говорил об изнасиловании и, должно быть, несколько раз повторил это слово. И, хотя Константин его слышал, не особо вникая в смысл сказанного офицером, что-то в нём всё-таки среагировало…
– Так ведь… солдаты говорят, что те трое не убивать её приходили…
– Ах солдаты говорят…, –
с угрозой, которой почему-то не почувствовал розовощёкий хлыщ, процедил сквозь зубы Константин. И вдруг вскипел:
– К двенадцатилетней?! – Он аж задохнулся. – Ей тринадцать только зимой исполнится… Она же ещё…
– Ну да. А что? Эти еврейки уже с десяти лет вполне годятся и некоторые за пять динариев совсем не против…
– Я тебе вот что скажу, щенок…, –
из последних сил сдерживаясь, чтобы не проломить центуриону череп, прошипел Константин. –
– Мы тут все солдаты. И мне много раз доводилось видеть, как убивают не только мужчин. Моему конюху, как ты помнишь, не очень понравилось, что кто-то захотел убить девчонку, которую он сторожил. Но уверяю тебя, никакого праздника здесь не будет, если кто-нибудь скажет ему, что эти скоты приходили к ней за чем-то другим.
– Почему это?
– А праздновать будет некому, – неожиданно улыбнулся Константин. – Потому что он тогда двумя солдатами не ограничится. Он вас всех здесь перебьёт. Головы всем поотрывает. Голыми руками! Не веришь? А потом ещё этот ваш поганый гарнизон к чёртовой матери сожжёт. И, заметь, я ему в этом препятствовать не стану. Пошёл вон отсюда, идиот!!!

________________________________________


Через несколько минут в саду возле закрытого щитами бассейна Константин “нечаянно” столкнулся с Авом, испуганно отскочившим от непроницаемой преграды, за которой слышался плеск воды и вполне узнаваемое попискивание.
– Что так рано поднялся?, –
спросил он мальчишку, сделав вид, будто не догадывается, зачем тот проковырял в щите дырку и отчего его уши теперь красные. Их встреча действительно выглядела как чистая случайность. Как будто сложно было вычислить, где следует искать Ава, если он вдруг понадобится!
– Да вот, искупаться хотел. А дверь не могу найти.
– А разве Мария тебе не показала, как туда можно войти?
– Да там – этот…
– Гавриил ещё целый час будет с каретой возиться. Ремни какие-то решил подтянуть. Слушай, а у меня к тебе дело.
– Целый час?… А тебе чего надо?
– Да хочу, чтобы ты мне один фокус показал. Несложный.
– А он точно карету чинит? Не появится вдруг?
– Не должен. Да ты пойди проверь. Он за домом. Что может быть проще? Мне, знаешь, что от тебя надо…
– А она…
– Да не заметит она тебя, не бойся! Если не будешь с балкона свешиваться и снимешь, наконец, эту дурацкую тряпку с головы. Так сделаешь? Мне здесь одного приятеля нужно найти. Тысячу лет с ним не виделся. Изменился наверняка. Боюсь, не узнаю. Дело пустяковое, но есть одна трудность.
– Какая?
– Видишь ли, он мне денег должен. И боюсь, что из-за этой ерунды он не захочет, чтобы я его узнал. Стыдно, видишь ли, ему. Вот дурак, я про те деньги уж и думать забыл! Мелочь наверняка какая-то. Просто друга повидать хочется…

________________________________________


Праздник Диониса.


Получив приказ на построение, солдаты покидали казармы с тяжёлым сердцем. Ну ещё бы! О случившемся ночью ведь здесь знали уже решительно все. До последнего солдата! Все, за исключением Иосифа, Сира и детей. То есть за исключением гостей гарнизона. И легионеры прекрасно понимали, какие могут быть последствия. Если уж Валерия Грата они боялись до смерти… А Константин – не Валерий Грат. Его даже не боялись. Тут стоит подобрать уже какое-то другое слово, какое и на ум-то не скоро приходит. Октавиан Август за Константина может и головы всем поотворачивать. Запросто! Вот что все прекрасно понимали. А потому, когда центурион объявил, что копья, дротики и всё прочее нужно оставить в казармах, о празднике никто уже не вспоминал. Готовились к самому худшему. Настроение слегка поправилось, когда прозвучала команда взять мечи. Значит, хотя бы не безоружными выведут. Но опять же эта проклятая подкова… Да ещё в одну линию! Так уже было в Каппадокии, когда центурия Марка Луция нарушила приказ легата и отступила, а в довершение ко всему ещё и потеряла знамя… Ох, как же неохота тянуть жребий! Тогда каждого десятого забили камнями. Свои же товарищи. Которым со жребием повезло больше. А здесь мечи. Оно, конечно, не так мучительно, но всё равно не сахар…


Второй офицер, левую щеку которого нисколько не уродовал глубокий шрам (от брови, через глаз, до самой губы), подал знак приветствовать чёрно-золотой императорский флаг Юлиев, залихватски воткнутый в бочку, закреплённую на задке колесницы, как только та с грохотом выпрыгнула из-за конюшен. И пара сотен глоток дружно проорала “Слава божественному императору, отцу народа!!”. Вольность неслыханная – колесницей ведь правил не император! К тому же воткнуть флаг Юлиев в бочку с вином – это уже перебор! Такого себе даже Август вряд ли позволил бы. Но Константин – не Август: после феерических побед под Дамаском и Вавилоном, ему теперь и не такое прощалось.
На лице офицера не дрогнул ни один мускул, хотя нетрудно себе представить, чего ему стоило отдать приказ приветствовать разухабистого Вакха особым императорским салютом. Своим единственным глазом офицер прекрасно видел, кто правит квадригой, но всё равно принял это исключительно смелое решение. Вот, кто настоящий центурион. А начальник гарнизона? Ведь это он должен был скомандовать… – Будем благодарны ему уже за то, что он не свалился в обморок, завидев Константина, вырядившегося богом пьяниц, за спиной у которого игриво полоскался тот самый флаг, непочтение к которому приравнивалось к государственной измене и каралось соответственно.
Коней Константин взял напрокат у Гавриила. И попросил отобрать тех, что посмирнее. Надо сказать, что справлялся с четвёркой Константин весьма недурно. Опыт в этом, судя по всему, у него был немалый. И особый шик его манере править квадригой придавал тот нюанс, что вожжи он держал в одной руке, в то время как другой вообще ни за что не держался. Этот цирковой аттракцион был трюком до крайности рискованным, но именно он создавал эффект той восхитительной небрежности, с какой и положено гнать колесницу бесшабашному, слегка, а может быть уже и не слегка подвыпившему божеству, которому и держаться-то ни за что не нужно, потому как оно – божество. Что ему сделается?
Запряжённые в ряд, с мутными безумными глазами, зверски храпящие кони (это те, которые посмирнее!) понесли квадригу прямо на правый фланг подковы. Начальник гарнизона в страхе попятился, и подвластная ему первая центурия, неверно расценив жест командира, послушно повторила его маневр, в результате чего строй нарушился. Подкова треснула. Ну и напрасно этот дурачок отступил: Константин прекрасно рассчитал траекторию, никого бы он не зашиб. Левый фланг при этом не шелохнулся. Сконфуженные солдаты правого фланга, с укором и плохо скрываемым презрением поглядывая на своего беспомощного, впавшего в ступор командира, поспешили восстановить линию. Но общее впечатление было, конечно, смазано. Надо же так опозориться!…
– Да ладно вам, смотрите веселее!, –
со смехом крикнул солдатам Константин, когда диковинный экипаж с бочкой на задке, подняв облако пыли, лихо затормозил внутри подковы. –
– С кем не бывает? Праздник же. Мы сегодня ни с кем не воюем и убивать никого не собираемся. Красиво держать строй будете в другой раз и в другом месте. А сейчас давайте пить вино. Я привёз вам привет от цезаря!
Сказав это, он показал большим пальцем куда-то себе за спину и было непонятно, то ли в подтверждение своих слов он ссылается на родовой флаг Юлиев, то ли под приветом императора он имеет в виду ту самую бочку с вином, которую якобы прислал солдатам непосредственно сам Август. Как бы то ни было, настроение без малого двухсот человек изменилось. Сначала на их угрюмых лицах стали появляться улыбки, а потом раздался и одобрительный гул. Когда же Константин сообщил, что привёз с собой ещё и золото, толпа взорвалась.
И вдруг случилась тишина. Даже Константин не сразу понял, в чём дело. Вцепившаяся в него во время дикой скачки Мария, которую встречный ветер спрятал под полой его безразмерной тоги, сообразив, что никто никуда больше не едет, разжала объятия, смахнула с себя пурпурную ткань, встряхнула волосами и… взорам солдат предстала Богиня!
Константин пустил квадригу медленным шагом, устроив для Принцессы своеобразный смотр подданных её личной армии. Девочка блаженно улыбалась. Мария впервые видела римских солдат в таком количестве, да ещё так близко. Её заворожила красота непривычных одежд и лиц. И, главное, всё вокруг сверкало – мечи, шлемы, латы… Много ли времени ей понадобилось, чтобы их всех полюбить? И как горячо! С каким восторгом!… Солдаты, раскрыв от изумления рты, взирали на чудо в белоснежной тоге с горящей золотой пряжкой в виде орла, терзающего лису, которую имел право надевать на свои одежды только член императорской фамилии.
Как потом рассказывали легионеры, им казалось, что девочка смотрела в глаза одновременно всем. При этом она ещё же и гладила их всех по волосам, да так ласково, как гладят только те, кто любит тебя по-настоящему. Вот этого, того, другого, третьего. Каждого в отдельности! И при этом только его!! Так нежно, что мурашки побежали по спинам. Солдаты забыли и про этот легкомысленный праздник, и про свои недавние страхи насчёт децимации, и даже про Константина с его пурпурной императорской тогой. Кстати, в тот момент они действительно перестали видеть в нём сановника. Теперь он был лишь возницей их Принцессы. Не более чем её слугой! А кто ж замечает простого конюха? Магическая сцена объезда Принцессой её войска продолжалась неизвестно сколько. Возможно, долго, а может и нет. Время ведь остановилось. И происходило всё это в абсолютной тишине. Невероятной!…
Почему-то даже Солнце перестало слепить. При этом совсем не возникало ощущения, что на маленьком пятачке собралось много народу. Потому как не было здесь никого! Только она и тот, кому она разрешила пить изумрудный свет, струившийся из её глаз. И запах фиалок. Каждый видел (или чувствовал? – не знаешь, как правильнее сказать) только её и себя. Причём себя какого-то другого, не солдата, да и вообще неизвестно кого. Кого ты сам не знаешь… И незаметно ушла тяжесть всего того, через что ты за свою жизнь прошёл и что этой самой жизнью зачем-то до сих пор называл.
Звуки тоже исчезли. Вообще все. Остались только запах фиалок и эта необыкновенная тишина. Завороженность… И вот что было самым главным: на каждого здесь сошёл покой. Вдруг раз и он пришёл. Из ниоткуда. Как будто кто-то подошёл сзади и вылил тебе на темя кувшин тёплой воды. Казалось бы, – что тут особенного? Подумаешь, покой… Вся штука в том, что это был не простой покой, а такой, какой приходит к тебе вместе с пониманием, что никакого потом для тебя больше нет. Словно эта полная жизни и радости влюблённая в тебя девочка пришла за тобой. Что она – твой ангел. Прекрасный ангел в белоснежном саване. Странно, но было почему-то совсем не страшно. Только немного грустно. Даже не грустно, а как-то жалко, что ты так долго не возвращался домой. Почти уж и забыл его…
Каждый солдат увидел свой сон. Свой личный. Но, что удивительно, все они увидели одно и то же: море и почему-то костёр… А потом вдруг послышалось блеянье козлят. Но им же неоткуда было здесь взяться! Стемнело… притом, что был полдень…
– Вот он – твой друг, –
шепнула Мария Константину на мамином языке. Спрыгнула с колесницы и, радостно смеясь от того, что ей удалось что-то такое, в чём она до конца не была уверена, побежала к красивому долговязому солдату.
– Ведь, правда же, тебя зовут Романо?, –
сладко жмурясь, прижалась она лицом к его груди.
– Какое красивое у тебя имя!
Лицо солдата, которого Мария назвала Романо, неожиданно исказила гримаса, изумившая его соседей, которые почли бы за счастье оказаться сейчас на его месте. Он захрипел, грубо оттолкнул от себя девушку, так, что она еле удержалась на ногах, выхватил меч и замахнулся… Двое солдат, стоявших рядом, среагировали мгновенно. В их руках также блеснули мечи. Один из них по рукоятку всадил своё оружие в спину Романо, а второй быстрым коротким ударом отрубил руку, занёсшую меч. Впрочем, они могли этого не делать: Романо при всём желании не причинил бы Принцессе вреда, потому что в тот момент, когда его атаковали сослуживцы, он был уже мёртв. Тяжёлый словно капля ртути, серебристо сверкнувший на солнце дротик, который метнул Константин, с нестрашным липким звуком поцелуя вошёл в его переносицу и наполовину вышел из затылка. Смерть его был мгновенна и, к сожалению, безболезненна.
Заливаемая кровью Мария некрасиво шлёпнулась на землю. – Ноги отказали. И стало слышно, как где-то очень далеко кого-то распекает Иосиф. Как он кричит кому-то, что пока эту чёртову телегу чинят, его сын погибает в пустыне от жажды… И ещё: ветер начал очень громко шевелить листья на дубе… Минуту Мария не плакала. Целую минуту! Только растерянно озиралась по сторонам, заглядывая в глаза своим солдатам, словно спрашивала их:
– Что это? Зачем?
Ну а потом началось…
Мария не сразу почувствовала, как кто-то положил ей на плечо руку. Но услышала, как этот кто-то по-арамейски, нисколько не стараясь её успокоить, сказал, что Принцесса не имеет права плакать.
– И вообще, когда на тебя смотрят, ревут только слабые девчонки. Всякие там дуры глупые. А настоящие принцессы никогда не плачут. Даже если коленку себе разбивают…
Самое интересное, что это глупейшее подначивание сработало гораздо эффективнее всего того, что она могла бы сейчас услышать. Именно оно вернуло её в чувство буквально за секунду. Одним щелчком. Через мгновение Мария, как ни в чём ни бывало, полная сил, вскочила на ноги, отряхнулась, поправила волосы, подняла с земли венок из виноградных листьев, надела его себе на голову, бесстрашно приблизилась к трупу и громко, так, чтобы все услышали, прокричала ему:
– Дурак, ты мне такую красивую одежду испортил! Иди давай, сам её теперь стирай!
Строй давно сломался. Солдаты с обнажёнными мечами столпились вокруг Марии, заняв круговую оборону, готовые насмерть стоять, защищая её. Непонятно, правда, от кого. Константин с полным кратером вина еле продрался сквозь этот кордон.
– А чего мы ждём?, – с улыбкой спросил он Марию. – Пора уже и золото раздавать!
И вдруг выплеснул содержимое кратера прямо ей на грудь. Теперь Мария оказалась вся в вине. С головы до ног. Зато не в крови! Никто и не заметил, что от страха она описалась. Вино спрятало все следы. В пурпуре теперь был уже не один Константин.
– Как это он догадался? А где же Ав? Только он мог… Миленький… Так и быть, разрешу ему сегодня поцеловать моё плечо…
Вот тогда и послышался её смех. Тот самый. Привычный. И вернулись все звуки. И свет… И все опять стали прежними. Нет, всё же, наверное, другими! Поначалу солдаты даже прятали друг от друга глаза, стараясь не сразу забыть увиденное в своих снах. Только что пережитое…
– Так, подходите ко мне по очереди!, – раздался звонкий, немного писклявый командирский голосок, – По одному, а то я всё перепутаю. Вас так много у меня сегодня.
Каждому по три денежки! Два раза не становитесь.


Когда они выбрались за гудящую пьяную подкову, с Марией случилось то, что не могло с ней не случиться. Сначала её вырвало, а потом… Константин едва успел подхватить девочку и дальше нёс её уже на руках. Ав еле поспевал за ними. Ящик, который ему доверили нести, был страшно неудобный, но, правда, не тяжёлый. Он давно бы его бросил, да в нём оставались ещё целых семнадцать монет. И ещё в нём лежал тот чёрно-золотой флаг. Константин сказал, чтобы они дали Гавриилу семь ауреусов, а остальные поделили меж собой. И чтобы никому ни о чём не рассказывали.
Ав шёл молча и мечтал только о том, чтобы это проклятое золото сейчас тащил Константин, а Марию нёс он. Ему было ужасно неприятно видеть, что она у принца в руках. Не потому, что от неё пахло вином или что её вырвало и они оба это видели, а потому, что ткань её тоги была такая, что, когда она мокрая, то что она есть, что её нет, – совсем же прозрачная!, – и Константин сейчас наверняка смотрит туда, куда воспитанный человек ни за что смотреть не станет. Даже если он взрослый. Вот он, Ав, – другое дело. Он бы ни за что не стал сейчас подсматривать, пользуясь тем, что Мария без сознания. А просто нёс бы свою Принцессу. Бережно. Как несут большую драгоценность. Или свою невесту. Любимую… А если бы он что и увидел, то разве что совершенно случайно. Да он уже и видел сегодня! Хотя, что там можно было разглядеть? Сквозь ту дырку, которую он проковырял в щите. Потом, правда, с балкона было лучше видно…
Начальник гарнизона, спотыкаясь, понуро плёлся позади, ведя под уздцы крайнего коня четвёрки, и думал о том, что это, быть может, последний его день. Всё было как-то размыто. Как в тумане. И лошади тоже не могли понять, почему, раз уж они здесь, не забраться этим глупым людям в квадригу и не прокатиться с ветерком. Тем более, что бочки в ней уже не было. А ещё центурион пытался вспомнить, откуда взялся мальчишка, который сейчас нёс ящик. Когда Мария раздавала деньги, его точно не было. В подкову они въехали вдвоём. Он же не слепой! А теперь их трое! Правда, он выпил немного вина… от отчаяния… но всё же…
Константин поставил на ноги ещё слабую Марию у дверей её спальни, лишний раз напомнил, чтобы они держали рот на замке, сказал, что обоим сейчас принесут чистые тоги, и ушёл о чём-то разговаривать с начальником гарнизона. Успокаивать его, должно быть. Пока этот дурак не сделал с собой чего плохого.


Сначала они долго делили деньги, не решаясь… Потом Мария, пряча глаза, предложила Аву пойти искупаться. Перед дальней дорогой.
Она первая зашла в воду и крикнула оттуда, чтобы и он тоже шёл, что она на него не смотрит. На самом деле подглядывала, конечно. А потом она подплыла к нему совсем близко и за что-то его поблагодарила. Он так и не понял, за что, потому что изо всех сил старался не смотреть на неё и вообще стал плохо в тот момент соображать.
А когда у обоих покраснели уши, она разрешила ему себя поцеловать. Что он и сделал. Быстро, пока она не передумала. Она же не сказала – куда можно. А что, вся Магдала знала, что Мария давно уже целуется с Михаэлем в губы! И никто их за это не осуждал. Наоборот, все за них только радовались. Были даже такие, кто своими глазами видел, как они целовались. И что любопытно, эти “свидетели” были искренне убеждены в том, что они действительно что-то такое видели. Что они не врали. Господи, как же она хотела, чтобы они действительно это видели! Чтобы так оно и было…
Мария чуть не утонула. Но ведь сама разрешила… И это было совсем не то, что они оба себе представляли. Что уже много раз случалось в их совместных снах. – В тысячу раз лучше!

________________________________________


Давайте играть втроём!


Ясное дело – сходить с ума Иосиф начал ещё перед завтраком, то есть практически сразу, как проснулся. Последовательно пройдя все стадии осатанения от относительно безобидного для окружаю-щих язвительного сарказма и неопасно возмущённого раздражения до открытого бешенства и грубого наезда на всякого, кто попадался ему под руку, к обеду он сгорел и больше уже не кусался.
– Неужто всё-таки поедем сегодня? А я думал, мы тут до субботы торчать будем. Всем ведь так ве-село!
Это всё, чем он смог уколоть Константина, вчера за ужином пообещавшего, что они съедут отсюда на рассвете, и только сейчас, уже сильно за полдень, вышедшего из дверей богатой на сюрпризы гостиницы, приютившей на ночь эту “весёленькую” компанию. Провожал его глупо улыбавшийся центурион, заметно постаревший от пережитого.
– То этот деревенщина затеет ремонт, который никому не нужен, – кивая в сторону Гавриила, ныл раввин, который не умел страдать молча, – то вы ещё укатили на этот отвратительный языческий праздник, когда там мой мальчик на солнцепёке!…
Иосиф готов был уже расплакаться.
– Не трогай меня, чужеземец!, – с пафосом вскричал он, сбрасывая с плеча руку Сира, попытавше-гося его успокоить. – Где твоя беспечная дочь, лжец? Ах, она плавает?! Всем бы только развле-каться!
Кому, собственно, всем? И почему сразу развлекаться? Ему бы так развлечься…
Градоначальник давно уже занял своё место в карете. У дальнего окна. Сидел он там тихо, как мышь, машинально объедая кусок запечённого мяса, украденный раввином с кухни для сына, и внимательно прислушиваясь ко всему, что творится снаружи. Даже его куриных мозгов хватило на то, чтобы догадать-ся, в чьем обществе ему “посчастливилось” отправиться в это страшное путешествие. Ещё бы он не дога-дался, когда Гавриил в специально приспособленную штуковину на крыше воткнул штандарт Юлиев! Обливаясь вонючим потом не столько от жары, сколько от периодически накатывавших приступов тош-нотворного ужаса, он старался припомнить, что в точности успел наговорить вчера Константину, в чьём присутствии он теперь и сидеть-то боялся. Не вызвал ли он, часом, гнева столь влиятельного вельможи? И как он мог принять “его высочество” за какого-то там жалкого посланца Каифы?! Где были его глаза?!!…
Неслыханно дерзкое и просто-таки хамское поведение Иосифа в отношении высочайшей особы гра-доначальник трактовал теперь не просто как безумное, а в свете непростых отношений Ирода с Римом как возмутительное и политически вредное. И, конечно же, раввина он решительно осуждал. Про себя осуж-дал. Ему было страшно представить, чем безрассудство Иосифа может обернуться для Израиля (рассуж-дал он теперь исключительно глобально, как большой политик, ну а как?, – попав в такую-то компанию!) и лично для него, ведь он был свидетелем, который не одёрнул распоясавшегося хулигана и не высказал принципиально иной, куда более лояльной точки зрения на межгосударственные отношения, не дистанци-ровался от обезумевшего смутьяна, и так далее. В общем, как и глупо улыбавшийся центурион, градона-чальник чувствовал себя глубоко несчастным. Только не улыбался.
А почему, собственно, офицер выглядел таким затравленным, что на него было больно смотреть? – Да потому что Константин, отдохнувший, посвежевший и вообще какой-то весь светящийся, последние минуты в самых высокопарных выражениях, на какие только был способен, благодарил его за великолеп-ный приём и за интереснейшую культурную программу, за предоставленный гостям “поистине волшеб-ный покой” и все прочие радости. Так и сказал, изверг, – “волшебный”. С абсолютно серьёзным лицом. Короче, благодарил изувер центуриона словно своего давнего и близкого друга. Удивительно, как не расцеловал его на прощание! При этом выразил сожаление, что со вторым гарнизонным офицером, кото-рый ему чрезвычайно понравился, в суматохе праздника перекинулся лишь парой слов. Сказал, что в следующий раз он непременно и с огромным удовольствием познакомится с этим достойным воином ближе и просил передать ему сердечный привет. Константин решил было уже поинтересоваться, нет ли, случайно, у того хорошего офицера деток, но в этот момент Ав ухватил его за рукав и со словами – “Хва-тит уже издеваться над бедным животным. Иди за мной. Я понял, как она это делает!” – потащил кузена за угол, подальше от зрителей. Слава Богу, мальчишка сказал это по-арамейски. Константин лишь безвольно махнул офицеру рукой, каковой его жест в зависимости от настроения мог трактоваться или как “Прощай, милый друг! Сердечное спасибо тебе за всё!”, или как “Исчезни уже с глаз, кретин!”. Как прочитал его центурион нам неведомо, но, стараясь казаться элегантным и даже вполне себе бодрым, он неуклюже, чуть не упав, развернулся на пятке и опрометью бросился к дверям. Кажется, рыдая… Иосиф и Сир наблюдали эту сцену со смешанным чувствами. Больше этого горемыки никто живым не увидел…
– Кстати, на праздник были званы все!, –
только сейчас через плечо огрызнулся на предыдущую реплику Иосифа относительно языческих развле-чений уводимый Авом от кареты Константин. –
– И зря не пошли: там деньги раздавали.
– И помногу?, – живо откликнулся Иосиф, забывший вдруг о своих несчастиях.
– Тебе сколько досталось?, – поинтересовался у Ава Константин.
– Пять ауреусов.
– Сколько?!, – не поверил своим ушам Иосиф, умудрившийся даже с двадцати шагов услыхать ти-хий ответ мальчишки.
– Пять монет, – громко повторил Ав. – А что?
– Хватит врать! Я тебя серьёзно спрашиваю!, –
не на шутку разволновался раввин и решительно направился им наперерез. Аву и Константину пришлось остановиться.
– На, смотри.
Ав вытащил из кармана золотые монеты и протянул их раввину.
– Ты хоть соображаешь, что это – огромные деньги?! Я за целый год зарабатываю только два ауре-уса!
– Полтора, – осторожно поправил его Ав. – Конечно, соображаю. Это в шекелях будет…
– И ты вот так собираешься их носить? В кармане?!, – сорвался на крик Иосиф. – Ведь потеряешь!
– Если ты не против, – вежливо попытался встрять в разговор Константин, – мы собирались немно-го посекретничать.
– Да подожди ты!, – отмахнулся от него раввин, – Он же деньги может потерять!
– Это – его проблема. Не ребёнок уже.
– Я всегда знал, что тебе плевать на него!, – патетически всхлипнул раввин. – Тебе на всех нас наплевать, потому что ненавидишь евреев!
– Дядя Иосиф…, – начал было Ав.
– А ты помолчи!, – наехал Иосиф уже и на него. – На вот, держи, – протянул он Аву один ауреус. – Пусть он будет с тобой. Так и быть. А остальные я для тебя сберегу, –
и ловко ссыпал золото в свой карман.
– Отдать только потом не забудь, заботливый ты наш, – как-то криво улыбнулся Константин. – Ладно?
– Ты это на что намекаешь?! Вот будут у тебя дети…
– Так не забудешь? Я проверю.
– А что, и правда деньги всем давали?, –
повернулся Иосиф к Аву и пристально посмотрел ему в глаза.
– Всем, кто в очередь встал, – подтвердил Ав. – Только офицеры к Марии не подошли. Если только ты им чего-нибудь не дал, – обернулся он к Константину. – Ты ведь тогда разговаривал с обои-ми… И ещё три солдата не получили… Откуда, собственно, лишние ауреусы и образовались… Ну, те, понятно, почему… Им уже ничего не надо. А офицеры почему свои деньги не взяли?
– Подожди, – остановил его раввин. – С какой это стати там деньги всем подряд раздавали? –
Иосиф никак не мог успокоиться. –
– Что, и мне дали бы?, –
продолжал он задавать вопросы уже непонятно кому.
– Обязательно, если бы ты не поленился туда пойти!, –
весело крикнула ему Мария, выходившая в тот момент из дверей. –
– Это ведь я раздавала золото. Всем, кто меня любит. Уж как-нибудь не обидела бы тебя. Так что напрасно вы не пошли. Было весело. И целая бочка вина там была!
На ней была новая тога. И золотой орел, пылавший под её левой грудью, снова раздирал когтями ли-су. Проходя мимо Гавриила, она, не особенно прячась, ссыпала ему в карман горсть золотых монет и со словами: –
– Кого ждём? Поехали!, –
впорхнула в карету. Поговорить Аву с Константином так и не удалось.
Ещё не выехав за ворота, Иосиф опять загундел:
– Несправедливо это…
И от возбуждения толкнул Константина локтем.
– Что ещё?, – вскинулся принц.
– Волосатому чудищу денег дала, а нам нет. Как будто мы ей – никто. Ему-то за что?
– Заслужил значит, –
отрезал Константин, полагая, что этим ставит точку в разговоре. Закрыл глаза и собрался поработать. Но не тут-то было…
– Чем это он заслужил?!, – взвился раввин. – Он ведь тоже на этот проклятый праздник не пошёл. А она ему отвалила не меньше, чем шесть монет. А то и все семь! Я видел!
– Дядя Иосиф, – вмешалась в разговор Мария, которая, конечно же, всё слышала, – Гавриил очень хотел с нами пойти. Но ему нужно было под каретой что-то там делать, чтобы нам сейчас мягко ехалось. Он и лошадей нам дал, чтобы всё красиво было. А вы отказались идти к солдатам пото-му, что поленились. Это не одно и то же.
– Всё равно несправедливо. Лошади казённые…, –
не слыша её, продолжал гнуть свою линию уязвлённый Иосиф. –
– Чем он лучше нас?
– Тем, что дело своё знает, – не выдержал Константин.
– А я?! Да я!…
– Ну что – ты?!…
– Я!!…
Неизвестно, чем закончилась бы перепалка порядком уже доставших друг друга врагов, если бы ко-лесница первосвященника не остановилась, подъехав к тому самому