Сон в руку

Возможно, снизу эта вершина смотрелась как-то иначе, но с моей, более высокой позиции, она была похожа на изрезанную морщинами старческую ладонь. Большой палец этой руки указывал на спрятавшийся в долине город, а остальные были обращены к закату, накрывшему весь запад неровной оранжевой полосой.
Я обосновался возле отвесной скалы на гладкой гранитной площадке, откуда открывался отличный обзор на всю горную гряду, опоясавшую гаснущий горизонт цепью каменных изваяний всевозможных размеров и форм. Наверное потому, что всё моё детство прошло среди гор и долин, я до сих пор вижу в горах медлительных великанов, живущих не по нашему суетливому времени, а по геологическому времени Земли, с которым сверяются движущиеся материки и наплывающие друг на друга литосферные плиты. Но именно по причине такого временнОго несовпадения в горах царит затянувшееся молчание, хотя каменные великаны постоянно говорят с нами, однако всё, ими произнесённое, настолько затянуто во времени, что соразмерно вечности, отчего остаётся для нас заманчивой и неразрешимой тайной.
Не буду распространяться о том, кто посоветовал мне расположиться здесь, в горах, чтобы посмотреть, как по ущельям на закате мимо меня будут проплывать сны. Скажу только, что я, не раздумывая, сразу же взял снаряжение и палатку и начал карабкаться по каменным склонам вверх. Впрочем, любопытство способно было загнать меня ещё дальше и намного выше, хотя я вовсе не любитель менять городской комфорт на сомнительные прелести походной жизни.
Здесь следует объясниться, отчего я так легко увлёкся этой небесспорной идеей. Ну, хотя бы потому, что любая гипотеза, чтобы совершить качественный переход из предположения в разряд научного знания, нуждается в проверке. Ведь до сих пор большинство наших представлений о мире состоит из недоказуемых гипотез. Вот, к примеру, многие учёные убеждены, что жизнь зародилась непосредственно на Земле. Но существует и иная, логически более состоятельная гипотеза, в основании которой лежит идея возникновения жизни от другой жизни. И эта первичная протожизнь, способная развиться в самые невообразимые формы, формируется где-то в глубинах космоса, откуда разносится межзвёздными малыми телами по всем уголкам Вселенной. Точно такое же предположение вполне применимо и к снам. Сны тоже необязательно являются производными от наших дневных впечатлений, и может статься, что приходят они к нам оттуда, где не покладая рук плетут свою кудель Парки.
Я напряжённо всматривался в сумрачную полупрозрачную дымку ущелья и ожидал, когда по нему к людям начнут своё неотступное движение ночные сны. Мне представлялось, что на невидимой обратной стороне горной гряды прячется сказочный Оле-Лукойе и раскрывает над притихшей землёй свой цветной зонтик, стараясь погрузить людей в удивительный мир, где не существует законов физики и по-особому течёт время.
Когда солнце, наконец, полностью закатилось за горизонт, и вся долина погрузилась в фиолетовый полумрак, ко всем городам и весям медленно потянулись сны. Они были похожи на дымные струи ночных костров, неспособные преодолеть давление влажного воздуха и вынужденные низко ползти по ущелью, цепляясь за камни и продираясь через густые кусты и высокие травы. Я видел, как в их эфирных телах роились забавные образы, приключались фантастические истории, и происходила какая-то неведомая, непонятная мне жизнь. Были, конечно, и вполне постижимые сны, с шумным семейным застольем, невыученными уроками и нудными, наскучившими наставлениями для нерадивых подростков.
Неожиданно я увидел в туманной дымке мимо проплывавшего сна самого себя перед диссертационным советом, собравшимся по поводу моей защиты. До этого судьбоносного дня оставалось совсем немного времени, и мне было приятно наблюдать, как умиротворённо и внимательно слушают меня оппоненты, как благодушно улыбается председатель и как деловито что-то записывает в свой итоговый протокол учёный секретарь. Всё говорило о том, что защита диссертации, к которой я готовился добрых четыре года, и чему было отдано столько сил и душевных трат, проходила весьма успешно.
Сон плавно обогнул гряду огромных валунов, стоящих у него на пути, и прицельно скользнул в каменную руку, остановившись в самом центре развёрстой гранитной ладони.
Что было дальше, я не вполне отчётливо помню. Сон плотно придавил мои веки, лишив возможности ясно различать окружающие предметы. Практически на ощупь мне удалось пробраться в палатку и, верно, вслед за мной поспешил весь диссертационный совет во главе с председателем и учёным секретарём.
Наутро я проснулся с ощущением лёгкой и приятной свежести, как в мыслях, так и во всём теле. Сон хорошо запомнился, причём в мельчайших подробностях, от вступительных слов доклада, до торжественного резюме председателя диссертационного совета, в котором было отмечено большое научное значение представленной работы и вынесено решение о присуждении мне учёной степени кандидата наук.
Защита планировалась только через две недели, но с этого момента я перестал беспокоиться и сомневаться, что какие-нибудь непредвиденные обстоятельства станут неодолимой помехой к успешному результату. Так и случилось, и здесь, пожалуй, было сложно ошибиться, поскольку сон в горах точно попал «в руку».
Оглядываясь назад, я понимал, насколько б иначе проистекала моя жизнь, когда было бы заранее известно всё то, что может случиться со мной в дальнейшем. Стали б ненужными мучительные ожидания, тягостные сомнения, тревожные предчувствия и необдуманные поступки. Моя жизнь могла бы приобрести ту лёгкость и простоту, о которой я всегда мечтал, ибо тогда оставалась лишь единственная забота – примириться с судьбоносной данностью, неумолимой и неизбежной. Однако обманчивая и пугающая сложность сквозила в таком предсказуемом порядке вещей. Ещё неизвестно, как бы ответил мой разум на неотвратимые предопределения, и какой бы палитрой чувств окрасился представленный мне неизменный план бытия, куда невозможно было вписывать дополнения и вносить правки. Не исключено, что обессмыслились бы не только все мои задачи и достижения, но, собственно, и сама жизнь.
Однако незнание, что тебя ждёт в будущем и чем придётся расплачиваться на путях к цели, всегда ведёт к невосполнимым потерям и безусловным просчётам. Пресловутая житейская мудрость неспособна объять многозадачности бытия, она уныло конкретна и может пригодиться в лишь определённых пустяковых делах. «Опыт, сын ошибок трудных», тоже будет рискованным проводником по жизни, хоть и возлагал на него определённые надежды Пушкин. Впрочем, если внимательно изучить черновик первой арзрумской тетради поэта, то можно увидеть, насколько Пушкина интересовала эта тема, как, впрочем, и любого человека, «обдумывающего житьё». Кто из нас не мечтал бы найти желаемое равновесие между знанием и незнанием будущего, не хотел бы обрести возможность не спотыкаться на дороге жизни, замечая всё, что лежит на пути, не утрачивая при этом способности чувственно принимать новое и уметь обходить препятствия, полагаясь на свои знания и чуткую интуицию. «О сколько нам открытий чудных ещё готовят Ум и Труд...» – читаем мы среди многочисленных правок текста в строчках арзрумского черновика. Но здесь что-то смутило Пушкина и в перебелённом тексте слова «Ум и Труд» он заменил словосочетанием –  «дух просвещенья»…
Я часто возвращался к этому правленому переправленному тексту поэта, который был обнаружен  исследователем и знатоком русской литературы Вячеславом Якушкиным, чтобы лишний раз прислушаться и к мудрому совету, и поразмышлять о сложностях насущного бытия.
«Что наша жизнь?» – вопрошал оперный герой Германн из «Пиковой дамы», хотя сам Пушкин таких слов никогда не писал. «Игра!» – отвечал он сам себе, и это заблуждение привело его к трагической ошибке, в которой соединилось всё – от непонимания настоящего до ложных очертаний будущего, обещанных ему мстительным и своенравным роком.
А что наша жизнь? Незнание событий предстоящей минуты и вещее предопределение сна, предвосхищающее ещё непережитое время – это совсем не игра, а если и игра, то не наша, а затея каких-то неведомых высших сил. Наверное, они-то и ведут нас по жизни, поддерживая интерес к ней надеждой на будущее, подбрасывая для недоверчивых гностиков провидческие сны «в руку».
«Умный в гору не пойдёт! – заявил мне приятель, которому я поведал историю о своём походе в горы. – Особенно за тем, чего знать не нужно».
«Как не нужно? – удивился я. – Но именно благодаря вещему сну, я смог спокойно подготовиться к предстоящему испытанию и не беспокоиться о его исходе».
«Не нужно, – повторил приятель. – Жизнь только тогда можно назвать жизнью, когда она делится на прошлое, настоящее и будущее, причём только первая часть этой триады принадлежит тебе, вторая – времени, а последняя заполнена несбывшимся, желанным и обещанным, до чего пытается дотянуться разум, и надеются объять чувства. И только этим ожиданием можно объяснить неутомимую работу нашей души и сердца».
Может он и прав, мой приятель. Во всяком случае, я больше не стремлюсь поймать в руку пророческий сон и равнодушно прохожу мимо предсказателей и гадалок. Потому что жизнь не содержит будущего. Во всяком случае, в заведомо определённой форме. А если и есть, что предсказуемо возможно приять в будущем, так это разве что чудные дары просвещенья, как завещал нам поэт Пушкин.