Много в жизни каждому дано. Изи Харик

Его жизнь оборвалась в 37-м году. Он прожил меньше сорока лет, но успел написать много стихов и поэм, которые по праву считаются лучшими образцами еврейской поэзии на идиш. В 1931 г. Изи Харика назначают членом Центрального исполнительного комитета БССР. В 1934-м он возглавляет еврейскую секцию новосозданного Союза писателей БССР (секция была довольно солидной, в неё входило более 30 литераторов). Казалось бы, успешная карьера – но воспетые им органы не дремлют. Перед съездом Всесоюзного союза писателей (где Харика выбрали в президиум) ГУГБ НКВД составляет справку о Харике: «В узком кругу высказывает недовольство партией». Заказ на смертную казнь исходил из Москвы, от наркома Ежова и его начальников в Политбюро: Сталина, Молотова и прочих. Судила Харика военная коллегия Верховного суда Заседание длилось 15 минут. Известно и то, что в тюрьме Харик после пыток утратил чувство реальности, бился головой о двери и кричал «Far vos?» – «За что?»
***
Много в жизни каждому дано,
Собственная вера множит силы…
Почему же на сердце темно
У иных? Ведь у меня давно
Сердце окна в летний день раскрыло.
Никому тебя не погасить,
Радость с искрометными лучами,
Никому тебя не погасить
Черными осенними словами.
— Нет! — кричу я горестным словам. —
Лучше уж мне жизнь вконец разбейте,
В сердце окна я закрыть не дам,
Прикасаться к радости не смейте!
Сердце вечно будет молодым,
Если даже снег
висков коснется,
И оно перед концом своим
В выкрике последнем расплеснется.

***
Помню город в плаче и тревоге,
Жар и холод трепетный в груди.
Умоляла брата на пороге
Со слезами мать: — Не уходи!
Губы брата были крепко сжаты,
Он разрывы слушал
                и молчал…
Побежал я тоже вслед за братом,
Хоть совсем тогда еще был мал.
Мог ли знать я, кто там бьется смело,
Кто в огне там жертвует собой!
Брат пришел с лицом белее мела,
С черной окровавленной рукой.
Помню — слезы обожгли мне горло.
Он сказал: — Не кончена война… —
На земле любовно распростерла
И забрала брата тишина.
Были молодцы и умирали,
Проливали щедро в битвах кровь.
Старших братьев и отцов теряли
Малыши под грозный свист ветров…
Мчатся годы вереницей длинной,
Радостью и счастьем шелестят.
Вспоминая братнину кончину,
Я гляжу вперед, а не назад!

***
Я не горюю, не любимый славой,
К моим следам никто не припадет…
Теперь, когда сердца пылают лавой,
В моих стихах — сведенный гневом рот.
И я хотел бы петь, чтобы забыться,
И по ветру развеять трепет свой,
Но как к беспечной жизни мне стремиться,
Когда не весь ликует шар земной?
Я и сейчас люблю звезды сиянье,
Люблю кипящий вспененный поток,
Но душу мне приводит в содроганье
Игривый и беспечный ветерок.
Я не горюю, не любимый славой,
Никто к моим не припадет следам…
Теперь, когда сердца пылают лавой,
Я песнь мою сердцам людей отдам.

***
Теплого вечера свежесть,
Воздух почти недвижим.
Сном и на миг не утешась,
Нынче мы с тенью не спим.
Поступь моя не железна,
Пуха нежнее мой шаг.
Вот уже тянет на песню,
Вот уже сердце в слезах.
Признаков первых рассвета,
Может, дождусь и без сна;
Пусть еще песня не спета,
Сердцем споется она…

***
Домой ты плетешься под вечер,
                свой день отработав.
Тускнеет и меркнет
                закатных лучей позолота,
И день потухает мгновенно
                за ближним кварталом,
И воздух трепещет
                крылом голубиным усталым.
Уже электричеством
                залиты все перекрестки,
И вдруг замечаешь —
                песок ли, кирпич или доски.
Поднимешь тяжелые веки,
                посмотришь, — постой-ка!
Когда же тут выросла
                эта богатая стройка?
Давно ль, точно жалкие,
                дряхлые побирушки,
Стояли тут ветхие,
                вросшие в землю лачужки?
А ныне — их память
                печальную будто бы дразнит,
За корпусом корпус веселый
                свой празднует праздник.
Не сняты леса, и течет еще
                влага со стен там,
И пахнет кругом непросохшим
                и кислым цементом.
Стоишь и глядишь,
                а попробуй — уйди, оторвись-ка.
Ты счастлив. Ты солнечным
                дождиком будто опрыскан.
Домой не уходишь,
                в рассветное небо уставясь,
К себе самому ты
                уносишь прекрасную зависть.
Идешь и поешь,
                и прохожие думают: «Пьяный».
А звезды померкли
                в лазури утра осиянной…