Убивая чудовищ. Пролог

Михаил Лебедев, мужчина невысокого роста, шестидесяти лет, опрятный, с коротким ёжиком седых волос, ехал на своём чёрном внедорожнике не спеша по частному сектору. На переднем сиденье лежал большой бумажный пакет с ручками. Из нутра пакета пробивался аромат недавно приготовленного фастфуда, не дававший покоя навязчивым запахом сидевшему позади внуку.

— Деда, ну может быть, я хоть игрушку посмотрю, какую положил, а? — канючил внук в надежде удовлетворить любопытство.

— Потерпи, Серёженька, вот за поворотом наш дом уже, — ласково проговорил Лебедев, посматривая в зеркало заднего вида.

Внук послушно вздохнул и пододвинулся вперёд так, что почти шептал на ухо деду:

— А мультфильмы сегодня допоздна смотреть будем?

— Конечно, будем, — снисходительно проговорил Михаил Лебедев, улыбаясь и поглядывая в зеркало заднего вида.

Сегодня был их с внуком день — так они его называли. Каждую субботу не чаявший души в своём единственном внуке дед забирал его в загородный дом, где они проводили вместе время за просмотром мультфильмов, играли и уплетали вкусную выпечку, заботливо приготовленную бабушкой Серёжи, Людмилой Александровной. Но в этот раз бабушка уехала в город в гости, и целый дом был в распоряжении только внука и деда. Планы намечались грандиозного характера. И один из них они уже исполнили: съездили в город и закупились фастфудом, газировкой и мороженым, пока заботливые глаза Людмилы Лебедевой не видели этого безобразия.

Внедорожник остановился у ворот гаража, и Лебедев с внуком вышли из машины, забирая с собой припасы. Прохлада салона сменилась духотой, и Лебедев слегка поморщился. Мужчина посмотрел на небо: с западной стороны шли тёмные тучи, грозя через пару часов оказаться над его домом. Лебедев отворил ворота, пропустил вперёд внука; тот весело побежал по мощёной дорожке, высоко поднимая пакет с провизией, вдоль туй и садовых фонарей, которые уже автоматически включились, сработав на надвигающиеся сумерки.

«Ливень будет, — подумал Лебедев, в очередной раз обращая взор к небу, — надо бы машину в гараж поставить, сегодня только на мойке был. Но всё потом, потом, сначала внук».

Вечер прошёл на ура. Серёжа заливисто смеялся, когда Лебедев, сняв рога лося со стены, пытался забодать шустро бегавшего Серёжу, отстреливающегося от лесного чудовища поролоновыми патронами из своего нового набора бластеров, купленного сегодня дедом. После игры они смотрели мультики, ели десерт в виде мороженого из глубоких тарелок. Заметив, что глаза внука стали уставшими, Лебедев предложил внуку пойти на второй этаж и лечь отдохнуть. Внук согласился, но только если дедушка обязательно прочтёт ему сказку и включит ночник.

— В темноте прячутся чудовища, — говорил Серёжа. — Когда есть свет, они боятся и не приходят.

— Я обязательно включу ночник, мой хороший, никаких чудовищ я к тебе и близко не пропущу.

— Обещаешь? А пистолет мой новый возьмёшь с собой?

— Обещаю, Серёженька, конечно, бери с собой, — проговорил Лебедев, и они отправились на второй этаж.

Сказку до конца Серёжа не дослушал — он уже совсем проваливался в сон, но успел пробормотать сонным, заплетающимся языком: «Я тебя люблю, дедушка». После чего засопел, уснув окончательно. Лебедев ещё минуты три сидел на кровати, наблюдая за спящим внуком. За окном неспешно накрапывал дождь, барабаня своеобразную колыбельную для внука.

«И всё-таки какой же он замечательный», — думал Лебедев, глядя на спящего внука. Его душа впервые за много лет, казалось, переродилась с появлением внука. Он будто наконец-то понял, что такое радость отцовства. На своего сына ему не хватало времени: работа и карьера занимали львиную долю времени Лебедева. Но сейчас, сейчас у него есть возможность наконец насладиться тем, что он упустил в молодости. Лебедев медленно нагнулся, поцеловал внука в лоб, улыбка счастья озарила его стареющее лицо, и он медленно вышел, оставляя дверь приоткрытой.

Лебедев спустился на первый этаж, зашёл в свой кабинет, включил свет на столе — зелёный абажур залил комнату уютным светом. Он осмотрелся, будто ища что-то.

— Душно, — сказал он вслух и открыл окно, впуская свежий запах дождя. Тут же он вспомнил об оставленной машине и вышел во двор. Тучи уже заполонили всё небо, и, выходя на улицу, он ничего не накинул: дождь только вступал в силу, и промокнуть Лебедев не боялся.

Когда Лебедев поставил машину и закрыл ворота гаража, дождь, осмелев, всё набирал и набирал обороты. Сверкнула молния, заставив Лебедева обернуться, — свечение, казалось, было совсем близко, но гулкое эхо удара говорило об обратном. Он прибавил шаг: капли уже барабанили вовсю, делая белое поло Лебедева с каждой секундой всё более мокрым. Войдя в дом, он закрыл дверь и, стряхнув рукой с ёжика волос воду, осмотрел себя. «Вымок, конечно», — подумал он про себя и направился к себе в кабинет.

Лебедев зашёл, прикрыл дверь, чтобы слышать, если вдруг внук позовёт, и принялся снимать мокрую одежду. Разместив её на диванчике, он накинул халат и подвязался поясом, висевшим тут же на вешалке, взял с плотно заставленной полки книгу, расположился в кресле и начал читать.

Чтение продлилось недолго: его внимание привлекло мокрое пятно на столе. Оно поблёскивало в свете настольной лампы. Сердце мужчины напряглось. Он снял надетые было очки, отложил их вместе с книгой на стол. Капля явно упала с чего-то мокрого, но он не успел так промокнуть, чтобы с него стекала вода. Да и с одежды ли? Лебедев повернул голову в сторону двери и в слабо добивавшем свете лампы заметил, что небольшая цепочка мокрых следов вела прочь из комнаты. Сердце его задрожало в испуге. «Серёжка, внук», — мелькнула страшная мысль, и он, схватив бронзовую статуэтку Фемиды, стоящую на столе, побежал на второй этаж. Вообще, статуэтка была прихвачена им от нахлынувшей паники; в статуэтке не было нужды, так как в сейфе он хранил пистолет, но времени доставать его сейчас не было — внук был в опасности. Не помня, как оказался у двери в спальню, Лебедев медленно открыл прикрытую дверь и увидел... Ничего. Всё было спокойно, внук спал, ни следов, ни посторонних людей. Он оставил на этот раз дверь полностью открытой и медленно прошагал в другие комнаты. Лебедев отворял двери резко, включая свет, но на верхнем этаже никого не было. Только он успел подумать, что это его буйное воображение, как на кухне что-то упало. Лебедев стрелой спустился вниз, к кабинету, отложил статуэтку на место, судорожно ввёл код на сейфе и достал пистолет. Медленно он зашёл на кухню, откуда был слышен шум, и водил стволом в сгустившемся мраке. Лебедев сместился к выключателю и, включив его, замер. На полу лежала разбитая тарелка, из которой они недавно ели мороженое, а на столе сидел мокрый уличный кот, вылизывая запачкавшуюся в растаявшем мороженом морду.

Лебедев истерически и с облегчением рассмеялся. Он ведь всерьёз подумал, что к ним проник вор. Выкинув кота на улицу, Лебедев убрал пистолет в сейф, сел вновь за стол, надел очки и со спокойной душой взял книгу.

Дождь размеренно продолжал играть свою колыбельную, когда задняя дверь дома Лебедева открылась и некто, облачённый в рясу, вошёл в дом. Он не крался, напротив, он двигался спокойно в темноте, будто уже бывал тут. Некто прошёлся по первому этажу дома, игнорируя свет из кабинета Лебедева, поднялся на второй этаж и остановился у двери, где спал Серёжа. Немного постояв, некто подошёл к кровати спящего мальчика и всматривался в спящее дитя. Затем, приблизившись совсем вплотную, некто поправил одеяло, которое уже почти сползло со спящего ребёнка, и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Медленно спустившись, некто повернул в комнату, где брезжил зеленоватый свет, к читающему Лебедеву.

Просидел он так с час и, посмотрев на часы, решил, что пора ложиться. Он снял очки, потёр переносицу и откинулся в кресле, закрыв глаза. Шум дождя убаюкивал, отсылая самого стареющего мужчину в детство, когда он у бабушки спал в сенях под звуки дождя. Вынырнув из воспоминаний, Лебедев потянулся к выключателю светильника, как вдруг мельком заметил стоящий в тени коридора чёрный силуэт. Лебедев дёрнулся едва заметно, как-то инстинктивно, не от страха. Силуэт вышел из темноты и оказался хорошо освещён. Чёрный балахон монаха, лица не видно, скрыто за такой же чёрной маской, плотно обтянувшей лицо. Роста чуть выше среднего.

«Вор», — мелькнула догадка в голове Лебедева. Фигура продолжала стоять без движений. Сердце Лебедева билось пойманной птицей.

— Вы кто? — выдавил он из себя; голос прозвучал страшно хриплым, чужим.

— Вы знаете кто, — голос звучал чётко и спокойно, без злобы, даже как-то по-учительски приятно. Но голос, его тембр — не понять, мужской он или женский. В рясе, в берцах; берцы большие, армейские, облегчённые. Лебедев бросил взгляд мельком, чтобы ночной гость не увидел этого, на сейф с пистолетом. Далеко, не успею, думал он; руки за спиной держит, вооружён. Нужно тянуть время, наверху Серёжа, мне нельзя ошибиться, на кону его безопасность.

— Что вам нужно? Вам лучше убраться, или я позову на помощь, — начал Лебедев спокойно, пытаясь не подавать вида испуга. Он только заметил, что ещё стоит, облокотившись на стол. Он выпрямился, сделал едва заметный шаг вперёд, поглядывая за руками ночного гостя.

— Никого вы не позовёте, Лебедев. И ваш внук, мирно спящий на верхнем этаже, мне не нужен.

У Лебедева подкосились ноги, он опёрся на край стола, боясь, что сейчас упадёт. Человек, стоящий напротив, знал, что на втором этаже находится его внук.

— Мы... — начал сбивчиво говорить Лебедев; все его мысли были только о внуке, он боялся за него, не верил ни единому слову ночного гостя, — послушайте, мы заплатим, у меня есть деньги, много денег. Только назовите сумму, и я открою сейф, — он указал на сейф с оружием, — отдам столько, сколько скажете.

Ночной гость заговорил, едва Лебедев успел проговорить последнюю фразу.

— Анастасия Ефремова, — проговорил голос спокойно и вкрадчиво.

— Ефремова? — непонимающе переспросил Лебедев, косясь на статуэтку и делая ещё один крошечный шаг. На самом деле он всё помнил. Прошло уже немало лет, но он всё прекрасно помнил.

— Я действовал по закону, — выдавил из себя Лебедев, краснея от бессильной злобы. Он ждал, ждал момента, когда схватит статуэтку и шарахнет ей по голове этому мерзавцу, явившемуся к нему домой и смеющему упрекать его в чём-то. Но он боялся — за Серёжу — и поэтому ждал. Права на ошибку у него не было.

— Я не мог иначе, я действовал по закону, — сказал он.

— Мог, — ночной гость сделал шаг. В комнате запахло воском и ладаном.

Он достал из-за спины руки — в них был стилет, узкий, трёхгранный, с гардой. Лебедев хотел закричать, но голос пропал. Хотел рвануть вперёд, на пролом, бежать наверх — ноги приросли к полу.

— Я не буду мучить тебя, — сказала фигура. — Сделаю быстро. Без муки.

— Подожди, — почти выкрикнул он. — Дай мне минуту. Я хочу проститься с внуком, прошу, нет, молю, дай мне проститься с внуком. — Лебедев сделал ещё один шаг, статуя Фемиды была почти под рукой.

— Минуты нет.

Эти слова прозвучали как команда. Лицо Лебедева изменилось, ярость исказила его, — если бы Серёжа увидел сейчас лицо дедушки, он бы не узнал его. Издав какой-то совершенно нечеловеческий возглас, Лебедев схватил статуэтку и, делая выпад, махнул статуэткой наотмашь. Силуэт в рясе уклонился ловко. Лебедев замахнулся, чтобы сразить ночного гостя ударом по голове. Первый укол в бок оказался почти безболезненным: фигура в рясе едва дёрнулась в сторону, и тут же удар — даже скорее толчок, чем удар, — будто его случайно задели локтем в тесной толпе.

Лебедев дёрнулся от неожиданности и инстинктивно шагнул вперёд. Мир на мгновение сбился, как плохо настроенная картинка телевизора. Пол качнулся под ногами. Он ещё попытался вдохнуть, чтобы закричать, но воздух вдруг стал густым и вязким, словно кто-то набил грудь мокрой ватой. А потом пришёл второй удар. Тяжёлый, точный. Не резкий — но страшно уверенный. Что-то с чудовищной силой вошло между лопаток, и Лебедеву показалось, будто позвоночник раскололся от короткого сухого щелчка внутри тела. Он не почувствовал боли сразу, только исчезновение тела. Сначала пропали пальцы. Статуэтка Фемиды выскользнула из руки, но он даже не понял, в какой момент. Потом ноги перестали слушаться; он хотел сделать ещё шаг — и не смог. Тело вдруг стало чужим, огромным и бесполезным. Лебедев рухнул коленями в ковёр, нелепо, по-стариковски, успев выставить руку, будто падение ещё можно было остановить. В ушах стоял дождь, только дождь, никаких мыслей о смерти не было. Сознание цеплялось за глупости: за свет лампы, за запах мокрой земли из открытого окна, за то, что Серёжа наверху спит с включённым ночником, потому что боится темноты.

И именно тогда пришёл настоящий ужас. Не от боли — от понимания, что в доме остался внук. Лебедев попытался повернуть голову, сказать хоть что-нибудь, предупредить. Но рот только беззвучно дёрнулся, выпуская тёплый воздух. Где-то совсем рядом спокойно зашуршала ткань одежды. Шагов он почему-то не слышал. Только голос.

Тихий.

— Он не увидит этого, Лебедев.

И почему-то именно после этих слов Лебедев понял, что умрёт. Не через минуту. Не потом. Сейчас. Сердце ударило тяжело и редко. Перед глазами поплыл зелёный свет лампы. Пальцы судорожно скребнули ковёр.