Ближайшие и дальние Иванов между Гоголем и Герцено

Ближайшие» и «дальние»: Иванов между Гоголем и Герценом

Два человека, с которыми Иванова связывали самые глубокие отношения, — Гоголь и Герцен — оказались не просто его современниками, а двумя полюсами его судьбы. Один понимал его как «художника-подвижника» и создал его образ для России. Другой услышал от него то, что он не мог сказать никому другому, — и создал его образ для истории.

Гоголь: «пророк» и «лепка» образа

Они познакомились в Риме в 1838 году. Гоголь был старше, знаменит, вхож в аристократические салоны — и он взял Иванова под защиту. Хлопотал о продлении ему пенсиона, о деньгах, о праве оставаться в Италии. А в 1847 году опубликовал в «Выбранных местах из переписки с друзьями» статью «Исторический живописец Иванов» — и «имя обошло Россию».

Но вот что важно: Гоголь придумал Иванова. Он создал образ «идеального художника» — нищего аскета, «молящегося кистью», который «вел жизнь истинно монашескую». Современник Иванова, Молотков, знавший его лично три года, резко возражал: Иванов не был аскетом, он «встречался довольно часто гуляющим», картина ему «прискучила», и пребывание в Италии никогда не было лишено поддержки. Гоголь вывел его «на трескучую мостовую» — и Иванов был этим недоволен, записав в тетради: он не хотел быть «известным» таким образом.

Гоголь, гениально постигнув суть ивановского подвига, все же придумал ему роль, которой Иванов не соответствовал. Он видел в нем своего — художника-праведника, жертвующего собой во имя искусства. И в этом «придумывании» было не высокомерие, а любовь, которая не умеет видеть другого иначе, чем продолжением себя.

Герцен: «анахронизм» и правда о «кризисе»

С Герценом всё иначе. Они познакомились в Риме в 1847 году — и «чуть не поссорились» при первом же свидании. Разговор зашел о «Переписке» Гоголя. Иванов страстно любил автора. Герцен считал эту книгу «преступлением». Они расходились во всем.

Но именно Герцену Иванов сказал то, что не мог сказать никому: «Я утратил ту религиозную веру, которая мне облегчала работу, жизнь… Мир души расстроился, сыщите мне выход, укажите идеалы!»

Это признание — единственное в своем роде. Иванов не писал об этом в письмах, не говорил с братом, не доверял Гоголю. Он сказал это атеисту и революционеру — человеку, с которым «совершенно расходился». Почему? Потому что только Герцен мог понять то, что Иванов в себе открыл: старая вера ушла, а новая еще не найдена. Гоголь в это время сам мучился «Выбранными местами» и не мог услышать. Герцен — мог.

Что каждый увидел

Гоголь увидел подвиг. Иванов для него — «средневековый отшельник, молившийся кистью», для которого «искусство было нравственным подвигом жизни, священнодействием, наукой». Это правда — но не вся.

Герцен увидел трагедию. «Жизнь Иванова была анахронизмом» — не потому что он «отстал», а потому что вера, которая его питала, уходила из мира. Герцен понял то, что Гоголь не мог: Иванов перерос свою веру, но не нашел новой. И это — не «кризис», а рождение того Иванова, который создаст «Библейские эскизы».

Что сказал Герцен в «Колоколе»

Статья Герцена «А. Иванов» вышла в «Колоколе» 1 сентября 1858 года, через два месяца после смерти художника. Это была передовая — и она сделала смерть Иванова политическим событием.

Герцен писал: «Хвала русскому художнику, бесконечная хвала… не знаю, сыщете ли вы формы вашим идеалам, но вы подаете не только великий пример художникам, но даете свидетельство о той непочатой, цельной натуре русской, которую мы знаем чутьем, о которой догадываемся сердцем и за которую, вопреки всему делающемуся у нас, мы так страстно любим Россию, так горячо надеемся на ее будущность!»

Это не про искусство. Это про Россию. Герцен увидел в Иванове — художнике, который «утратил веру» и все равно шел своим путем — образ той России, которую он любил и ждал. Не «святой Руси» Гоголя, а России, которая ищет и не боится искать.

Два «приговора»

Гоголь: «Нищенство есть блаженство, которого еще не раскусил свет» — и Иванов не был нищим, он был свободным.

Герцен: «Жизнь Иванова была анахронизмом» — и Иванов не был анахронизмом, он был первым, кто жил по-новому: без готовой веры, в поиске, в честности перед собой.

Гоголь создал Иванова для России. Герцен понял Иванова для истории. И оба, каждый по-своему, оказались неправы — потому что Иванов был больше любого из созданных ими образов.