Письмо в переплёте
Вместо предисловия
Говорят, книги делают человека богаче.
Обычно это метафора. Всякие там духовные ценности, кругозор, умение поддержать разговор и не выглядеть совсем уж пеньком.
Но иногда книга действительно может сделать человека богаче.
Особенно если куплена за десять рублей, пахнет старым клеем, разваливается прямо в машине, а внутри переплёта лежит письмо от человека, который перед арестом успел спрятать шестьдесят килограммов золота.
Вот тут, конечно, начинаются вопросы.
Что делать приличному человеку?
Сообщить куда следует?
Положить письмо обратно и сделать вид, что ничего не было?
Или всё-таки проверить, правда ли в стене старой школы замурованы двадцать четыре кирпича, которые совсем не кирпичи?
Глава 1. Книга за десять рублей
Я люблю книги. Такой вот у меня недостаток. В смысле - недостаток общения. Если человек проводит время с книжкой, значит, ему больше провести время не с кем. И фраза «мои лучшие друзья - книги» звучит немного печально. Но что есть, то есть.
Есть, конечно, люди, с которыми тебя сводит профессия. Каждый день божий сводит. А я работаю в торговле, и эти люди за день, мягко говоря, раздражают. Тут выход один: или книги, или животные, а лучше - и то и другое вместе.
Из недостатков у меня еще недостаток денег. Не то чтобы я бедный нищий. Нет. Просто, как у любого мелкого предпринимателя, каждая копейка в деле. В смысле - в товаре. И забрать наличку с кассы рука не поднимается. Да и продавцы не поймут. С поставщиками ведь они день-деньской общаются, делают заявки, им виднее, что заказывать и с кем рассчитываться. С моего, конечно, ведома, но на расчет налички вечно не хватает, и они уж как-то сами выкручиваются.
А книги стоят дорого. Поэтому побаловать себя покупкой интересной книженции я не могу. Только на «Авито» или в магазинчике на Кутузова. Знаете такой? Там подержанные книги продаются. Все по десять рублей за штуку. Как макулатура. Хотя, по правде, макулатура и есть: старые и неинтересные.
Я иногда заезжаю туда, потому что по дороге домой и парковка удобная. Продавец там Анна Викторовна - немолодая уже интеллигентная дама, похожая на Шапокляк из мультика, только без крысы, надеюсь. Но со шляпой. Здоровается со мной как со старым знакомым и на вопрос: «Новое что-нибудь привозили?» - печально вздыхает и обводит рукой зал в книжных завалах.
- Что вы, Александр, а это куда девать?
Но сегодня я заглянул не зря. Вообще-то не собирался, но, проезжая мимо, увидел, как через вход какие-то люди заносят коробки. Значит, завоз.
Книги этот магазин приобретает или бесплатно, самовывозом, - в смысле, сами люди привозят, когда кто-то продает бабушкину квартиру, а выбрасывать на помойку библиотеку жалко, - или совсем за минимальные деньги. Тоже, как правило, у людей, избавляющихся от старого жилья.
В магазине книги располагались на стеллажах и просто высокими стопочками на полу, образуя улочки и переулки. Новая стопка книг высилась в углу. Анна Викторовна выкладывала книги из коробок и, не рассортировывая, так стопками и строила очередной книжный Вавилон. Мужчинам, заносившим коробки, она быстрым тонким голосом говорила:
- Вот сюда, ребята. Вот сюда, пожалуйста.
Мужчины, судя по лицам, слово «пожалуйста» слышали нечасто и, пыхтя, отвечали:
- Последняя коробка - и шабаш.
Потом происходил расчет. Анна Викторовна со вздохом отдала им какие-то деньги и сказала мне:
- Выбирайте, Александр. Много детских, кстати. Я знаю, вы любите.
Мужики, занесшие книги, с удивлением поглядывая на меня, вышли из магазина, и мы остались с Анной Викторовной тет-а-тет. Она, как всякий интеллигент, любила употреблять французские словечки, хотя, может, и язык знала - не удивлюсь.
Короче говоря, я порылся в новой книжной куче и выбрал «Оливера Твиста» и «Тимур и его команда». Книги моего детства. Даже вспомнилась обложка. Посмотрел на год выпуска - так и есть: 1952-й, почти раритет. По десять рублей платить у меня, правда, совести не хватило, и я, отдав сторублевку, сказал: «Сдачи не надо», попрощался и вышел.
На улице начинался дождик. Обычная наша прибалтийская погода. Я люблю дождь всё-таки. Не мокнуть, конечно. Приятно сидеть и слушать, как он тарабанит по крыше: что дома, что в машине. Пока было время, решил остаться на стоянке около магазина, откинуть сиденье и полистать покупки. Потом поеду.
Начал с «Тимура». Читать я ее, конечно, читал еще в детстве, и не раз, но все равно приятно. Старые книги имеют какой-то неповторимый запах: клея, библиотеки, школьного класса - короче, чего-то из детства. Плохо, что шрифт тогда был, конечно, ужасный. И бумага не очень. Семьдесят лет прошло, чего я хочу. Хорошо хоть переплёт выдержал.
Начав листать, я, конечно, накаркал. Переплет выдержал, а вот склейка страниц - нет. Несколько листочков тоненькой стопочкой выскользнули из книги и рассыпались на полу машины.
- Вот черт.
Нагнувшись, все собрал. Надо будет дома склеить. Ремонтировать книги я уже привык и почти профессионально стал осматривать переплёт. Интересно: внутри переплёта была свернута какая-то бумага. Протолкнув ее вначале пальцем, а потом подцепив ручкой, я вытащил скрученную трубочкой и перемотанную ниткой пожелтевшую бумажку, исписанную мелким почерком.
Глава 2. Письмо из прошлого
Письмо из прошлого. Наверное, кто-то в школе еще спрятал. Аккуратно порвав нитку, я с любопытством стал читать. Только не надо говорить, что читать чужие письма нехорошо. Во-первых, покажите мне хоть одного человека, который не станет читать чужое, а потому и интересное письмецо. А тем более - из прошлого.
Прочитав один раз, я полез в сумку. Там у меня, так сказать, дежурная аптечка. Когда вам стукнет сорокет и все эти сорок лет вы здоровье только тратили, то, хочешь не хочешь, а лекарство от стенокардии надо держать при себе. А сердечко у меня заколотилось как у воробья. У того вроде пульс под двести.
И не удивительно. Положив под язык таблетку, я устроился поудобнее и еще раза три перечитал письмо. Почему - сейчас поймете. Вот оно.
Почерк разборчивый, написано, видно, химическим карандашом, а не чернилами: буквы совсем не расплылись. Листочек обычный, в клетку, со старомодными красными полями. На самом верху, крупнее, чем весь текст, прямо посередине было написано: «Здравствуй, мой дорогой сынок Тимурчик».
* * *
Здравствуй, мой дорогой сынок Тимурчик.
Если ты читаешь это письмо, значит, все произошло так, как я сейчас и думаю. Но, может, оно к лучшему. Главное, что ты это читаешь.
Я, видимо, уже далеко от тебя и надолго. То, что меня арестуют, пока ты в лагере, - и хорошо, и плохо. Хорошо, что ты этого не увидишь, а плохо, что я не смогу тебя напоследок обнять и попрощаться. Мы, скорее всего, больше не увидимся. Если меня арестуют, то тюрьма мне неизбежна. И, увы, надолго. И далеко от тебя. Но не печалься. Такая жизнь. Я буду тебе писать оттуда.
Но то, что скажу сейчас, написать потом я не смогу. Там строгая цензура. Поэтому прочитай внимательно, а потом обязательно письмо уничтожь. Лучше сожги. Только не на керосинке в квартире, а во дворе.
Я оставляю тебя одного. Мачеха Наталья неплохая, но надежды на нее у меня большой нет. Она тебя, скорее всего, отдаст на следующий год в фазанку учиться, там общежитие. И не спорь. И в армию обязательно сходи. Твоя задача - подрасти несколько лет без приключений, а потом сделать то, что я тебе сейчас напишу.
Как ты помнишь, я рассказывал, что в сорок пятом здесь, еще в Кенигсберге, я вывозил из лагеря для заключенных разные грузы. Немцы в этих лагерях собирали все. Даже тряпки старые с покойников отдельной горой хранили. А еще у них было много золота: кольца, сережки, цепи, даже зубы. Все с людей бедных поснимали. Нам, помню, рассказывал один, что если немцы коронку во рту найдут неучтенную - все, конец человеку.
Так вот, золота было три больших ящика. Я как водитель и двое из спецотдела перевозили из лагеря и архив, и оружие, а когда разрешили, то и золото это повезли в банк. А по дороге они меня, как я понял, хотели шлепнуть, спрятать и как-то на меня свалить пропажу ящиков. Дескать, я угнал и машину, и груз куда-то - ищи-свищи.
Да я не дурак. Это они всю войну в штабе просидели, а я смерть видел десятки раз. Короче, не вышло у них. А у меня так вышло, что взял я грех на душу и застрелил обоих. Их же пистолетом. Потом машину утопил, а ящики схоронил в лесу. Этих в машине оставил. Озеро глубокое, думал - не найдут.
А себя стрельнул через буханку: так на фронте самострелы некоторые делали. На попутке меня подобрали солдатики, и я попал в госпиталь. А там из штаба быстро прибежали. Следствие было, и решили они, что я не вру. А эти двое, мол, меня стрельнули и сами на машине укатили с этим золотом. Тогда такие случаи тут нередкие были.
Короче, после госпиталя, как оклемался, я машину только получил и поехал: эти ящики выкопал, забрал. Боялся продавать с рук золото это. В чулане хранил, под дровами. А потом нам с матерью квартиру нашу дали и кладовку уличную.
Ты помнишь, наверное, как я в гильзе паяльной лампой плавил? Говорил тебе, что медь для вкладышей. Переплавил я все золото это и сделал кирпичи: синей глиной обмазал, обжег лампой. И они у нас хранились, помнишь, в кладовке, в стене. Двадцать четыре штуки. Шестьдесят килограммов ровно.
А тут летом, как ты в лагерь уехал, машину рыбаки нашли в озере. Подняли ее со дна, и трупы определили: застрелены. К следователю вот вчера вызывали. Думают, что я помог им бежать, а их кто-то, с кем они в сговоре были, поубивал. На меня, что я золотишко забрал, не думают. Так и сказал: «Ты бы уже продавать начал давно, не удержался». А вот что помог бежать этим - подозревают. Так что на десяточку на Север поедешь, следователь мне сказал. Готовься, мол. И подписку о невыезде выдал. Я бы к тебе хоть на часок смотался, попрощался да рассказал, где золото сейчас, так нельзя.
Главное, сынок, ты его сейчас не трогай. «Жадность фраера сгубила», говорят не зря. Если бы я тогда не пожадничал, а сдал бы государству этих покойников с машиной и ящиками, то всё равно получил бы награду. И в тюрьму сейчас не отправлялся бы.
Поэтому ты в армию сходи, а как только вернешься - займешься этим золотом. Там что с ним делать, сам сообразишь. Только я тебе советую: золото это с людей несчастных снято и имеет на себе этот груз. Отдай половину или больше куда-нибудь, себе оставь меньшую часть. Может, горя и не принесет золотишко это тебе. Все с умом только делай.
Меня, наверное, не будет уже, так не горюй. Я пожил и тебя вырастил. Матери могилку хорошую справь. Она у нас молодец была. Про золото, кстати, ни один человек не знает. Я ей даже перед смертью не стал рассказывать.
Теперь слушай. Золото в кирпичах я перевез на стройку этим летом, где сейчас работаю. Школу строим. Ты ко мне, помнишь, прибегал, обед приносил? Так вот, в той комнате, где я кладку делал, я в средний ряд все двадцать четыре кирпича сложил. Это на века. Школу сносить никто не будет. Пролежат сколько надо. А тебе после армии туда устроиться придется. И там сам разберешься уже. Только не торопись, все продумай.
Ну, прощай, Тимурчик мой. Увидеть я тебя еще увижу - на суд, наверное, мачеха тебя приведет попрощаться, так я тебе шепну, что в книге письмо. А если не получится сказать, надеюсь, что сам найдешь. Ты читать любишь. А я тебе постараюсь намек передать.
Письмо, повторяю, уничтожь и на несколько лет забудь. И самое главное: расскажешь, похвастаешь кому, особенно девке какой, - все пропало тогда. Запомни это.
Ну, прощай.
Твой папа.
* * *
Глава 3. Родовое поместье в Италии
На этом письмо заканчивалось. Исписан был листок с обеих сторон. Судя по тону, он бы и еще что написал, да бумага закончилась и, видать, не стал.
Мне лучше всего думается, когда я хожу или еду. Я завел машину и поехал просто по кругу, собраться с мыслями.
Письмо, видимо, не прочитано: не уничтожено и в книге так и лежит. Отец этот, наверное, сел, и если бы был жив и здесь, в Калининграде, письмо-то уж достал бы. Видать, и правда помер где-то на Севере, а сынок этот Тимур так, ничего не зная, и прожил с книгой.
Кстати, что за школа, которую строил этот отец? Год выходит пятьдесят шестой. Не очень много тогда школ строилось. А может, не новую, а ремонтировали? Хотя нет, он же пишет: строил, кладку делал. И в Калининграде - сын ему обед как-то носил. Не в область же он с узелком бегал.
То, что я займусь поисками, я понял сразу. Надо сказать, особенным везунчиком я себя не ощущал. Живу один, смешно сказать, бобыль бобылем. А кому не везет в любви, тому, как говорится, где-то должно повезти. А может, этот клад давно нашли? Надо как-то узнать. Может, в архивах газет? Шутка ли - шестьдесят килограммов золота. Это сколько в деньгах? Миллионы? Или даже миллиарды? Шум немаленький должен был быть.
В Калининграде то и дело находят клады, и СМИ смакуют это с удовольствием. Недавно вот читал: бочку железную с фарфором каким-то редким откопали на перекрестке дорог. Это, видать, немцы, когда их депортировали, прятали. С собой только тюк с барахлом брать разрешали, а все остальное оставить. Так я читал: перед отправкой каждую ночь по всей области фонарики мерцали да лопаты скрипели. Люди надеялись вернуться и ценное припрятывали в заметных местах.
А здесь не кружка фарфоровая. Здесь, блин, родовое поместье в Италии где-то светит. Мечты сладким медом залили голову. Я люблю помечтать. Дурак думками богатеет.
Глава 4. Педагогический диплом
Надо составить план, что делать вначале. Найти эту школу и, как папаша советовал Тимуру, устроиться туда кем-то. У меня, к слову сказать, профессия как раз учитель. В нашем северном городе, где мы с сестрой заканчивали школу, было два учебных заведения: нефтяной техникум и педучилище. Ни то ни другое меня не манило, но нефтяник тогда котировался как сейчас дворник. А работать в грязи на буровой, на морозе, в минус пятьдесят я не хотел. В школе как-то потеплее.
В общем, диплом пылился дома уже двадцать лет. И, кстати, стаж небольшой даже был: сразу после учёбы мы с другом год отработали в школе. Он началку вел, а я физруком пошел.
Глава 5. Собеседование без невесты
В школу на собеседование я пришел, как и договаривались по телефону, к одиннадцати часам.
Понимая, что первое впечатление самое важное для того, чтобы меня пустили к детям, я стал выбирать, кем мне прикинуться: или добрым дураком Леопольдом, или строгим тренером.
Да, не знал я тогда, что меня взяли бы, даже если бы я пришел в костюме Пьеро из «Буратино». Мужчина - редкость в школе, а не сильно старый так вообще находка.
Собеседование прошло на удивление моментально. Директор и два заместителя хотели узнать, сидел ли я в тюрьме и, если сидел, то за что и сколько. Узнав, что нет, и к тому же имею педагогическое образование и стаж, и почему-то не спрашиваю про зарплату, они буквально выдрали документы у меня из рук, моментально состряпали договор и, когда я подписал его, как-то похоронно переглянулись друг с другом и улыбнулись хорошей, отрепетированной улыбкой уже мне.
- Добро пожаловать, так сказать, в наш добрый, дружный, профессиональный коллектив.
Сказано все было очень торжественно и походило на церемонию бракосочетания. Только без невесты.
Я пожал им руки и, узнав, что в школе меня ждут уже тридцать первого августа, распрощался.
В общем, вот так я попал в школу после почти двадцатилетнего перерыва.
Такая вот переменка. Только вроде прозвенел последний звонок, ты стоишь счастливый и фотографируешься с одноклассниками, а потом - бжик! - и двадцать лет куда-то пронеслись. Причем пронеслись так быстро, как будто они эти годы сдавали кросс или бег какой-нибудь на оценку. Стометровку, например.
Ну а в общем, пронеслись и ладно.
Глава 6. Первый звонок не с той стороны
И вот я опять в костюме, стою на праздничной линейке, посвященной первому сентября. Только стою я не с той стороны, где все в бантиках и цветочках, а напротив. Среди шеренги незнакомых мне пока что торжественного вида коллег-учителей, предметников и многочисленной администрации.
И меня никто не хлопает по плечу и не орет в ухо:
- О, здорово, Кабан!
Или:
- Привет, Санек! Ничего ты вымахал за лето!
Нет, ко мне если и обращаются, то пока что завучи:
- Александр Владимирович, вы не могли бы навести порядок вон в той шеренге, где третьи классы стоят? Видите же, что классные учителя не справляются.
Я послушно иду в ту сторону, куда показывает пальцем завуч, и становлюсь в строй к третьеклассникам.
Как их успокаивать и от чего - я не знаю. Стоят вроде дети и стоят. Ну, переговариваются негромко. Понятно, лето не виделись.
Но третьеклассники сразу, как я подошел, замолкают, и я ловлю на себе их немного испуганные взгляды. Рядом со мной останавливается их классная руководительница и шепчет мне:
- Спасибо, что подошли. Они сразу успокоились.
Я так же шепотом спрашиваю у нее:
- Мне кажется, они меня боятся.
Она согласно кивает головой и говорит:
- Ну да, конечно. Они, видимо, боятся, что вы будете их новым классным руководителем.
Тут ко мне подходит другая завуч и недовольным голосом озвучивает:
- Александр Владимирович, учителя без классного руководства у нас, если вы не заметили, стоят перед торжественным строем. Встаньте, пожалуйста, где вы должны стоять.
И тоже показывает пальцем туда, откуда я только что пришел.
Я не спорю и возвращаюсь.
Выступает директор. Она говорит красивые слова, которые слышали еще дедушки и бабушки собравшихся здесь первоклассников, когда сами были учениками. Заиграла песня, сочиненная с тех же примерно времен.
Дети уже наговорились друг с другом и рассматривают стоявшую перед ними когорту преподавателей. Особенно новеньких. До меня доносятся обрывки разговоров.
- А вон тот кто?
Это спрашивает громким шепотом какая-то девочка подругу.
- Который?
- Да вон. С ушами.
- А это физрук новый.
Потом я слышу еще раз что-то про нового физрука и его уши.
Изо всех недостатков моей внешности на уши я никогда не обращал особого внимания. А тут не вытерпел и, сделав таинственный знак рукой стоящей во главе нашей линейки учителей завучу, я быстренько сматываюсь в фойе школы, где висит зеркало.
Там я рассматриваю свои уши и не вижу в них ничего особенного. Уши как уши. Два. Без сережек, одинакового, в общем, размера. Цвет, правда, красный, но это можно списать в честь праздника.
Ничего не поняв, возвращаюсь на линейку.
Теперь я внимательно прислушиваюсь к отрывкам разговоров детей, и стоящий сбоку от меня седьмой класс мне слышно очень хорошо. Там тоже обсуждают учителей.
Говорят опять две девочки. Причем переговариваются они друг с другом, не поворачивая головы и смотря с милой улыбкой прямо перед собой.
Одна говорит другой, мол, какая-то Эллочка обещала не вернуться, но вернулась все же, стерва.
Вторая соглашается:
- Ага.
- А это кто? - спрашивает эта же девочка. - Вон та новая, что надушилась освежителем туалетным, что ли. Аж сюда воняет.
- Это вроде русичка новая.
- А это кто, вон с лицом тупым? Физрук, что ли?
- Ага, физрук. И, представляешь, говорят, он из этих... светло-синих. От зеркала не отходит.
После услышанного я становлюсь цветом вначале действительно светло-синим, потом ярко-красным.
В голове одно желание - выскользнуть за ворота, добраться до машины и никогда сюда не возвращаться. Но это невозможно. Мои документы в сейфе у директора. И я понимаю, почему мне сразу озвучили, что увольняться только после двухнедельной отработки.
Тут опять громкая музыка. Счастливая первоклашка на плечах амбала - неужели он тоже школьник? - вовсю машет колокольчиком так, что он вот-вот вылетит из ее ручонок, и звенит посильнее, чем у тройки почтовых лошадей.
Все хлопают. Первоклассники с цветами и рюкзаками заходят в школу первыми. Родители вытирают слезы. Некоторые учителя тоже.
Я ни одной скупой слезинки из себя выдавить не смог и зашел в школу так. Просто последним за всеми.
Тут меня дергает кто-то за рукав. Я оборачиваюсь и вижу ребенка с большим букетом, который, заглядывая в бумажку в руке, что-то спрашивает у меня:
- Вы физрук?
- Да, - отвечаю я.
Ребенок сует мне молча букет и, не говоря ни слова, убегает.
Я с букетом в руках хожу-брожу по коридорам, не знаю, что мне делать, и чувствую себя в костюме и с букетом каким-то женихом на свадьбе, который потерялся.
Во всех кабинетах начался первый урок. Во всех, кроме физры.
Тут меня осеняет, что теперь у меня же есть в распоряжении помещение площадью с большой пустырь, и я иду туда.
Глава 7. Димон и ключи от спортзала
Там я встречаю невысокого мужичка, тоже стоявшего с букетом под мышкой и, нагнувшись, ковырявшегося в замке двери.
Увидев меня, он обрадовался:
- Ты Саня, новый физрук? А я Димон, тоже физрук новый. Я думаю: где ты, где ты.
Он крепко жмет мне руку.
- Давай зал открывать. Тут что-то замок не фурычит.
У него в руках целая связка ключей, которые он взял на вахте с бирочкой «спортзал». Замок в двери один, видно, что деланный-переделанный, но ключей много и все разные.
Потом выяснилось, что один ключ от зала, еще один от тренерской, там еще от сейфа с автоматом. И еще два - от раздевалок: девочки и мальчики.
Разобравшись с замками, мы заходим в зал и тренерскую знакомиться с обстановкой и друг с другом.
Димка, как он себя представил, был человеком лет за сорок и, кстати, с поломанными ушами. Борец, наверное, подумал я и вздохнул облегченно: так вот про кого говорили про уши.
А потом вспомнил про тупое лицо и подозрения с ориентацией и взгрустнул.
Димка оказался веселым оптимистом. Он уже имел стаж. Работал в большой школе и перешел специально в эту.
- Тут народу поменьше, в смысле администрации всякой, и работать легче будет, - сказал он и, как потом выяснилось, ошибся.
В школах оказалось: чем меньше детей, тем больше начальства.
Димка был бывшим мастером спорта по дзюдо и еще играл по молодости в футбол за какой-то региональный клуб. Потом лихие девяностые закружили его в мутные воды бизнеса, из которого он еле вывернулся без судимостей, но со шрамами на теле.
Все это он успел мне выдать буквально за первые двадцать минут общения. И успел еще добавить:
- Теперь нам надо, Саня, здесь карьеру делать. Денег на свободе, - почему-то так он выразился, - сейчас непросто сделать. Так что вон наши деньги бегают.
И показал на носящихся, как при броуновском движении, школьников.
Я карьеру никакую делать, тем более здесь, не хотел, но говорить ему об этом, конечно же, не стал. А он, наоборот, распланировал все четко:
- Год-два физруком отишачим, - увлеченно рассуждал он, открыв железный шкаф-сейф с инвентарем и разглядывая содержимое, - потом заучем немного, а там директором.
Он с грохотом захлопнул двери ящика и, повернувшись ко мне, добавил слова Высоцкого:
- А там, глядишь, и до министра дорастешь. А, Санек?
И весело мне подмигнул.
Ну а пока Дима был весь в радужных мечтаниях и осматривал наш кабинет, я отправился опять побродить по школе.
Моя основная задача - не забыть бы - начать, так сказать, с себя поколение мультимиллионеров.
Глава 8. Школа на машине времени
Школа и школьные кабинеты прямо как на машине времени моментально вернули меня в детство.
Даже шум этот и специфический школьный запах, который бывает только в школе, где пахнет то ли мелом на доске, то ли журналами с оценками и учебниками, а может, и тряпками, которыми моют доски и которыми мы бросались друг в друга на переменах, - все это напомнило мне мои дальние детские годы.
В общем, я вернулся назад на... Ого-го-го. Это уже столько лет прошло?
Я вдруг почувствовал, какая я, оказывается, старая развалюха.
И потом, идя по коридорам и заглядывая в открытые кабинеты, как будто кого-то ищу, я с сентиментальным лицом и такими же вздохами видел там такие же доски из моего детства, с лежащими на полочке внизу мелом и тряпочкой, яркие стенды с вырезанными из бумаги желтыми и красными осенними листиками на стенах.
На досках везде было написано, видимо, учителями:
Ура, 1 сентября!
Помню, у нас так же писали. Мы, правда, обычно дописывали в конце слово «нееет».
Портреты с бородатыми дядьками висели так же где-то под потолком и даже, как мне показалось, некоторые хмуро глянули на меня:
- А, опять ты здесь.
Не было в классах только тех мощных парт, к которым я привык. Вместо них стояли какие-то тоненькие и хрупкие на вид разноцветные столы и стульчики. Такая мебель из одуванчиков не прожила бы во времена моего сурового детства и одной недели.
Ну а вместо штор, на которые постоянно собирали деньги с родителей, висели практичные жалюзи.
В кабинете химии, судя по таблице Менделеева на стене, никого не было. Я зашел и прошелся вдоль стен, поглаживая холодный крашеный бетон ладонью и перебирая в голове варианты, как их раскурочить незаметно.
Дверь кабинета вдруг с шумом распахнулась.
Я оглянулся. В проеме показалась целая кипа голов, что-то кричащих, говорящих друг другу и жующих одновременно. Увидев меня, они замолчали. Потом головы покрутили во все стороны, словно делая разминку.
И одна голова, судя по заколкам - девочкина, спросила меня скороговоркой:
- Здрасте, а Изабеллы Вениаминовны нет?
Я развел руками:
- Как видишь, только я. Если только под партой, - попытался я пошутить.
Дети шутку не поняли и опустили свои головы вниз, действительно заглянув куда-то в пол. Очевидно, здесь шуток не понимают, а словам учителя верят буквально, понял я.
Потом они, убедившись, что человека с виноградным именем действительно ни в классе, ни под партами, ни за учительским столом нет, - еще хорошо, что я про шкаф не пошутил, - с шумом высыпались обратно в коридор.
Закрывая за собой дверь, они как бы закрепляли увиденную информацию и говорили друг другу одно и то же:
- Не, ее тут нет.
- Че-то нет ее.
- Не, нет ее.
И уже через закрытую дверь до меня донеслось финальное:
- Там только физрук новый. Какой-то чокнутый.
Да, отвык я от школы, мелькнуло в голове. Здесь, видимо, все непросто будет: и стены ковырять, и с такими вот головами заниматься.
Постучав на всякий случай по стенке кулаком - а вдруг штукатурка отвалится и золотые кирпичи посыплются мне на ноги, - я вышел обратно в коридор.
Там было шумно так, как бывает шумно только в помещениях, напичканных детьми. То бишь жуткий крик и ор.
Вдоль стен и прямо посреди проходов ученики стояли кучками и по одному. Меня еще удивило, что добрая часть девочек, установив свои телефоны на полу около плинтусов и включив на них запись видео, исполняли по парам какие-то странные синхронные экзотические движения.
Пробегавшие мимо постоянно попадали в кадр, и танцоры, поорав вслед пробегавшим что-то грозное, терпеливо начинали заново.
Нетанцующие учащиеся мирно сидели на подоконниках, болтали ногами и языками, а оставшаяся часть школьников куда-то проносилась на огромной скорости. Причем бегали они так быстро и резво, что, несмотря на столпотворение и движение в разные стороны, никто почему-то не врезался и не разбивался вдребезги.
Мне даже, как будущему физруку, стало интересно, как я буду замерять и оценивать эту невероятную скорость и такую же феноменальную реакцию.
Я все равно, несмотря на то что с непривычки передвигаться тут было непросто, постарался в первый же день обойти все коридоры и закуточки школы. На всякий случай, чтобы не запутаться, я держал в руках телефон и делал незаметно, как мне казалось, снимки коридоров и кабинетов.
Глава 9. План на обоях
Потом, уже идя домой, с букетом в руках, как жених на свидании, я в голове перебирал, какой же кабинет мне больше подходит для начала поисков.
Но в голове это было делать непривычно.
Уже дома, поставив цветы в вазу, вазу поставив на стол и таким образом необычно для моего жилища этот стол украсив, я достал из кладовки рулон обоев, отрезал приличный кусок, уселся за стол, красоту с цветами отодвинул в сторону и на предварительно перевернутом обойном листе за какие-то пару часов нарисовал поэтажный план школы.
Эта работа меня прямо увлекла. Напрягая память, проверяя снимки и слюнявя карандаш, я делал подробнейший план школы.
На первом этаже, включая классы, туалеты и кладовку, оказалось пятнадцать отдельных помещений. Плюс огромное фойе. Потом два лестничных пролета - второй и третий этажи.
На втором этаже я насчитал, кроме спортзала и двух раздевалок, еще одиннадцать кабинетов. Плюс два туалета. Ну и, конечно, огромная столовая с кухней.
Третий этаж имел меньше всего помещений: девять кабинетов, два туалета и учительскую.
Итого - сорок два отдельных помещения плюс пространства столовой, спортзала и фойе с раздевалкой на входе.
Я увлеченно рисовал и чертил все это на бумаге. Потом прикрепил лист к стенке булавками и окинул свою работу довольным взглядом. Постоял напротив, отошел назад.
Нет, все-таки молодец. Здорово все изобразил.
Потом в голове мелькнула мысль:
- Чему ты, болван, радуешься?
Полсотни кабинетов. И в каждом четыре стены из кирпичей. И только в одной стенке, где-то внутри кладки, часть кирпичей не из глины. Вернее, частично, как я понял, из глины. Он же писал, что обмазал глиной каждый золотой брусок и запек как-то в виде кирпича. И они у него еще и лежали сложенной стопкой в сарайчике где-то.
Так что найти эти кирпичи в почти двухстах отштукатуренных, покрашенных, заставленных мебелью, обвешанных всякими стендами и портретами стенах, не разрушив школу, почти невозможно.
От этих мыслей я, конечно, приуныл.
Но золотая лихорадка такая штука: уныние проходит быстро.
Я почувствовал тот же азарт, как у первопроходцев-северян, которые обшаривали Аляску и нашли-таки и Клондайк, и Эльдорадо, и прочие места, набитые золотом.
И я найду.
Просто нужно, во-первых, все делать расчетливо, то есть так, как я совсем не приучен. Во-вторых, не отчаиваться, что тоже непривычно. А в-третьих - искать.
Мне не везло к моим годам ни в любви, ни в деньгах, ни даже просто в мелочах. Я привык уже: стоит мне встать в очередь - заканчивается кассовая лента в магазине, скобки в степлере, доступные девушки на танцах. Так что, видимо, судьба приготовила мне сразу большой, так сказать, сюрприз. Чтобы сразу за все годы отдать накопленные долги передо мной.
Так что повезет обязательно.
Я прямо чувствовал это внутри.
К тому же можно сказать, что уже везет. Во-первых, книгу купил и нашел письмо. Во-вторых, свободная вакансия в нужной школе и мой педагогический диплом.
Ну и третье осталось.
Найти клад.
Глава 10. Приборы для начинающего кладоискателя
Первая учебная неделя прошла для меня, наверное, медленнее всех в школе.
Если твой день разбит строго на переменки и уроки, то уже к четвергу я размышлял, что сейчас вот не полдвенадцатого, а только четвертый урок. А потом еще пятый и шестой. О том, что за ними вторая смена, я старался не думать.
В первую же эту неделю я, вооруженный знаниями из книг и интернета о количестве кирпичей в кладках стен, способах укладки в полкирпича, в кирпич, два и так далее, понял, о чем было сказано в письме про внутренний ряд.
Эта информация меня и обрадовала, и, наоборот, озадачила. Сейчас объясню.
Стены в зданиях, особенно многоэтажных, имеют разную толщину. Это понятно. Есть несущие - самые толстые, и есть перегородки. Так вот, мои кирпичи могли быть уложены только в несущей стене. Потому что все перегородки были выложены в так называемый кирпич или в полтора кирпича. То есть толщина стены была ровно в длину одного или полутора кирпичей. И внутреннего слоя там быть не могло.
Количество стен, потенциально подходящих для поиска, сразу сократилось. Все стены кабинетов, что выходили в коридор, то есть с дверями, слава богу, отпадали. Оставались стенки, где были окна, и некоторые стены между кабинетами.
А то, что меня расстроило: задача осложнялась глубиной поиска внутри стены. Как обнаружить металл внутри кладки?
Первое, что пришло на ум, - это металлоискатель. Такие штуки продаются в специализированных магазинах, где спортивное и туристическое снаряжение. Туда я сразу же после уроков и направился.
Магазин, естественно, назывался «Охотник и рыболов». Продавец был бородатый парень, почему-то в камуфляже. Несмотря на странный внешний вид, он меня довольно грамотно проинструктировал.
Я вначале как-то постеснялся спрашивать, что мне нужно именно для золота, и задал вопрос как бы невзначай. Однако камуфляжный умничка все понял и сразу объяснил, что, чтобы искать золотые вещи в песке на пляже, нужен высокочастотный. Золото имеет хорошую электропроводность и легко обнаруживается прибором. Так что отдельно на золото искателей нет, но вот есть неплохой аппарат с регулировкой. И цена невысокая.
Меня смутил только размер. Я с этим агрегатом по школе ходить, не вызывая вопросов, не смогу. Ну да ладно, палку саму можно будет, наверное, как-то разобрать и оставить только наушники, провода и эту подковку.
Продавец мне предложил еще очень удобную складную лопатку, но я отказался.
Прибор был опробован сразу же в магазине. Работал он от двух батареек «Крона» и пищал в наушниках довольно громко.
Тут наушники на моих ушах своим писком, наверное, привели мои мысли к еще одному прибору - я даже вспомнил его название: стетоскоп.
Это, помните, та штукенция, что висит на шее у доктора Айболита.
Мне нарисовалась картинка: я прикладываю эту воронку или мембрану, короче эту штуку, к стене, другой рукой простукиваю каким-то молоточком и внимательно прислушиваюсь. Тук-тук здесь, потом подальше, и вот еще несколько простукиваний - и мое лицо расплывается в улыбке: кажется, есть.
В общем, эта картинка привела меня в следующий магазин под названием «Медтехника». Там мне тоже попалась какая-то очень активная продавец. Девушка в возрасте и почему-то в докторском халате сразу с ходу предложила мне по акции ортопедические стельки, потом:
- У нас вот только сегодня регулируемые, очень удобные, с подлокотниками костыли пришли. Не хотите?
«У меня что, с походкой что-то не так?» - подумал я и сказал вежливо:
- Спасибо, мне нужен только стетоскоп и молоточек, которым по коленям бьют.
Стетоскопы, слава богу, были в продаже, правда, не по акции. А вот молоток, которым бьют по коленям, при рассмотрении я понял, что не подойдет. Наконечник был чем-то отделан типа резины.
Так что еще один магазин, в который я поехал, назывался, по-моему, совсем странно - «Я левша». Ладно бы просто «Левша», но вот то, что «Я»... Назвали бы еще «Леворукий» да и ладно.
В магазине мне попался маленький, но тяжеленький блестящий стальной молоточек. Очень удобно такой держать в кармане, подумал я. Незаметно будет. На шею повесить под костюм стетоскоп, в кармане молоточек - все всегда под рукой. Появилась возможность - и пожалуйста, простучал по-быстрому стену.
То, что отраженный звук как-то мне даст возможность понять, что там в стене не просто кирпичи, а тяжелый металл, мне показалось хорошей идеей.
Выгрузив дома покупки, я, конечно, с нетерпением сразу же начал их опробовать на собственных домашних стенах.
Металлоискатель отлично, кстати, обнаружил все железное в моих стенах, начиная от линии проводов к розеткам и заканчивая рисунком арматуры в потолочных плитах.
Сделать его более компактным оказалось тоже несложно. Я раскрутил штангу с проводочком, и у меня остались наушники, провод, который я обмотал для надежности изолентой, регулятор и подкова с самим генератором, катушкой или как там он называется.
Все это по карманам, конечно, не распихаешь, но в пакетик сложить можно. Или, на худой конец, обмотать все вокруг того места, что я называю талией, а сверху мешковатую олимпийку - и не видно особо тоже.
Следующим на пробу был стетоскоп.
Простукивая стены, я пришел к двум выводам. Толщину, пустоты и наверняка плотность стены с ним определить можно. Второй вывод: оказывается, тяга к нездоровому прослушиванию развивается у человека практически моментально.
Если вы хотите прослушать, как поживают соседи за стеной, то лучше способа не найти.
У меня за стеной жили люди, семейная пара, которая до этого дня была мне абсолютно безразлична. Тут же я просто силой заставил себя отойти от стены и не слушать больше, как они обсуждают кого-то из своих родственников.
Глава 11. Странности небольшие
Итак, начиная со второй рабочей недели долгожданные поиски моего клада, а чьего, конечно, считал уже своим, наконец-то начались.
Дома я тщательно отметил на висевшем на стене плане все стены, которые были несущими, и крестиками решил кабинет за кабинетом систематически все обследовать.
Главная следующая проблема - когда это делать.
Днем в кабинетах, понятно, идут уроки. Ночью в школе сторож. И тут меня как по голове кувалдой:
- Какой я дурак. Надо было сторожем проситься.
Всю ночь можно спокойно было ходить, прозванивать, простукивать. Ключи же на вахте все. И, найдя, как-то можно было достать за ночь.
Я даже начал соображать, может, мне попроситься вместо физрука сторожем, но понял, что не получится. Во-первых, тогда надо им нового физрука искать опять, а год уже начался и все они уже пристроены. Во-вторых, сторожа уже есть наверняка. Узнать, кто сторож, и поменяться профессией с ним навряд ли получится.
Надо будет что-то думать.
Пока у меня в доступности было довольно большое помещение - спортзал. Я мог оттуда иногда выгнать детей и начать поиски оттуда. Почему бы и не в спортзале этому отцу было не спрятать? Удобное место. Стены вон длиной и толщиной как крепостные.
Напарник, правда, там со мной постоянно, но что-то придумается.
На следующий день я взял с собой все свое оборудование.
Стетоскоп я повесил под футболку. Сверху надел спортивную олимпийку, повесил свисток, покрутился перед зеркалом - вроде незаметно.
Ах, надо же еще молоточек в карман.
И вот с молотком в кармане вышло неудобно. Он хоть и маленький, но, во-первых, удивительно тяжелый, а во-вторых, разворачивался в карманах спортивок так, что меня уволили бы в этот же день с позором.
Пришлось молоточек тоже вешать на шею под футболку.
Потом оказалось, что достать все это хозяйство и быстро использовать не получается. Вытаскивать мембрану за резиновую кишку через верх футболки не очень удобно. Да еще и молоточек этот на шнурке. За полчаса он успел мне натереть шею так, что я перевесил его поверх воротника олимпийки.
Самое удобное, поэкспериментировав в тренерской, оказалось задрать олимпийку и футболку наверх и, придерживая их подбородком, надеть в уши трубочки стетоскопа, одной рукой прижимать мембрану к стене, другой простукивать молотком. А если кто-то идет, то быстро опустить одежду вниз, спрятав и голое пузо, и инструменты.
Но оказалось, что эти трубочки в ушах вообще глушат звук извне. И неожиданно и бесшумно появившийся в моем боковом зрении напарник Димка меня в этом убедил.
Я в этот момент в нашей тренерской обследовал первую свободную стенку. Внимательно слушая, я стучал так, чтобы краска не отвалилась, и весь был обращен во внимание к звукам из стены.
Удивленное лицо Димы заставило меня застыть и покраснеть, как будто он меня поймал за чем-то нехорошим и постыдным.
- Ты чего это? - удивленно спросил Димка.
Я, поправляя одежду, лихорадочно соображал, что ответить, и совершенно ничего не приходило в голову. Работали мы с ним вместе только вторую неделю, и как-то отмахнуться от вопроса было невозможно.
- Я... Это... Понимаешь, короче, у меня есть странности небольшие. Ты не обращай внимания, - наконец сморозил я.
У Димы лицо надо было тогда увидеть.
Он кашлянул, потом сказал:
- А я подумал, ты думаешь, что просверлить зачем-то дырку где можно, чтобы на трубу не попасть. Ну ладно, - заторопился он, - я пойду сетку на площадке натяну.
И быстро вышел.
Тут мне в голову пришло, про какую странность он подумал, и я даже застонал от стыда.
За нашей стеной была стена раздевалки. Хорошо еще, что девочек. Хотя чего хорошего.
Глава 12. Войти в коллектив
Боже, что мужик обо мне думает теперь.
Ведь недавно только говорили с ним, сколько уродов-педофилов развелось в мире и что они все к детям тянутся: как раз то в лагерь летний вожатыми, то еще куда-то пристроиться. Например, в школу - если не учителем, то хоть кем.
И какое простое объяснение не пришло в мою тупую голову.
Действительно: хочу просверлить стену, повесить часы, например, но боюсь попасть в трубу какую-нибудь в стене. Школа-то старая, где тут в стенах трубы идут - кто знает. Вот и слушаю, не журчит ли там внутри чего.
А теперь он думает, что я слушаю, как девочки там в раздевалке говорят. Что интересного они там могут говорить - это только извращенцам понятно.
Тут как раз вернулся с площадки Дима. На меня старался не смотреть, что-то, наклонившись, искал в шкафу с инвентарем.
- Дима, слушай, - я попытался сделать веселый голосок, - ты случайно не подумал, что я там подслушиваю, о чем в раздевалке дети болтают?
Дима выпрямился и удивленно посмотрел на меня.
- Нет, - наконец ответил он. - Не подумал. А что, слышно? О нас говорят? И че говорят?
Тут мне опять растеряться пришлось, и я, пробурчав невнятно, что потом договорим, схватил свою сумку с металлоискателем и, сказав «пока», быстро удалился.
Ну все его к черту. Голова уже не работает совсем.
Внизу, в фойе, уже дежурил ночной сторож. Как раз, кстати, познакомиться.
Сторожем был немолодой гражданин с круглым лицом и таким же животом. Имя у него было соответствующее. Он сам меня, кстати, первый и спросил:
- А вы физрук наш новый?
Потом, в ходе разговора, выяснилось, что его интересует, не против ли я и мой напарник, если он, как и в прошлые годы, будет на ночь брать из спортзала пару матов. А потом утром возвращать назад.
Я в этот день проявлял просто чудеса тупости и, спросив его:
- А зачем маты? Заниматься? Так в спортзале удобней, - встретил его ошарашенный взгляд и замолчал.
Только на улице, идя к машине, я понял, что маты он берет, используя их как матрасы.
Вспомнив его изумленный взгляд на мой вопрос: «А зачем маты? Тренироваться?» - я невольно усмехнулся.
Да... Еще один человек в школьном коллективе уверен, что на работу взяли человека, ударенного когда-то штангой по голове. Может, и не один раз.
На следующий день меня на входе встретила завуч.
Завучей в школе было столько много, что я запутался в их именах и назначениях. Эта вроде зам по воспитанию.
Удивительно несимпатичная тетка. Но моя задача тут - со всеми дружить, и я с вежливой улыбкой стал выслушивать, что она мне начала наговаривать.
Постепенно держать вежливую улыбку мне становилось все сложнее и сложнее, потому что ахинея, которую она несла, - это одно. Но несла эту ахинею она таким тоном, как будто мы не в школе сейчас находимся, а где-то в Бразилии лет триста назад, и я весь такой черный и кучерявый, с кольцом в носу, у нее на плантации кофе пропалываю.
Вся ее речь была исключительно в повелительном наклонении. Она меня за что-то отчитывала, но вот за что - я не мог никак понять, как ни вслушивался.
Потом все же выяснилось, что, оказывается, она мне дважды отправила в электронном журнале сообщение с требованием чего-то. А я не только не сделал, но даже не удосужился прочитать это важное, отправленное самим заместителем директора. И у меня, если я, конечно, рассчитываю на дальнейшую работу, и прочее, и прочее.
Да, видал я всяких, но таких...
- В общем, Александр Владимирович, надеюсь, этот мой разговор с вами последний раз.
Составляла она предложения, кстати, как человек, только что приехавший и еще не сдавший экзамен на знание русского языка.
Вообще вторая неделя работы в школе открыла мне глаза на многие вещи.
Первое - это то, что дети, например, приходят в спортзал с основной целью: что-нибудь сломать.
Можно себе или однокласснику руку или палец. Можно пластмассовый обруч или чугунную гирю. Можно, в конце концов, сломать жизнь несчастному физруку, который не выдержит в конце концов и вместе со сломанной своей психикой сядет в тюрьму за попытку поймать и съесть живьем кого-то из пятого «Б», например.
Я-то еще ничего, держался. Знал, ради чего здесь.
Но на Димку смотреть становилось, честно говоря, тяжело. Он все чаще прямо посреди урока, перестав кричать, подходил к окну, упирался горячим лбом в холодное стекло и дышал так, что окно моментально запотевало. Стоял молча минут пять.
Я же на детей старался не обижаться.
Они, кстати, очень быстро раскусят любого человека. Буквально за первые пол-урока дадут ему кличку, которая прилипнет до старости. И вообще у меня было ощущение, что они меня знают лучше моей мамы раз в десять.
- Вы добрый, - вынесли они вердикт и махнули на меня рукой.
Добрый - значит, не опасный.
Я не спорил, так как все внимание тратил на знакомство и налаживание дружеских отношений с коллективом.
Мне нужно было стать своим человеком в каждом кабинете, чтобы иметь возможность часто и непринужденно там появляться.
Как выяснилось, в каждом кабинете есть хозяин. Вернее, хозяйка.
Кабинет закреплен именно за определенным человеком, который ведет там уроки, - это раз. Во-вторых, следит за чистотой и целостностью оборудования. А в-третьих, летом организовывает ремонт. А если организовать не может, то сам мажет кистью с краской стены, проклиная ленивых родителей.
Самый ближний к спортзалу кабинет был кабинетом английского языка. Он так и назывался, судя по табличке на двери.
Зайдя туда в первый раз, я поразился обилию всяких горшков с цветущими и засохшими растениями.
Чтобы понравиться человеку, нужно стать его подхалимом. Старый проверенный способ. Начните расхваливать невзначай кого-нибудь, и этот кто-то скоро почувствует, что без вас жизнь ему не мила.
Итак, в кабинете английского, когда я туда зашел, было много флоры, а может, где и фауны. А за столом восседала несимпатичного вида женщина с короткой прической и строгим взглядом из-под очков.
- Хай, итс ми!
Это по-английски, кто не знает: «Привет, а вот и я». Так я прочитал перед тем, как зайти в кабинет, у себя в телефоне.
Сказал я это бодрым веселым голосом, обращаясь прямо к ней, восседавшей за столом.
- Ваш новый сосед. Языками, правда, не владею, но зато люблю растения. Как у вас тут уютно. Как в оранжерее.
Я ласково погладил листочки из ближайшего горшка и продолжил:
- Вот сразу видно человека, близкого по духу к природе. Столько цветов.
Тут сидящая недовольно заерзала на стуле и сказала:
- Это не мой кабинет. Я тут временно. И цветы, к сожалению, совсем не переношу. Извините, вы что-то хотели?
Я что-то невнятно пробурчал, что нет, ничего особенного, просто на огонек по-соседски заглянул.
- Ну, если заняты, то в другой раз.
И быстрым шагом вышел в коридор.
- Александр... как вас по отчеству?
Услышал я в спину громкий торопливый голос этой нелюбительницы цветов.
«А-а, - подумал я, разворачиваясь обратно в кабинет. - Поняла, что ошибочку сделала».
Зайдя с нахальной улыбкой обратно, я моментально ее спрятал, потому что нехозяйка кабинета сказала:
- Извините, но вы не могли бы за собой дверь закрыть, когда выходите? В коридоре очень шумно, а мне бегать закрывать за всеми, честно говоря, уже надоело. Спасибо.
Выдав это, она опять опустила очки в экран компьютера, куда смотрела, когда я зашел еще в первый раз.
Глава 13. Школа экономии
Подходил к концу первый учебный месяц. Удивительно, как в школе быстро бежит время.
Первая рабочая неделя казалась бесконечной, но это от впечатлений. Нервная система всё-таки не железная, и ей надо привыкнуть. Потом она, эта система, как-то совсем отключается и не реагирует больше вообще ни на что.
Раньше я был уверен, что торговля, особенно розничная, — это самое тяжёлое, что может по глупости выбрать человек. Оказывается, что нет.
Коллеги, неплохие в общем-то люди, сохранившие чувство юмора и наивную детскую уверенность, что государство действительно считает их работу важной и нужной, посвятили всю свою жизнь соблюдению поговорки: «Сэкономил — значит, заработал».
Святая Матерь Божия, как они старались. Экономили так, что дух захватывало. Не покупали машин и квартир, не ездили в отпуска и санатории, не лечились, не одевались по молодости модно, а в возрасте красиво. Ещё они не ходили по кафе, ресторанам, на концерты, да и даже в кино, как сами признавались, бывали исключительно при сопровождении класса в летнем лагере, внимательно смотря на мультфильм и детей в кинозале.
В общем, экономили на себе и своей жизни так, что, если бы эта поговорка работала хотя бы на пять процентов, учителя были бы у нас очень обеспеченным классом.
Единственная прослойка, которая удобно пристроилась в школах, была такая же, как и в любой профессии: бездельники, сидящие в отдельных кабинетах с табличками «зам по…», а дальше слов — насколько хватит фантазии.
Уроков они, конечно, не вели и вообще не делали чего-то полезного. Весь свой день они проводили обычно, проверяя, как учителя выполнили пришедшие в их головы распоряжения, а также в сплетнях и чаепитиях.
Ну и, конечно, разница в доходах была сравнима как у того же учителя, получавшего какую-никакую зарплату, и третьеклассника, получавшего от родителей мелочь на завтрак и тратившего её непонятно на что.
Но всё равно они ежедневно с раннего утра спешили с автобусных остановок с сумками, полными тетрадей, над которыми провели вчерашний вечер, в гостеприимно распахнутые двери школ.
Работать в таких условиях меня могла заставить только надежда на поиск клада. И очень может быть, что какая-то тайна сидела в голове и у остальных моих коллег. Бог их знает.
К нам в спортзал они заходили нечасто и обычно кричали:
— Мальчики, вы здесь?
Тренерская была в конце зала, и идти им было лень. Мы с Димкой поначалу на «мальчики» не откликались, справедливо полагая, что ищут каких-то мальчиков-школьников.
Но нет. В школе, оказывается, есть два вида мальчиков. Те, которые школьники, и мальчики-учителя. Учительницы, кстати, были тоже исключительно девочки, даже таская в кармане затёртую книжку пенсионного удостоверения.
Так вот, заглядывали к нам в спортзал местные девчонки, докричавшись до нас, говорили: «Ну до вас не докричишься», — и, уверенно махнув рукой, вели нас куда-то за собой.
Придя на место, мы выясняли, что надо что-то передвинуть или перенести тяжёлое с первого на третий этаж. А потом, возможно, и обратно, потому что прибежавшая зауч доступно объяснит, что то, что вы несли, должно стоять только на первом этаже. Потому что так положено и нечего самодеятельность устраивать.
А на попытки объяснить, что меня попросили и мне вообще на это всё, эта же зауч вам ответит, что нечего тут в пререкания пускаться и что вы, наверное, забыли, что вы не на рынке, а в школе.
Ответить на это нечего. По крайней мере прилично.
Потом мы с Димкой стали умными и спортзал сразу на перемене запирали. А на людях вообще старались не показываться.
А если уж приходилось идти по школе куда-то, то делать это надо было с озабоченным видом, быстрым шагом и желательно с прижатым к уху телефоном, чтобы сказать в его выключенный микрофон:
— Да-да, через минуту буду.
А пытавшейся остановить вас коллеге сказать волшебную фразу:
— Родители пришли.
Или ещё одну:
— Проверка у меня.
И от вас просто отпрыгнут, как от чумного.
В эти все производственные хитрости вникаешь быстро и после первой четверти чувствуешь себя в школе так, как будто отработал здесь лет десять.
Глава 14. Изабелла Вениаминовна
Но потом ситуация изменилась. Димка, мой напарник, умудрился в своём предпенсионном возрасте влюбиться.
Втюхался он, как говорили дети, а от них такое не скроешь, в ту самую загадочную Изабеллу, которую разыскивали дети в мой первый рабочий день.
Вела она начальные классы и ещё заведовала кучей каких-то то ли кружков, то ли квадратов. Короче, имела дополнительную нагрузку.
Нагрузки, видимо, было недостаточно, потому что в качестве дополнительных занятий у неё появился Дима.
Служебные романы как-то не по мне, но наблюдать со стороны было очень забавно. Как будто сериал смотришь и интересно, чем же закончится.
Изабелла была ещё очень даже ничего: высокая брюнетка с хорошей фигуркой и глазами, как сказал мне Димка в самом начале про неё:
— Сань, ты видел, какие у неё…
И рисовал руками какие-то круги в воздухе.
Я кивал головой, говорил, что, конечно, видел, не слепой же, но оказалось, он имел в виду глаза. Почему он пытался обрисовать их кругами, не знаю. Базедовой болезнью она не страдала.
Зато глаза действительно имела с искринкой, которую принято называть нехорошим словом.
В общем, она приходила иногда после уроков индивидуально позаниматься лечебной физкультурой к Дмитрию Николаевичу, так она его называла, и они запирались в зале, предварительно выставив меня оттуда.
Я уходил довольный и за товарища, и за себя, так как законно имел в распоряжении на полчаса её кабинет, где тоже закрывался и обстукивал, прослушивал все стены.
Кабинет Изабеллы был самым обследованным мной местом в школе после тренерской и спортзала, конечно.
Поисковое оборудование в виде стетоскопа и молоточка всегда висело у меня под одеждой около самого сердца, и по возможности, оставшись один рядом с какой-нибудь подходящей стеной, я начинал её прослушивать.
Всё это, конечно, не осталось незамеченным. Первыми после Димки меня застукали, видимо, дети. Кто именно — я не знаю, но по школе распространился слух, что физрук всё-таки стукнутый, так как слушает сердце у стен.
Почему именно так? Потому что ещё, видимо, с советских времён в фойе сохранилась огромная надпись из мозаики во всю длину стены напротив входа. Надпись гласила: «У этих стен есть сердце».
Потом про это узнали, конечно, наши замы. Я это понял по внимательным взглядам в мою сторону, усиленным посещениям моих уроков и постоянным расспросам:
— Как вы себя чувствуете?
В конце концов на ежегодный медосмотр, который учителя проходят обычно на зимних каникулах, меня единственного отправили осенью, так как там в комиссии обязательно был психиатр.
Психиатр этот, видимо, был заранее предупреждён и смотрел на меня, как смотрят только психиатры и пресмыкающиеся, — то есть не моргая.
Спрашивал тихим голосом: травмы были, голова кружится, встаньте, вытяните руки и прочие специальные штуки.
В общем, психиатр поставил мне штампик в медкнижке наравне с другими врачами, что я допущен к работе, и дело закончилось установкой видеокамер в спортзале.
Глава 15. У этих стен есть сердце
То, что в школе кое-где стоят камеры, я не знал. Эти белые штучки, похожие на датчики пожарной сигнализации, оказывается, ещё и вели съёмку. Пока только коридоров. Ну и теперь вот спортзала.
Смотрел эти записи кто-нибудь или они вообще не работали, может, я не знаю. Внизу на входе у нас сидел в будочке бессменный дневной охранник Михал Валерыч, из бывших военных на пенсии.
Перед ним стояли мониторы этого видеонаблюдения, но так как Валерыч был из армейских, то в технике он разбирался, конечно, но не в электронной. И до сих пор пользовался телефоном кнопочным. Так что видеонаблюдения я не опасался.
Потом ситуация со слухами, что физрук прослушивает стены, получила неожиданное продолжение.
На уроке истории учительница, видимо под хорошее настроение, рассказала в каком-то классе, что вот, мол, в нашем старинном городе в Средние века существовал такой вид казни, как замуровывание в стены. Замуровывали не обычных преступников, а знатных или колдунов.
Слух моментально распространился по школе. То, что она была построена в пятидесятые годы двадцатого, а не двенадцатого века, никого не смутило. В веках школьники особо не разбирались, школа считалась не просто старой, а древней, так что физрук, который на самом деле и не физрук-то, недаром здесь появился.
Это мне сообщили по секрету две девочки из шестого класса. Эти подружки частенько забегали в тренерскую и, помявшись на месте, потом не выдерживали и вываливали нам с Димкой последние школьные сплетни.
За это мы их угощали какой-то сладкой гадостью из буфета, которую жевала вся школа, и не ставили прогулы.
Про спрятанный труп колдуна, учёного с каким-то то ли волшебным, но наверняка дорогим артефактом, висящим на шее несчастного, уверенно говорили все, начиная с первого и по седьмые классы.
Прослушка стен с помощью обычного уха была неэффективна, и кто-то вызнал способ, что можно слушать через перевёрнутый стакан. И стучать чем-то железным. Если есть пустота, то сразу звук будет другой.
Из столовой за один присест изъяли все стаканы. Эти стаканы оттопыривали карманы всех искателей артефакта вместе с загнутыми ложками, которыми стучать оказалось очень удобно.
Скандал в столовой разрешили покупкой одноразовой посуды, а пойманных с простукиванием детей подвергали наказаниям не хуже средневековых.
Постепенно всё успокоилось, и массовые поиски прекратились. Мне эта история пошла на пользу, так как вид человека, вслушивающегося в стену, не стал чем-то необычным в школе.
Но искать днём при всех всё же было невозможно. И я решил перевести поиски на ночь.
Глава 16. Ночная смена
Сторож с круглым рязанским лицом мне был уже знаком. Маты он, да и остальные сторожа, видимо, тоже таскали у нас из зала еженощно. Хорошо высыпались и работой наверняка своей были довольны.
План мой был очень прост.
Первое — задержаться допоздна в школе. Это легко: у меня секция может быть, и вообще у нас поощряются все задержки на работе администрацией.
Второе — закупить бутылку водки и закуски поаппетитней.
Третье — скормить это всё сторожу под приятную дружескую беседу. Когда он уснёт, взять ключи от нужного кабинета и спокойно его обследовать.
Сторожей было вроде всего трое, работали они ночь через три, и если остальные были похожи на этого Ваню, так его звали, то, пока они сопьются, я смогу осмотреть всю школу.
План оказался очень даже удачным.
Постояв с Ваней на выходе и поговорив о том о сём, я неожиданно для него предложил:
— По пять грамм. У меня, мол, повод есть.
Какой — я решил придумать уже в ходе застолья.
Ваня, конечно, согласился. Проводив последнюю техничку, он запер дверь, сказал мне:
— Я щас быстро обойду школу, проверю, закрыты ли в коридорах окна.
И быстро вернулся.
Расположились мы в будочке, где стояли мониторы, пахло кофе, колбасой и чаем и в которой обитали секьюрити нашего заведения.
Достав из тумбочки пакет с посудой, он покрутил в руках предложенную мной литровую бутылку, понюхал колбасу с солёными огурцами и беляшами, и лицо его расцвело в улыбке.
Профессионально отвинтив пробку, он набулькал два стакана и спросил:
— Ну, что за повод-то?
Я, как всегда затупив, сам неожиданно брякнул:
— Да вот жена, стерва, загуляла. Домой не могу прям идти, видеть её.
Ваня сочувственно покрутил головой и, сказав: «Ну тут, конечно, выпить надо», что залпом и сделал.
Я же, слегка пригубив, сказал, что пока не очень хочу, настроение не то, на что Ваня совсем не обиделся.
Ваня, видимо понимая, что ему больше достанется, предложил мне:
— Ты не держи в себе, рассказывай.
И мне пришлось выдумывать историю о несуществующей жене, которую всю жизнь на руках носил, а она с моих рук, можно сказать, прыгала на колени своего начальника.
А потом, махнув рукой, потаскушка так потаскушка, добавил, что не только начальника, но и его зама. Короче, стерва ещё та.
Ваня слушал, сочувственно кивал головой, опрокидывал рюмку за рюмкой, но ни признаков опьянения, ни сонливого состояния вообще не показывал.
Может, я переборщил с градусом истории? Вдруг у человека такая же история на душе, вот он и взбудоражен воспоминаниями.
Я пораспрашивал его и узнал, что Ваня к своим сорока пяти годикам вообще не был женат. Живёт, вернее, жил с родной тёткой, которая недавно померла, и ни жены, ни детей не хочет.
— Чтоб так вот не страдать, как ты, — объяснил он.
Бутылка уже заканчивалась, причём я не пил, а только поднимал и чокался. Уговорив литр и с сожалением посмотрев через пустую бутылку на меня, он спросил:
— Выпивки нема больше?
Я развёл руками, мол, нет, и наконец-то к четырём утра Ваня первый раз зевнул.
Организм таких людей не отключается и не реагирует на выпитое, пока оно не закончится. Бывают такие. И только когда всё выпито досуха, они позволяют себе расслабиться.
Через минуту Ваня жутко громко храпел, даже не сходив за матами в спортзал, а так сидя на стуле и головой на журнале посетителей.
Глава 17. Кабинет сто одиннадцать
Я взял ключ из ящичка, что висел на стене, от кабинета 111.
Почему от него? По двум причинам. Верить во всякое мистическое, конечно, не очень серьёзно, но, во-первых, я сам жил в квартире под номером 111. А во-вторых, как-то вечером, сидя на стуле у себя дома перед плакатом-схемой с кабинетами, мне попался на глаза висящий рядом кружок мишени от дартса.
Сильно портить схему я не стал, но из трёх бросков я два раза попал в кабинет как раз под номером 111.
Вот вы на моём месте какой бы ключ взяли после этого? То-то же.
Короче, взяв ключ с бирочкой 111 и сказав: «Ваня, спи спокойно, дружок», — я поднялся на второй этаж.
Во всей школе было темно. Горели только зелёные таблички «вход-выход» в коридорах.
Это был кабинет русского языка и литературы. А чем отличаются такие кабинеты от прочих? Правильно: там вдоль задней, как раз нужной мне стены стоит целый ряд шкафов с книгами классиков и ещё какой-то бумажной макулатурой, и сдвинуть, не разгрузив шкаф, было невозможно.
Включив свет, я принялся за работу. Книжки стопками складывал на парты, чихал от пыли и вспоминал хозяйку кабинета.
Вела тут уроки сухонькая старушонка, вечно в разговоре со мной поправлявшая мои ударения или указывавшая, что слова-паразиты портят речь учителя.
Освободив один шкаф, я сдвинул его на полметра, протиснулся туда и металлоискателем начал водить по стене.
Вначале привычно пискнула проводка, я к такому звуку уже привык, а потом метрах в полутора от земли наушники запищали довольно громко.
Место это было на краю второго шкафа, и мне пришлось разгружать и его.
В ходе активной работы я случайно бросил взгляд на часы, висящие над доской, и замер. Время было двадцать минут седьмого, а это значило, что времени нет совсем.
Максимум в пять двадцать семь в школе уже будет несколько ненормальных учителей, которые любят, как они говорят, в тиши и спокойствии подготовиться, и эта любительница ударений тоже наверняка из таких.
Пришлось всё бегом складывать обратно, сдвинуть шкафы и по-быстрому убираться вниз.
Там я застал картину: моя русичка только что, видимо, зашла и настойчиво стучит в стеклянное окошко будочки, где спит Ваня.
— Доброе утро, — бодрым голосом поздоровался я с ней.
Она в ответ поморщилась и, проскрипев: «Ну зачем же так кричать», — добавила:
— Мне кажется, нужно вызвать скорую. Наш сторож умер. Я стучу ему уже пять минут, он не может так крепко спать. Вы не могли бы зайти туда вовнутрь?
Я, сделав озабоченное лицо, переспросил её:
— Проверить, дышит или нет?
Старая учительница ответила:
— Нет. Передать мне ключ. Видите ли, я очень боюсь покойников.
Ключ был у меня в руке, и я, сделав вид, что снимаю его из ящичка, передавая ей, всё же не выдержал и переспросил:
— Так что же со сторожем делать?
Старушенция пожала плечами и засеменила вверх по лестнице.
Нет, решил я, больше двух-трёх лет непрерывно людям в школах работать нельзя.
Ваню растормошить я не смог. Не придумав ничего лучше, я поскорей взвалил его на плечи и, еле волоча ноги, потащил тело в спортзал.
Тяжёлый он был до невозможности, и я, пыхтя как паровоз, сбросил его на пол в тренерской, открыл окно, так как подумал, что перегаром, наверное, будет вонять на весь спортзал, и собрался сходить в туалет умыться и привести себя в порядок.
В коридорах уже слышны были голоса. Вот-вот должен прийти дневной охранник, так что всё вроде прошло благополучно.
Димке скажу, что сторож нахрюкался и я его тут оставил. Он ничему не удивляется тут.
Бросив взгляд на Ваню, я как-то поразился бледности его лица и синеве губ. Включив свет, я наклонился над ним и попытался уловить дыхание.
Ничего не улавливалось.
Чувствуя нарастающую панику, я начал трясти его и орать прямо в ухо:
— Ваня, ты чего? Ваня, ты живой?
Потом, вспомнив, что у меня на груди висит как раз нужный прибор, я моментально вытащил его и, приложив к левой стороне груди, начал чётко вслушиваться.
Ничего.
Сердце не стучало. Моё в этот момент, кстати, тоже остановилось.
Следующие две минуты я сидел рядом с телом на полу, держа стетоскоп в руке, и пытался сообразить хоть что-нибудь.
Ваня умер. Видимо, от передозы водки, которой я его споил.
Теперь я, выходит, не кладоискатель, а убийца сторожей.
Глава 18. День, когда всё бегом
Сидеть, уставившись глазами в труп, можно сколько угодно, но делать что-то надо все равно.
Невыспавшийся мозг мне почему-то говорил: сделай искусственное дыхание.
- Какое дыхание? - устало ответил я мозгу. - Уже сколько часов прошло, бесполезно все. Сейчас буду в скорую звонить. И в полицию, наверное, сразу надо.
Тут в голове сразу замелькали картинки того, что будет. Ваню на глазах всей школы увезет скорая или кто там тела возит. А меня на этих же глазах - полиция.
Кто с ним пил? Я. Вернее, что я-то как раз и не пил, а поил человека. Видно, еще и чем-то некачественным. Пакет с пустой бутылкой и чеком из магазина там, под столом, в мусорном ведерке и лежит в будочке этой.
Поди докажи, что не специально. Может, повздорили из-за чего тут, когда, и вот - организовал преступление. Продавец подтвердит, что водку и закуску покупал я. Видео покажет, как утром тащил тело в зал зачем-то. Все, приехали, никакой адвокат не докажет. Если только самый дорогой.
И ведь что обидно - клад-то, похоже, найден. Там, в кабинете у русички этой. Надо же так не повезло.
Я, кряхтя, стал подниматься с пола и собрался уже звонить в скорую, как тут другая мысль меня посетила.
Миллионером стать очень непросто. Было бы просто - кругом одни миллионеры бы и ходили. Судьба меня как раз перед выбором ставит напоследок. Или думай, как выкрутиться, или сиди. Причем в прямом смысле.
Так-так, но что же делать надо? Золото достать только ночью можно. Допустим, сегодня. С новым сторожем так же сесть и по старой схеме. А ежели и этот концы отдаст, то тут уж ничего не поделаешь. Одним трупом больше, одним меньше - один черт.
Кстати, а что с Ваней-то делать? Его дома сейчас хватятся. Тут я вспомнил, что он говорил, как живет один и ему это нравится.
Ну что ж, мне это тоже нравится. В смысле, что одинокий ты был, Ваня. Прости, конечно. Клад достану - я тебе памятник в полный рост закажу.
Но сейчас его куда-то надо деть. Димка вот-вот придет. А, скажу, забухал Ванюша и попросился переспать у нас, до дома, мол, не дойдет.
Я быстро настелил пару матов на пол около окна, перетащил туда Ваню, положил на бок спиной к комнате и приставил к спине еще один мат. Ваня получился как бы в коробочке.
Положив сверху него свою куртку, потом выброшу, конечно, я на всякий случай опрыскал его своим одеколоном. Но вроде пока запаха нет.
И пошел вниз встретить Димку.
Тут зазвенел телефон. Не мой, а Ванин.
Остановившись, я секунду посоображал, а потом, вернувшись к телу, достал телефон и увидел, что звонит наша завуч. А этой-то чего надо? Включил на беззвучный и, засунув телефон обратно куда-то в Ваню, повернулся, чтобы уходить.
Уйти не получилось, потому что в дверях стоял Дима, а за ним - чуть смущенная Изабелла Вениаминовна.
Блин... Нашли время.
Димка удивленно смотрел через мое плечо на сооружение из матов и виднеющиеся сбоку ноги и спросил:
- Кто это там у нас?
Я, сделав веселое лицо, что было очень и очень непросто, сказал:
- Да Ванька, сторож, нахрюкался так, что идти не может. У нас напросился покемарить. Я и пустил. Пусть спит, черт с ним.
Димка закрутил головой и зашептал мне:
- Саня, пусть спит, конечно, кому он нужен, но на десять минут пусть уйдет. Тут он кивнул головой назад, где в зале стояла смущенно отвернувшись Изабелла. - С утра пристала, понимаешь, до уроков ей настрой нужен, - продолжал шептать мне Димка. - А в зале нельзя - камеры ведь теперь.
Я приобнял напарника за плечи и сказал:
- Дима, бог с тобой. Он в полной отключке, его сейчас разбудить, вот богом клянусь, невозможно. Так что смело располагайтесь и на него не обращай внимания. Вон сверху еще один мат положить - и все.
Тут Димка махнул рукой:
- А и правда. Сейчас пока добудешься его... Ну а ты погуляешь где, дружище? Еще полчаса до уроков почти.
- Конечно, погуляю.
Я хлопнул приятеля по спине, вышел в зал, там вежливо поздоровался с Изабеллой и отправился пронюхать обстановку по школе.
В школе уже с утра был крик. Кричали где-то около сто одиннадцатого кабинета. Я, конечно, поспешил туда. Предчувствие было нехорошее. Завуч же звонила ему, вспомнилось мне.
Около кабинета русички было оживление. Старушка громко повторяла:
- Безобразие.
Завуч кому-то звонила, а несколько педагогов стояли кружочком вокруг русички и сочувственно кивали головами.
- Что случилось? - тихонько спросил я у ближайшей из круга.
- Да вот, у Гретты Давидовны сегодня кража. Книги украли.
Гретта Давидовна продолжала талдычить:
- Безобразие. За сорок лет работы уже второй раз. Куприн - великий писатель, и его нет. А вчера был. Да, книга не новая, но моя собственная.
Тут одна из учителей, встрепенувшись, быстро заговорила:
- Да у вас же ночью свет в кабинете горел. Из моих окон видно.
Тут она всех завела в кабинет к русичке и, тыкая в окно рукой, показала, где ее дом и окно.
- Я ночью встала и смотрю на школу: везде темно, только у вас свет горит. Ну, думаю, забыли выключить, наверное.
Тут завуч оторвалась от телефона и сказала:
- Нет, сторож спит, наверное, трубку не берет. Больше ничего не пропало?
Гретта покрутила головой и, пожав плечами, сказала:
- Я проверю и вам скажу позже. Но хочу вас сразу предупредить: ключ на вахте от кабинета я больше оставлять не буду. Как хотите.
После этих слов все разошлись по своим кабинетам, а я стал думать, как быть с новой проблемой.
Тут зазвенел звонок, и пришлось бежать в зал, где у нас с Димкой были парные уроки.
Дети уже были в зале, два четвертых класса, и строились, сонно зевая, в одну линейку на перекличку. Дима расслабленно стоял перед строем, и по нему было видно, что урок и дети - это последнее, что он сейчас хочет видеть в жизни.
Я подошел к нему и внезапно предложил:
- Слушай, Дим, иди-ка ты домой. Я сегодня и свои, и твои уроки проведу, а завтра ты меня подменишь, меня, возможно, завтра не будет.
Дима с благодарностью посмотрел на меня и моментально исчез.
Я свистнул погромче и, сказав привычное: «Строимся, кто без формы - в конец строя», занялся уроком.
Пока дети, взявшие форму, просыпались, делая пробежку по залу, а забывшие форму спокойно досыпали, сидя на скамейке, я, стараясь ничего не пропустить, в голове пошагово разрабатывал план.
У меня всего один день на то, чтобы добраться до клада. И что бы ни было, я доберусь.
Труп в тренерской спокойно пролежит до завтра. Техничкам скажу, что мыть зал не надо, и вообще ключи положу от зала в карман.
Ах ты черт. Ключи.
Вспомнил я: эта старая любительница Куприна ключи ведь сказала заберет с собой. И завуч вроде разрешила. Как ночью-то попасть туда, в класс?
Надо сделать копию ключей немедленно, решил я.
Рядом со школой был рынок, а там будочка, где чиповали и точили ключи. Но туда идти минут двадцать, там пять и назад. Как раз урок. А я, как назло, Димку отпустил, и у меня еще по два класса. Да и ключи надо же вначале достать.
Разделив классы на команды, я оставил их играть в пионербол, а сам побежал в библиотеку.
Библиотекарша Наталья только пришла и включала компьютер.
— Наташенька, золотце, мне позарез нужен Куприн. Любой, если они разные, — скороговоркой выпалил я.
Наташа действительно была золотцем и без разговоров выдала мне книжку.
Прибежав обратно в зал, я успел разнять драку, а там и звонок с урока прозвенел.
Следующими были два шестых класса. Я им сразу сообщил, что Дмитрия Николаевича сегодня нет.
— Будете заниматься со мной, и вообще сегодня урок на улице.
Дети дружно прокричали «ура» и побежали вниз. Я же поспешил к моему любимому теперь кабинету сто одиннадцать.
Глава 19. Куприн и ключ сто одиннадцать
Гретта сидела за столом, и ключ я сразу же заметил: лежит рядом с ней.
Я громко поздоровался еще раз и сказал:
— Вот вам Куприн. Дети в раздевалке нашли. Это не ваш?
Гретта взяла книгу и, покачав головой, сказала:
— Нет, не мой. Это с нашей библиотеки сборник. Надо вернуть в библиотеку.
И протянула книгу назад мне.
Я неловко взял ее, уронил на стол, сказал: «Ой, простите», — и забрал обратно уже с ключом.
Потом вышел в коридор и бегом — сегодня день такой, все бегом, но такие дни раз в жизни бывают — побежал вниз к шумевшим в фойе, одевавшимся шестиклассникам в количестве шестидесяти человек.
Дальше рассказывать даже неохота, как под дождем я вел все это гомонящее и разбегающееся стадо учеников до самого рынка. Там, отдавая ключ, я только смог сообразить, что попросить кого угодно, любого шустрого ученика отнести в мастерскую ключ и принести назад — было совсем пустяковое дело.
Уроки закончились, но не мои мучения.
В голову пришла мысль: допустим, я попаду в класс ночью. Отодвину в темноте шкафы, свет нельзя включать. А чем ковырять стену? А потом ее же и заделать обратно надо. И это за несколько часов. И убрать всю цементную пыль. Да, это будет нелегкая ночка.
Но на кону лежали шестьдесят килограммов золота.
И мои правнуки, купаясь в роскоши, будут рассказывать:
— Наше состояние нажил еще наш прадед.
Сразу после уроков я с красными, невыспавшимися глазами помчал в строительный магазин и приобрел перфоратор, плотные мешки для мусора, сухую шпаклевочную смесь, мастерок, лоток, где замешивать раствор, и краску примерно похожую, как была в кабинете у русички.
Шкафом задвинется, и не видно будет, решил я сильно не заморачиваться.
Еще надо было купить литр водки и закуски повкуснее для соблазнения очередного сегодняшнего сторожа, которого я, кстати, еще ни разу не видел.
«А вдруг непьющий?» — мелькнуло в голове.
Да нет, успокаивал я сразу себя, сторожей непьющих не бывает.
Наконец-то все было готово. Я вернулся в школу, открыл спортзал, проверил: тело Вани еще не разложилось, лежало и даже не пахло. Потом перетащил все купленное в спортзал и, спустившись вниз, стал ждать сторожа.
Коллеги, уходя домой, прощались, проходя мимо меня, и удивленно посматривали: чего это я с таким бешено усталым видом сижу в фойе и не иду домой.
Появился и сторож. На мое счастье, сухонький старичок явно пьющего вида, но которому пить литрами точно не надо. Хватит точно и полбутылки.
Прошла и русичка Гретта. На мое удивление, я стоял как раз рядом с окошком и расспрашивал старичка о его здоровье. Гретта оставила ключ с биркой «111» в окошке и проскрипела:
— Я ключ этот оставляю, но я нашла у себя от нижнего старого замка ключи и заперла добавочно дверь на два замка. Тот ключ будет у меня.
И пошла к выходу.
Я смотрел ей вслед. Если бы взгляд мог убивать, то учителей по русскому в нашей школе точно сегодня поубавилось.
«А черт с тобой», — мелькнуло в голове. Выломаю дверь да и все. Будь что будет. У меня вон труп в кабинете с утра лежит.
Кстати, надо сходить посмотреть, как там.
Глава 20. Ваня воскрес
Я поднялся в спортзал, открыл тренерскую и замер.
Труп Вани сидел на матах и потирал взлохмаченную голову.
— О, Саня, — сказал он. — Это как я здесь оказался? Весь день как убитый проспал. Ничего не помню.
Я почувствовал и смертельную радость, и усталость, и еще бог знает какие чувства.
Самое главное — время теперь было не лимитировано. Можно хорошо подготовиться и не спеша все сделать.
Гора, лежавшая на моих плечах с прошлой ночи, сползла вниз, и я, объяснив ожившему Ване, что отнес его сюда, чтобы ему не влетело, что пьяный спит на работе, послушав его благодарности, поехал домой.
Водка, купленная для сторожа, была увезена мною с собой и выпита чуть ли не залпом. А потом я спал как убитый Ваня, и будильник еле-еле меня поднял утром ехать в школу.
На работе меня встретил удивленный Димка и спросил:
— А ты чего приехал? Я ж тебя за вчера подменяю. Забыл, что ли?
И не успел я обрадоваться этой забывчивости, как мой телефон зазвенел. Зауч, да еще и с утра.
— Алло, — послышался на удивление любезный ее голос. — Александр Владимирович, а вы в школе уже? Отлично. Зайдите, пожалуйста, срочно ко мне. Есть небольшое дело.
— Зауч вызывает, — сказал я Диме и собрался уже выходить, как в тренерскую забежали две наши шпионки-подруги.
— Александр Владимирович! — загомонили они. — Вас арестовывать сейчас будут! У завуча в кабинете! Там полиции в шлемах полно!
И девочки сбивчиво рассказали, как услышали, стоя под открытым окном зауча на улице перед уроками: там в кабинете полиция говорила заучу, что я опасный преступник, и меня надо аккуратно вызвать к ней в кабинет, и они меня арестуют. А за что — это тайна следствия. А завуч дрожащим голосом им говорила, что всегда думала, что я преступник.
— Но вы же не преступник, — говорили мне девочки. — Вы добрый. Так что убегайте быстрее.
После этого девочки убежали сами.
Глава 21. Зауч вызывает
— Что за ерунда, — сказал я Димке. — Ошибка какая-то.
Но Димка смотрел на меня странно.
— Ты же вчера мне сам сказал, что сегодня занят будешь. И уроки мои подменил. Ладно, Саня, не дрейф. Сейчас много не дают. Если не наркота, конечно.
Я махнул рукой и пошел вниз.
Кабинет зауча, которая меня вызывала, находился на первом этаже недалеко от входных дверей, напротив приемной.
Пройдя быстрым шагом через фойе, я постучал в дверь, зашел и увидел напряженное лицо зауча и несколько человек в касках.
— Здрасте, — сказал я, после чего сразу очутился на полу, упершись лицом в чей-то берец.
Другой берец стоял уже на моей спине, а руки защелкнулись за спиной в наручники.
Чей-то голос сверху спросил мою фамилию, имя, отчество и сказал, что я арестован по подозрению в совершении подготовки преступления. Статья и какие-то цифры.
Потом меня легко подняли на ноги, и через две минуты мы мчались в сером микроавтобусе куда-то, видимо, в центр. Куда — я не видел, так как ехал лежа на полу, упершись лицом опять в чей-то армейский ботинок.
Потом была настоящая тюрьма. Или как ее называют — ИВС.
В таком заведении я оказался впервые, и все увиденное казалось мне кадрами какого-то фильма.
В этом фильме была камера или отстойник с пупырчатыми бетонными стенами, деревянными нарами на всю комнатушку-камеру. Стены были окрашены в самый грязно-зеленый цвет, какой есть в природе.
А в проеме между нарами и стенкой с одной стороны была дверь в камеру, с другой — дырка в полу, обложенная мелким желтым кафелем, анальная труба с изогнутым краем и барашком на смесителе.
В камере не было окна в его смысле, а были железные ставни, за которыми, может, и было какое-то отверстие наружу, так как дуло оттуда немилосердно.
Просидел я там целый день и всю ночь, и воспоминания остались хуже не придумаешь.
Глава 22. ИВС с крысами
Весь день меня никто не вызывал, ни о чем никто не спрашивал, в общем, обо мне забыли.
Я вспомнил все свои прегрешения за всю, можно сказать, жизнь и понял, что я просто образец законопослушного гражданина.
Единственное, что могло быть: это арендаторы каким-то образом подставили меня как собственника помещения, если продавали оттуда действительно наркоту, как сказал Димка.
Промаявшись весь день, так как там даже места, где походить, не было, я улегся на доски и решил, что утро вечера мудренее.
Но тут же почувствовал какие-то легкие прикосновения к моим ногам.
Приподняв голову, я с ужасом увидел штук шесть небольших и черных крыс, которые сидели вокруг моих ног и осторожно их нюхали мохнатыми длинными носами.
Стукнув ногой и рукой, я моментально их спугнул и увидел, как они цепочкой скользнули в то самое отверстие в полу.
Спать не пришлось.
На следующий день меня наконец-то повели на допрос. Также в наручниках и смотреть вниз.
В комнате сидели двое мужчин в гражданской одежде. Невнятно представившись, они внимательно рассматривали меня, стоящего перед ними, как экзотического зверька.
Потом один, полистав какие-то бумаги на столе, сказал мне:
— Садитесь. Что стоять, в ногах правды нет. А нам нужна только правда.
Глава 23. В ногах правды нет
— Итак, с какой целью вы устроились в школу? Это первое. Только без этого бреда про любовь к детям. Второе: с какой целью вы вели тайную съемку помещений школы? И третье: объясните, что это.
Он выложил на стол и развернул мою карту со стены дома.
— Вы составили подробный план здания и крестиками отметили несущие конструкции. Вы даже проводили экспертизу расположения несущих металлических элементов в здании с помощью вот этого.
И он выложил сверху моей карты свернутый металлоискатель и стетоскоп с молоточком на шнурке.
— Иначе, чем подготовкой к взрыву с максимальным разрушением, объяснить это невозможно. Поэтому первое: ваша биография нами изучена полностью, и вопрос — когда и кто на вас вышел с таким предложением?
— Каким предложением? — глупо спросил я.
— С предложением оставить свой мелкий бизнес и заработать, видимо, приличные деньги, устроившись в школу и проведя весь необходимый комплекс работ для подрыва, то есть теракта.
Глава 24. Турники вместо теракта
Руки были стянуты наручниками за спиной, и поднять отвисшую мою челюсть было нечем.
— Какого теракта? — прошептал я.
— Какого самого обыкновенного. Того, из-за которого люди, а тут совсем маленькие люди, гибнут за всякие бредни.
Один из сидевших нервно поднялся и, подойдя ко мне, сказал:
— Ты же проработал, побыл среди них два месяца. Разные, да, они. Но как можно это сделать? Барана, когда режут, так и то в глаза не смотрят ему. А ты два месяца в их глаза ходил, смотрел, а к нам все равно не пришел. Неужели деньги так важны?
— Василич, — окликнул его второй, сидевший за столом. — Не распинайся. Это все равно не человек.
Тот, которого назвали Василичем, уже не глядя на меня, сказал:
— В общем так. Ты отсюда уже не выйдешь, не надейся. Вопрос только один: в каких условиях ты проведешь остатки своих дней здесь. Они очень разные бывают. Час тебе, чтобы все по порядку в голове своей разложил. С самого первого разговора с ними. Кто тебе дал это задание. Врать, недоговаривать — только хуже. Все. Час. Уведите его.
Сказал он это в дверь, и оттуда сразу же появился тот же, что привел меня, крепко взял за плечо, развернул и подтолкнул к выходу.
Я неожиданно обернулся назад и сказал:
— Подождите. Какой час? Что вспоминать? Я все сразу расскажу.
В голове у меня пропал туман, и стало ясно, как летом на пляже в июне.
— Это я спортивные уголки хочу повесить в кабинетах.
Василич и второй переглянулись. Тот, что второй, покачивая головой, медленно сказал:
— Какие уголки повесить? Мы тебя сами повесим сейчас, если брехать продолжишь. Вначале за это, — он кивнул мне куда-то в ноги, — а потом за шею. Понял?
— Да вы послушайте, — заторопился я и сделал шаг вперед. Руки за спиной не давали мне возможности жестикулировать, и я мог только убедительно качать головой во время моего рассказа. — Давайте я с самого начала.
В детстве я был хилым и больным. Мама поздно родила, ну и вот. По физре у меня тройка только из-за жалости физрука была. А летом во втором классе меня в пионерлагерь отправили. Он до сих пор есть, там турбаза сейчас.
Так вот, там были турники на площадке. Разной высоты: для малышей и постарше. А тропинка к нашему корпусу, где мой отряд был, как раз через турники проходила. Я на физре на турник даже не залезал: пальцы не держали, сразу падал. А тут на некоторых висеть не надо было, на тех, что для маленьких. И я привык по дороге, как проходим, на них чуть-чуть, как на качелях, качнуться, а ноги на земле.
Каждый день по нескольку раз. Так вот, в конце смены я на них не просто висел, а мог раза три-четыре подтянуться. Главное — чтобы под рукой турник был. Понимаете?
Я старался говорить увлеченно.
— Каждый день перед глазами, прямо в классе. Они бы висели, дурачились на переменах, на спор, кто дольше провисит, но эффект был бы сто процентов. А на уроке что? Там программа: волейбол, баскетбол, строевые упражнения. Гимнастика — одна четверть, уроков шесть-восемь. И всего два раза в неделю. Поэтому я по своему опыту и решил: чтобы пацаны к концу года и подтягивались бы, и осанку поправили, и вообще такой опыт потом во всех школах бы повторился. И так вот, если не к спорту, то к физическому развитию дети бы точно ближе стали.
— А вешать турник такой можно только на несущей, вы правильно сказали, стене. Там кирпич в несколько рядов. Они же будут висеть на этом турнике, беситься по нескольку человек. Не дай бог оторвется или отвалится. Нагрузка в спортзале вон проверочная на один турник по нормам — двести килограммов. Я и ходил, примерял, где можно, для каких классов, сколько. А потом хотел, если директор не согласится или денег не будет, письмо писать в министерство. А крестики — это как раз стены, где можно прикрутить эти турники. Какой я террорист, вы что.
Я опять хотел развести руки в стороны, но только зазвенел наручниками.
Сидевшие за столом слушали меня, смотря внимательно то ли в рот, то ли в глаза. Потом, когда я замолк, они повернулись друг к другу, и один из них, тот, что не Василич, вдруг начал громко хохотать.
— Я ж тебе говорил, что чудес не бывает! Ни связей у него, ни звонков... Человек на свое место пришел. А дети как про него...
Василич кивнул головой и сказал за мою спину:
— Расстегните его.
Глава 25. Благодарность от МВД
В общем, через два часа мы с Василичем сидели в кабинете у директрисы, и она, держа в руках благодарственное письмо для школы от МВД за профессиональную деятельность учителя физической культуры, усиленно кивала головой, что она, конечно, не против инициативы, которую придумал наш замечательный учитель.
Она просто про нее не знала.
— Конечно, в каждом классе уже в следующем году обязательно... Что? В этом году? Уже в этом году мы поищем, то есть найдем средства. А, вы проспонсируете? МВД как спонсор? Замечательно. Спасибо.
Проводив нас до выхода, директор, волнуясь, пожала руки Василичу, мне, себе и долго смотрела вслед машине, на которой мы с Василичем уехали.
Так что вот так.
На следующий день я вернулся на работу, и уже ни одна завуч ко мне ближе двух-трех метров не приближалась.
В конце месяца я получил премию. Администрация улыбалась мне с самого дальнего расстояния, как только меня видела.
И самое главное — я получил доступ ко всем кабинетам и спокойно, с инструментами и рулеткой, после уроков, кабинет за кабинетом мог заниматься своими вещами.
Глава 26. Школа спортивного типа
Турники, что крепятся на стены, действительно неплохая вещь. И еще так удачно пришедшая мне тогда в голову.
Единственное, что сказали учителя: стены надо будет красить полосой там, где будет турник, так как все в следах от подошвы будет.
Василич мне даже перезвонил через неделю и оставил номер их бухгалтерии, сказав, что счет из магазина или где мы будем эти турники покупать с ними согласован. И вообще — звони, если что.
Хороший, кстати, мужик. Жаль, не мог ему всю правду рассказать.
В коллективе к идее превратить из обычной школы в школу спортивную отнеслись в основном равнодушно, что на самом деле было высоким показателем одобрения. Все нововведения в школе обычно встречались в штыки, а тут идея, что дети, как Маугли, будут болтаться на перекладинах в кабинете на переменах, сгладила мысль, которую выдала милая Димкиному сердцу Изабелла.
— На турник полезут самые непоседливые. Там за перемену они устанут и на уроке, может, будут сидеть тихо.
Против такого никто возражать, конечно, не стал.
Единственная учительница, которая встретила это в штыки, была, конечно же, Гретта из сто одиннадцатого.
На педсовете она встала и спокойным железным голосом проскрипела, что превращать свой кабинет в спортивный зал она не позволит.
На ее уроках и так все сидят спокойно, что, кстати, было истинной правдой. Спокойствие это достигалось, правда, исключительно страхом перед учителем, а не увлечением предметом.
На слова директора, что это не обсуждается, Гретта сказала:
— Ну что ж, ищите другого филолога.
После того педсовета директор подошла ко мне и, разводя руки, молвила, что придется оставить один кабинет в покое. Сам видите.
— Можно, кстати, прикрепить турник в коридоре рядом с этим классом, если это очень важно.
Глава 27. Кабинет сто одиннадцать на паузе
Мне выделили в помощники Димку, пообещали премию за вечернюю работу, и мы с ним вдвоем действительно кабинет за кабинетом на крепчайшие анкерные болты начали прикручивать к стенам небольшие обрезиненные турники, покупку которых действительно оплатило учреждение Василича.
Сто одиннадцатый кабинет я пока поставил на паузу. Никуда он не денется. Я ждал зимних каникул, которые будут через месяц, и аж целых две недели. За эти две недели я найду способ, как расковырять стенку в сто одиннадцатом и достать наконец-то мое счастливое будущее.
А пока, работая вечером купленным мной перфоратором, я познакомился со всей вечерней сменой женщин-уборщиц, что приходили мыть школу вечером после уроков.
Времена, когда дежурные вазюкали грязными тряпками полы классов, остались в моем детстве. И, наверное, правильно. К труду это не приучает, а из-под палки делать нельзя. Заставлять совсем никого нельзя.
Глава 28. Там, где турник висит
Мы с Димкой работали не из-под палки.
Первый же турник, повешенный в кабинете химии, приобрёл бешеную популярность, и этот класс дети стали называть не химией, а «там, где турник висит».
На перемене туда выстраивалась очередь. И что удивительно: в спортзале турники никогда такой популярностью не пользовались.
Дело кончилось всё же падением и вывихом кисти у шестиклассника, потому что этот гимнаст решил повисеть вниз головой.
Проблема была решена очень простым объявлением, которое мы с Димой сделали на уроке:
— Если кто-то ещё раз повиснет вниз головой на турнике, то мы его снимем. В наказание. Если не насовсем, то минимум на неделю.
Постепенно, класс за классом, турники появились во всех кабинетах первого этажа, и мы приступили ко второму.
Глава 29. Вальс после уроков
В один из вечеров, идя по коридору мимо кабинета музыки, мы с Димкой услышали красивую мелодию, которую кто-то играл на пианино.
Заглянув в кабинет, мы увидели странную картину. За инструментом сидела одна из техничек, мывших полы после уроков.
Я её мельком видел несколько раз и ещё тогда удивился, с какими интеллигентными лицами работают люди в этой профессии, что моют второй этаж.
У нас на первом этаже обе тётушки, что убирались после уроков, были, что называется, проще некуда.
В первый же день, когда мы с Димкой, насверлив криворуко несколько дырок в стене первого класса, где вешали турник, техничка в синем халате и сланцах зашла к нам и громким голосом попросила, чтобы мы «быстрей шевелили грудями, ей ещё этот кабинет мыть». На замечание Димы, что грудей у нас нет, она не смущаясь упомянула другие наши окружности и, громыхая ведром, ушла в соседний кабинет.
Эта же за пианино тоже была в синем халате. Но была очень худенькой и сидела с такой прямой спиной, как будто проглотила указку, что стояла в углу около окна.
Она нас не заметила, и её руки легко летали над клавишами, издавая нежную мелодию. Мы с Димкой заслушались.
Неожиданно она перестала играть и повернулась к нам. Я увидел глаза в пол-лица, маленький нос и короткую причёску.
Девушка порывисто встала и закрыла инструмент.
— Ой, а поиграйте, пожалуйста, ещё, — попросил я её. — У вас так красиво получается.
— Это не у меня, — ответила она. — Это у Шуберта.
И спросила:
— Вы тоже любите вальсы?
Я хотел ответить, что люблю девушек, играющих вальсы, но вместо этого почему-то молча кивнул.
— Хорошо, — сказала она.
Села опять с невероятно прямой спиной за инструмент, подняла крышку. Несколько секунд подумала, держа руки на коленях, и потом легко опустила их на клавиши.
Музыка, которую она стала рисовать, буквально закралась в воздух кабинета.
Когда она закончила, мы с Димой начали бурно аплодировать. Она шутливо поклонилась, вздохнула, взяла ведро со шваброй и пошла в угол класса.
Я сунул перфоратор Димке в руки и, вытолкнув его плечом в коридор, шепнул:
— Иди сам делай. Не видишь, что ли, я занят.
И скосил глазами на странную уборщицу-музыкантшу.
Димка сделал лицо, мол, всё понятно, и пошёл в следующий кабинет.
Я поправил причёску и, сделав нужное выражение сурового, но обаятельного мачо, вошёл в кабинет.
— Позвольте, я вам помогу, — пробасил я.
— Что поможете? — не поднимая головы и отжимая тряпку, спросила она. — Пол помыть?
— Нет. Ну вот стулья поднять, например.
И я стал поднимать стулья и ставить их на парты.
— Ой, вот за это спасибо, — обрадованно ответила она. — Дети, видимо, забывают поднять, а я рук не чувствую после пяти кабинетов.
И засмеялась.
Глава 30. Злата
Так мы познакомились.
— Как с такими руками вы тут стулья и ведро-то таскаете? — спросил я, поднимая стулья и выслушивая её историю.
Звали её интересным именем Злата.
— Это, наверное, польские корни мои, — сказала она. — Мои предки были из Польши.
А сама она приехала из Узбекистана, куда её бабушка была эвакуирована ещё в войну.
Злата прожила всю жизнь в Ташкенте, закончила там консерваторию и даже поработала немного, преподавая в местном колледже. А потом решила переезжать в Россию.
Программа переселения соотечественников в Калининградской области ей показалась самой удобной, и вот она второй месяц здесь.
— А почему преподавать не пошли? — удивился я.
Ответ был банальным: деньги. Гражданство нужно было ждать ещё несколько месяцев, а снимать квартиру очень дорого. Она пока снимает комнату. Днём работает пешим курьером на доставке, а вечером моет классы.
— Так что не удивляйтесь, если в выходные к вам курьер с «Авито», например, придёт, а это я, — засмеялась она.
— А здесь мне нравится. Здесь инструмент есть, — она кивнула на пианино. — Я без него очень скучаю.
Она вздохнула.
— Так далеко у нас, в Ташкенте, очень хороший остался. Но контейнеры отменили, оказывается, и привезти его сюда не получится.
— А кто у вас там остался? — расспрашивал я её.
— Мама и сестра младшая. Ещё учится, на третьем. Тоже в консерватории, — рассказывала она.
Так за вечер мы с ней не просто познакомились, а, можно сказать, подружились.
Я, конечно, дождался, когда она закончит домывать, помогал, забирая у неё вёдра с грязной водой, выносить их и выливать. И попутно рассказал незатейливую историю своей тридцатисемилетней холостой жизни. Делая, конечно, упор, что не женат не потому, что характер отвратителен, а просто не встретилась ещё. И не забыл жалостно вздохнуть.
В общем, в школе родилась новая лав-стори.
В отличие от Диминой, у нас со Златой были только дружеские отношения. Мне не хотелось, даже страшновато было как-то взять и всё испортить.
Её глаза и голос заняли всё свободное место в моей голове и почти вытеснили даже мысли о будущем богатстве.
Злата каждый вечер играла мне что-то красивое, а я носил воду, поднимал стулья и старался как-то облегчить ей работу, которая, видно было, совсем не привычна ей.
Она смотрела на меня своими огромными глазами, и в них я видел что-то ещё, кроме благодарности. Что-то, от чего захватывало дух и начинало колотиться сердце.
Теперь мой рабочий день тянулся просто бесконечно до самого вечера, а вечер со Златой пролетал быстрее любой переменки.
Я отвозил её домой и смотрел, как загорается её окно и она мне оттуда машет рукой.
Новый год мы решили встречать вместе у меня. И первого числа я сказал ей, что буду рад, если она оставит свою комнату и мы попробуем жить вместе.
Доход от аренды палатки мне позволил, чтобы она ушла из курьеров и уборщиц и устроилась в соседний с нашей школой Дом творчества музыкальным руководителем какого-то там отделения.
С тем, что временное отсутствие гражданства, кстати, не помешало её взять на работу, мне помог звонок Василичу. Я объяснил ему ситуацию, и он буквально за пару дней как-то там договорился. И кстати, пообещал, что до весны гражданство она получит.
Глава 31. Настоящее золото
Ну а про клад история такая.
Я ей, конечно, всё рассказал. Естественно, как-то ночью, по-моему, на зимних каникулах.
Она, вопреки ожиданиям, не стала скакать от счастья, а лежала, смотрела в потолок и потом, повернувшись ко мне и заглядывая прямо в глаза, спросила:
— А что ты будешь с этим золотом делать?
— Почему это я? Не я, а мы, — поправил я её.
— Нет, — она покачала головой. — Я расскажу тебе историю моей семьи.
Мои прадедушка и прабабушка жили в Варшаве. Когда началась война, они смогли как-то своих детей, то есть моего дедушку, отправить в Россию, а там они в эвакуацию попали в Ташкент. А сами они погибли там — или в Варшаве, или в концлагере.
Они не были евреями, но дедушка руководил детской музыкальной школой, где училось много детей из еврейских семей, и не смог бросить их. Это мне рассказывали родители.
И ещё папа говорил, что в Польше были люди, которые ходили и разгребали пепел, ища расплавленное золото от сожжённых трупов около концлагерей. И с этими людьми до самой смерти не здоровался ни один приличный человек.
Это золото таких же людей, как и те, что погибли вместе с моими родственниками. Наживаться на этом я, прости, не смогу. Но ты не думай, что мой пример тебя обязывает что-то делать или нет.
Я помню, обнял её и сказал, что я нашёл своё золото. И обязательно заберу с собой.
В общем, история на этом, можно сказать, и закончилась.
Мы решили: пусть эти кирпичи так и лежат, где лежали. Или в сто одиннадцатом, или ещё в каком кабинете — ведь это совсем не важно.
Настоящее золото не спрятано. Оно где-то рядом, обязательно есть. Надо только остановиться, обернуться и увидеть, как оно блеснуло. Может быть, совсем рядом.
Калининград, июнь 2026 года
Вместо послесловия
Эта история — художественный вымысел.
Но, как это часто бывает с вымыслом, в ней есть то, что не придумывается специально: запах старых книг, школьные коридоры, калининградский дождь, разговоры людей, случайные находки и ощущение города, в котором прошлое иногда лежит совсем близко.
Клады в Калининграде действительно ищут.
Старые стены действительно умеют хранить тайны.
А письма, спрятанные когда-то между страницами, иногда находят тех, кому они уже не были адресованы.
Так что кто знает.
Может быть, где-то и сейчас стоит старая школа.
Может быть, в одной из её стен до сих пор лежит то, что кто-то решил спрятать «на века».
А может быть, главное сокровище в этой истории вовсе не золото.
Калининград, июнь 2026 года
Письмо в переплете
© Copyright: Александр Скидановский, 2026
Свидетельство о публикации №226061101670
Свидетельство о публикации №226061101670
Рецензии
