День первый. Капитан. III

Дэннер вскинул голову, услышав сирену, затем только сообразил, что это воет вдалеке дикая собака. Ветер доносил тоскливый голос животного, а разум, ещё даже не проснувшись, уже вовсю просчитывал, как хватать Сигрид, и куда при этом вместе с ней бежать. Нервы ни к чёрту. Собрав с лица волосы, Владимир сообразил, что ухитрился уснуть прямо за столом. В голове будто переливалось тяжело поллитра холодной плотной морской воды, а желудок подкатывал к горлу, оставляя во рту неприятный привкус соляной кислоты. Что ж, сотрясение оно и есть сотрясение, не привыкать.
Охотница открыла глаза, медленно жмурясь, ещё горел тусклый свет ночника, она слышала вой и поэтому проснулась. Приподнявшись на локте, Сигрид тихо зевнула и высунулась из своего тёплого спальника на печи, замечая внизу Дэннера. Он так и сидел за столом, а вовсе не лежал в постели, которую она для него приготовила. Ну, и к чему это упрямство? Мужчины...
— Ищейка воет. Не волнуйся так, — сказала Сигрид и слезла с печи. Тряхнула распушившимися волосами, что выбились из косы, и сонно поглядела на Дэннера. — Ложись спать, фелаги. Или мне лечь с тобой? — В этом предложении не было никакого подтекста, просто она подумала, что так, возможно, чужеземцу будет легче. Здесь ему всё незнакомо и тревожно. Сигрид отошла к кровати и села на неё, похлопав рядом по тёплому одеялу из шкур, набитому пухом. — Ложись, ты выглядишь плохо.
— Извини… — сконфуженно пробормотал Дэннер, явно не до конца ещё проснувшийся, и по стеночке-по стеночке переместился на кровать. — Я, кажется, вырубился за столом…
При сотрясении люди не очень-то отличают потерю сознания от сна, поскольку в этом состоянии они, в принципе, схожи. Скорее всего, Дэннер, правда, искренне считал, что заснул, от гипервентиляции с непривычки, или переутомления. Он машинально расшнуровал ботинки и забрался под одеяло, натянув его немного дрожащими руками. — Я тебя разбудил, да? Прости, я уже сплю. Честно, — очень убедительно прибавил он, на всякий случай, пряча нос под одеяло, как ребёнок, которого мама застукала посреди ночи за книжкой с фонариком. И как это в нём столь органично сочетались солидная взрослость и эти ребяческие повадки – загадка бытия.
Сигрид лишь улыбнулась, она вовсе не злилась на своего гостя, скорее беспокоилась о его здоровье. Всё же сотрясение – серьёзная травма. Когда Дэннер улёгся на кровать-полуторку, Сигрид погасила свет и легла рядом, накрывшись краем одеяла.
— Ничего. Доброй ночи. Всё будет хорошо, — тихо произнесла она, прежде чем закрыть глаза, обнимая колени и прижимаясь спиной к его груди. Было холодно.
— Угу, — сонно отозвался комиссар, опять проваливаясь в беспамятство.
Во сне Метида был совсем не Метидой, а мёртвой планетой, покинутой людьми ещё в доконфедеративные времена и большей частью представляющей выжженную пустыню, где всю погоду составлял убийственный зной да иссушающий ветер, равномерный, будто искусственный. Только Владимир знал, что пустота эта обманчива, что внизу, под  песчаными барханами, кипит жизнь. И что им тут не рады. А потому следовало не расслабляться, и каждое мгновение ожидать смертельного выстрела. Это утомляло, а где-то вдали неуловимо, на грани восприятия, шумел такой желанный океан...
Потом он опять проснулся, и понял, что это не волны, а всего лишь шум его собственной крови в ушах. Сигрид мирно спала, потрескивал огонь в очаге. Тогда и Дэннер позволил себе обратно заснуть, и на сей раз никаких кошмаров не увидел.

Образец номер восемь вздохнул протяжно, дрогнул чуткими ноздрями и печально поглядел на Октябрину из-под белёсой плёночки внутреннего века, шумно сопя и вздымая глиттерные, тускло-переливчатые бока.
— Прости, — тяжко вздохнула она следом и, бесстрашно подойдя к самым прутьям клетки, сползла по ним на пол, вытянув уставшие ноги. — Это так трудно, когда спать не дают. Я понимаю... — Мысли начали путаться, а голова её упала на холодную клетку. Сильван, покосившись, недовольно заворчал. По распластанной на полу фигуре  зверя пробежала рябь, как сквозь нагретый воздух, и очертания тела на мгновение поплыли, словно кто-то смывал рисунок на стекле мокрой тряпкой. Чешуйчатый конец длинного хвоста зазмеился по бетону, в конечном итоге, коснувшись голени Октябрины, отчего она подскочила.
— Ой!.. Смешной ты... Ну, правда, ну, не могу. Нельзя нам с тобой. Думаешь, это ты в клетке?.. Не-ет, дружок. Моя клетка побольше. И пострашнее твоей. Понимаешь?.. — Она, опять вздыхая, погладила гладкие с радужным отливом чешуйки и свернулась калачиком на голом бетонном полу, прямо запросто, не жалея лабораторный халат и устроив голову в излучине змеиного хвоста. Зверь, подумав, развернулся боком и накрыл её кожистым крылом как одеялом, просунув его в щель под дверью.
— Ты не девиантный, — хрипло пробормотала Октябрина, проваливаясь в сон, — это они тут все девиантные, в этом проклятом центре... а ты нормальный... Спи, Тиграша...

Хольгер тяжело закашлялся. Онкология уже который год одолевала его, но он всё ещё боролся. Профессор не собирался сдаваться и подыхать в этой звёздами забытой дыре. Когда приступ закончился, он поднялся из-за стола, заставленного кружками из-под кофе, заваленного кипой бумаг, и, покрутившись на стуле, хлопнул в ладоши, потом поправил очки, поднимая взгляд пронзительно-зелёных глаз на одного из лаборантов.
— Новый газ уже тестировали? — поинтересовался профессор, но парень отрицательно покачал головой, чем вызвал недовольство своего начальника. — Я ради чего здесь стараюсь? Специально выводил эту формулу столько времени. А ты даже не удосужился её проверить? Ясно, я сам всё сделаю. — Резко поднявшись, Хольгер пошатнулся, но, видя, как сотрудник подскочил к нему, недовольно оттолкнул юношу.
— Мне не нужна твоя жалость. Засунь её куда подальше, Карл. — Профессор надел защитный костюм и респиратор, после чего направился в подземную лабораторию, где стояли баллоны с различными химикатами.
В системе Ауреллии Леонарда знали как гениального, но совершенно поехавшего человека. Он покинул родную планету, потому что его объявили серийным убийцей, и вполне обоснованно.
В клетке сидела ищейка, которая при виде профессора принялась метаться и рычать.
— Для некоторых смерть это искупление, а для некоторых просто пустота, — с усмешкой произнёс Хольгер, запуская газ в клетку с животным. Ищейка тревожно завозилась, ноздри у неё чутко задёргались. Она завыла, всё громче, пронзительнее, надрывнее, пока из горла не хлынула кровь. Минута, пять, десять... всё. Время смерти 23:09.

— Доктор Винчестер, остановитесь.
Бывший пират, а теперь аж целый врач из самой Константы, в чьей компетенции лично Йозеф сильно сомневался, очень мягко выражаясь, послушно затормозил. Со своего ракурса Йозеф видел только его широкую спину в измятом лабораторном халате и растрёпанные светлые волосы.
— Будьте так любезны уделить мне минуту Вашего драгоценного времени.
— К Вашим услугам. — Абрахам, наконец, развернулся, вежливо улыбаясь. Несмотря на исключительно доброжелательный тон и эту улыбку, глаза врача – небольшие, умные, насторожённые – недобро сверкали за стёклами очков серой сталью. А может, то была просто игра света.
— Я по личному вопросу. Вас не затруднит осмотреть мою жену? Сегодня она не явилась в лабораторию, и я полагаю это поводом для беспокойства, зная, как она любит нашу работу.
Абрахам кивнул, чуть помедлив.
— Я зайду к ней сегодня. Если у Вас всё…
— Да.
— С Вашего позволения, — слегка поклонился доктор, подхватил штатив с анализами крови и был таков. Йозеф машинально поглядел ему вслед и вернулся в лабораторию.
— Образец номер три, — коротко обронил он, чётко печатая шаг по пути к холодильнику. Лаборантка – юная темноволосая девушка, похожая на робкую чёрненькую овечку, перекинула ему ключи через проход между столом и капсулами, и доктор Гребер поймал их в воздухе не глядя, гася звон ладонью. Сама лаборантка сняла перчатки и встала у двери, сложив на животе тонкие руки.
— Прошу за мной, доктор Гребер.
Они прошли коридор почти до конца, спустились на лифте на несколько этажей и оказались в подвале. Здесь путь в отделение от площадки лифтов преграждала надёжная стальная дверь с кодовым замком. Её Йозеф открыл пропускной картой и – окунулся в какофонию голосов. Звери в своих клетках рычали, лаяли, выли, мяукали, и всеми своими звериными силами отчаянно просились на волю. Йозеф проследовал к одной из клеток, игнорируя этот шум, и резко остановился.
— Ну, должен заметить, что я совершенно не удивлён.
В этой клетке сидел сильван, ухитрившийся протянуть длинный змеевидный хвост под решётку. В извивах хвоста, как в колыбели, умостилась молодая женщина с блокнотом в руках. Невзирая на стылый подвальный холод, она была одета в одно тонкое шерстяное платье под лабораторным хлопковым халатом и лёгкие сапожки, истрёпанные настолько, что подошвы у них протёрлись до сквозных дыр. Единственное, что могло бы служить обогревом – тугая, тяжёлая, почти с её шею толщиной, рыжевато-русая коса в пояс, роскошная, в контраст с невзрачными, почти детскими чертами бледного, нездорового лица, поплывшего от отёка. Красоту ему придавал взгляд умных серых глаз, живых и ясных, чуть раскосых. Эдакую почти драматическую, болезненную красоту. И сейчас эти глаза уставились на Йозефа, казалось, пронизывая его, как рентген. Женщина поднялась, с молодой гибкостью и королевским достоинством, оправила измятый халат и произнесла слегка осипшим, некогда серебряным голосом:
— Не удивлена, что ты не удивлён, что я работаю.
Йозеф удержался от едкого замечания и только махнул рукой подоспевшей лаборантке. Та без лишних слов раскрыла чемоданчик, который несла из лаборатории. Внутри, в мягком амортизаторе покоился механический шприц, старого образца – ещё стеклянный, со стальными, тусклыми деталями и объёмом примерно как жане, но всё же инъекционный. На большого пациента.
— Доктор Зингер. — Йозеф принял шприц и протянул жене на раскрытой ладони. — Прошу. Предоставляю эту честь Вам.
Женщина не шелохнулась. Она не отпускала его взгляда, и от этого сделалось немного не по себе.
— Формула ещё не готова.
— Так подготовим её. Пока с нас головы не сняли. Сегодня пришла радиограмма из центра.
Образец номер три жалобно заскулил, скребя когтистой лапой холодный шершавый бетон, и словно бы замерцал, пытаясь спрятаться от страшного шприца в руке Йозефа. Чувствовал. Доктор Зингер резко выдохнула – и вдруг отступила на шаг.
— Извини. Я не выспалась, и что-то неважно себя чувствую. Боюсь, рука дрогнет… — тут она вдруг зашлась совсем неподдельным, глубинным тяжёлым кашлем, сложившись пополам и обхватывая тонкой рукой талию, вторую вскинув в инстинктивном защитном жесте, судорожно нашаривая решётку, чтобы ухватиться. Справедливости ради, давно пора было бы переселить её из барака в жилой корпус, или, хотя бы, разрешить печку. Но на все запросы Йозефа приходили одни отписки. Он знал, что её нарочно держат в недопустимых условиях. Пристрелить не могут – решили задним числом устранить. Надо будет попросить Винчестера выбить ей флюораграмму.
— Как пожелаете. Я сам.
Сильван попятился, упёрся в стену, нелепо плюхнулся на зад и грозно оскалился. Но клетка была такой тесной, что он бы не смог ни отойти, ни хотя бы распрямиться в полный рост. Ох уж эти звери, скорее бы с ними закончить. Вонь, шум, экскременты, шерсть… или, в данном конкретном случае, чешуя. Радужные чешуйки посверкивали под ногами как новогоднее конфетти, зверь долго тёрся боками о стены и решётки в попытках выбраться. Теперь же, видимо, осознал, наконец, что решётку ему нипочём не сломать. И делал всё, что ему оставалось – рычал и скалился. Правда, с каждой секундой всё слабее.
— Ну, — Йозеф снял колпачок с иглы и примерился к хвосту, в самой мясистой его части, — покончим с этим.
Хвост дёрнулся. Игла легко вошла под чешуйку, как в масло, и поршень пришёл в движение.
— Йозеф, стой!
Голос неожиданно звонко разнёсся по гулкому бетонному коридору, а в следующее мгновение тонкая холодная рука выхватила шприц.
— Что ещё?!
Доктор Гребер уже совсем было собрался попросту скрутить жену, чтобы не мешала, но в этот момент сильван так шибанул хвостом, что выбил шприц из слабых женских пальцев. Колба разлетелась вдребезги, Йозеф полетел на пол, а сыворотка неумолимо впитывалась в бетон.
— С ума сошла?! — заорал он, перехватывая доктора Зингер за косу и дёргая, отчего она взвизгнула и невольно щёлкнула зубами, до крови прокусив губу. Но, вместо того, чтобы притихнуть, яростно рванулась, оставив в руке мужа несколько тонких волнистых янтарных прядей, и по инерции отлетела к стене.
— Ты наверняка позабыл оформить протокол, — совершенно спокойным, хоть и подрагивающим от боли голосом уведомила женщина.
Тело ищейки унесли, Леонард покинул лабораторию и, накинув пальто, вышел на улицу. Было уже поздно, однако следовало ещё проверить ситуацию с сильваном и сывороткой. И тут же ему доложили, что всё пошло крахом из-за того, что сыворотку разбили. Закатывая глаза, Хольгер нервно выругался себе под нос и быстрым шагом направился вперёд.
— Что тут происходит? Сыворотку извели, да? Ну как же непрофессионально, коллеги, — протянул профессор, сверля взглядом русоволосую женщину, а не мужчину рядом с ней. Он всегда считал, что семьям не место на заданиях. Мужья и жёны должны работать в разных местах, а эту ещё и преступницей считали. Заслуженно, между прочим. Никто ей тут особо не доверял. Но кадр был хороший. Поэтому и убить пока не могли, ждали... может от пневмонии помрёт. Но она всё цеплялась за жизнь. Однако Леонард со всеми был вежлив и никогда не оскорблял, хотя думать-то ему вежливость не мешала.
Давно бы руки на себя наложила, кабы не дети. В этом Хольгер был более чем уверен, а он хорошо разбирался в людях: такие дохнут, но не сдаются. Причём, чаще всего дохнут намеренно. А может, и нет. Может, её вела собственная цель.
— Профессор. — Женщина встала, переплетая заново косу, отчего янтарный шёлк рассыпался по хрупким плечам. — Я уже говорила, и оставила даже записку на колбе: состав должен стабилизироваться. И нельзя сразу колоть её сильвану, он и так непредсказуем…
— Да сколько ещё ты его стабилизировать собралась? — перебил Йозеф. — И так шесть часов прошло…
— Доктор Гребер, — сверкнула глазами его жена, — Вы, вроде как, учились на нейрохирурга, и специализировались в Мегаполисе на аугментациях головного мозга?.. И, в частности, на блокировке памяти?
Йозеф и бровью не повёл.
— Совершенно верно.
— И здесь – Вы по-прежнему отвечаете за нейронные связи и их модификации?
Крыть было положительно нечем.
— Верно, — с истинно арийским достоинством кивнул Гребер. Представление начинало становиться забавным. Парочка пикировалась исключительно на трудовом поприще, не унижаясь до примитивных семейных сцен. Вероятно, секрет в том, что это единственная причина их конфликтов, но всё равно весело.
— Вот и не лезьте не в свою компетенцию, — добила Зингер. Йозеф тонко улыбнулся.
— А Вы… простите… ах, да, Вы у нас – медицина экстренных состояний. И что же может поведать медицина экстренных состояний…
— Нейрохирургу? То, что Вам, уважаемая хирургия, неплохо было бы узнать, что ввиду чрезмерно повышенного влияния сыворотки на адренорецепторы, необходимо применить корректор, во избежание угрозы инсульта. И, чтобы сгладить слишком резкую фармакодинамику…
— Понял! — раздражённо прервал Гребер, видимо, сообразивший, что слишком поспешил. Но Хольгер знал, что бывший хирург не то, чтобы виноват. Радиограмму-то прочёл весь отдел, и недвусмысленные намёки в ней на сжатые сроки и заставили Гребера занервничать. Доктор Зингер перевела спокойный взгляд на профессора.
— Могу я поинтересоваться Вашим мнением?
Профессор молча наблюдал за этой словесной перепалкой, сложив руки на груди, и терпеливо ждал, когда они, наконец, закончат выяснение отношений. Да, у них были сжатые сроки, к сожалению, начальство сделает очередной выговор всем, за сегодняшнюю проблему, но в целом женщина была права, сыворотка должна была стать стабильной, шести часов могло быть недостаточно. Наука требует точности.
— Вы прекрасно знаете, доктор Зингер: от нас требуют результатов, и очень скоро. Могу дать время, но только до утра. Надеюсь, что это была не вся сыворотка. — Он кивнул на лужу, что расползлась и уже почти впиталась в пол. — Иначе объясняться с начальником будете сами, и ваш супруг. А теперь, расходитесь и оставьте животное. Кстати, — Хольгер вышел первым, сложив руки теперь за спиной, — я протестировал газ Е02, действует великолепно. Но я ещё поработаю немного над формулой. Так как десять минут агонии это... слишком быстро.
— Не вся, — кивнула Октябрина, перехватывая кончик косы шнурком. — Если, разумеется, доктору Греберу не придёт в голову ещё чего-нибудь схватить в обход инструкций.
Йозеф только распорядился убрать осколки шприца.
— Ну, — обернулся он к жене, — будешь опять ночевать в навозе?
— А тут теплее.
— Тебя накажут.
Доктор Зингер пожала плечами, отмахнувшись.
— А кто узнает?
— Уже трое. Как минимум. И, если профессор ещё промолчит, то Габи тебя непременно выдаст. Правда, Габи?
Лаборантка не ответила и на всякий случай втянула голову в плечи. Йозеф только вздохнул.
Октябрина признала логику и сумрачно последовала за остальными к лифту.
— Я должен принести извинения, коллеги, — внезапно сказал Йозеф, когда кабина тронулась. — Я поспешил.