Иванушка

Иванушка

В Нижних Болотах, где избы по-старинному в два ряда выстроились — лицом к тракту, а задами к хмурому лесу, — коротал свой век Иванушка. Не из справных мужиков был, не из тех, у кого амбары от жита ломятся, а так — серединка на половинку, перебивался с хлеба на квас. Жил себе тихо, по заведённому  обычаю, да вдруг в один день будто бес в него вселился, замутил спокойную душу.

Собрал он мир у колодца, выкатился на середину круга, руки в боки:
— Чего закисли тут, в захудалости этой? Век свой в навозе да в мелких хлопотах избываете, ровно мыши в пустом амбаре! А я вот на Север подамся — деньгу зашибу, силу свою покажу! Там, бают, за одну зиму столько наберёшь, что до гробовой доски хватит. Дворец срублю — белокаменный! Да такой, что сам царь в гости напросится, позавидует нашему брату!

Замерли бабы с коромыслами, мужики цигарки из ртов вынули. В глазах у каждого надежда затеплилась, будто лучина в сумерках.
— И нас, — кричат, — в долю возьмёшь? Переедем в твои хоромы, будем в достатке доживать, детей по-новому растить, не как деды наши в лаптях по грязи шлёпали!
— Всех возьму! — машет рукой Иванушка. — Каждому по светлой горнице, каждому по наливному яблочку под окном!

Всполошилась деревня. Хоть один, думают, в люди выбьется, в богатство шагнёт, а там и мы за его подолом в новую жизнь вытянемся. Стали сборы править. Бабы шанег напекли — с капустой, с грибами, с брусникой лесной, да всё шептали: «Чтоб в пути не изголодался, чтоб на стуже не закоченел, чтоб удача в затылок дышала». Старухи повойники праздничные из сундуков достали, ладанки крепили, чтоб благословить парня на подвиг. Мужики бочонок браги выкатили — на посошок, чтоб путь был гладким, чтоб сердце в груди не ёкало.

В день отъезда вся деревня на ноги встала. Набили котомку харчами, шапку меховую всунули,  рукавицы суконные, краюху хлеба с солью — всё, чем деревня богата, отдали. Повезли Иванушку на станцию на старом тракторишке, с песнями да горькими напутствиями. А Иванушка вдруг замялся, голову в плечи втянул.
— Постойте, — говорит, — кепку в избе оставил! Ту самую, с козырьком. Без неё, мол, пути не будет, удача отвернётся.
Сбегали, принесли.
— Ну, теперь-то трогаем?
— Да погодите, — опять Иванушка, — носки шерстяные забыл. Без них ноги враз прихватит, хворь вцепится.
Опять заминка. Принесли носки.
— Теперь уж всё?
— Да… да… — мямлит Иванушка, а сам глаза в землю прячет.

Видят мужики — неладное творится. Нету в нём того огня, что вчера у колодца полыхал.
— Передумал, что ль, парень? — выкрикнул кто-то из толпы.
— Какое передумал! — вскинулся Иванушка. — Моё слово — кремень! Просто думаю, не забыл ли чего… Может, ещё краюху в запас прихватить?
— Да будет тебе, Ванюша, — махнула рукой Марфа-старожилка. — И так всего вдоволь, едва поднимешь! Да и грех лишнее тянуть, удачу спугнёшь. Ступай с Богом.

Поезд взревел, обдал паром. Мужики под локти подхватили Иванушку, к вагону подвели. Бабы крестятся, шепчут: «Спаси и сохрани». Старуха Марфа платок ему на плечи накинула:
— Благословляю, Ванюша. Возвращайся с богатством, да не забывай родных. Да помни: не в золоте счастье, а в душе спокойной.
Он кивнул, влез в вагон. Дверь закрылась. Поезд тронулся.

Стоят люди на перроне, машут, улыбаются сквозь слёзы. Мечтают уже, как переедут к Иванушке, как дети их в городе учиться будут, как жизнь новая начнётся. Кто-то уже прикидывает, какую горницу у Иванушки попросит, кто — какой огород для картохи разведёт рядом с его дворцом.

А Иванушка, едва поезд отошёл от станции и набрал ход, затаился у задней двери. Дождался, пока состав замедлился у крутого поворота возле старой мельницы — там, где рельсы идут в гору и машинист всегда сбрасывает скорость. Тихонько приоткрыл дверь, перекрестился трижды — «Господи, прости за грех мой, не по злобе, а по слабости» — и спрыгнул на насыпь.

Упал, охал, отряхивал пыль с полушубка, но в душе полегчало, словно камень с плеч свалился. Постоял, поглядел вслед уходящему поезду, вздохнул с облегчением и побрёл тропой вдоль железной дороги — обратно в Нижние Болота. Шёл околицами, чтобы никто не приметил, да через лес, чтобы раньше времени не наткнуться на кого из своих.

В деревне тем временем веселье не утихало. Вернувшись с вокзала, мужики выкатили ещё бочонок браги — «за удачу Ванюшину». Бабы накрывали столы, пели песни про дальнюю дорогу и счастливое возвращение. Старухи вслух гадали, когда же Иванушка пришлёт весточку, а может, и телегу за ними снарядит.
— К зиме, к зиме, — кивала Марфа, —  Рождество уж в палатах его и отпразднуем!

Никто и не подозревал, что в этот самый час Иванушка, никем не замеченный, пробрался огородами к своей избе, сел на завалинку. Смотрел, как над крышами поднимается дым — синий, ровный, родной, как солнце клонится к закату, окрашивая облака в малиновый цвет, и думал: «И чего я туда рвался? Тут мой дом, тут люди, что меня знают… А дворец — оно, может, и красиво, да не по мне. Тут душа на месте, а там бы она, поди, скулила, как щенок брошенный».

По вечерам он выходил на улицу, слушал, как бабы перебирают его будущее богатство, как мужики хвастаются, что «нашего Ванюшу знают теперь на всём Севере».
Спрашивали друг у друга:
— Ну что, нет ли весточки от Иванушки?
— Пока нет. Путь дальний, связь плохая. Подождём. Да и не к спеху оно — главное, чтоб жив был да здоров.

А Иванушка усы приклеил да бороду, чтоб его не узнали да на вокзал снова не увезли. Так и живёт тенью в родном дому. И все ждут его. Верят: вернётся и заберёт всех из этой глухомани.