Курлык

 Март в Южной Группе Войск, рассквартированной в Венгрии, в тот год выдался особенно жарким. Именно поэтому командование сочло необходимым разрешить личному составу всех частей и отдельных подразделений досрочно заменить зимнюю форму одежды на летнюю. Кроме всего прочего, всвязи с рано наступившим теплом, были пересмотрены графики начала учебного года в войсках и распланированные прежде на лето строевые смотры, проверки подразделений, инспекции скадов и инвентаризации тех-парков.
  Военный гарнизон о котором пойдёт речь находился в том районе, где раннее, весеннее тепло никогда не задерживалось с приходом, и в марте, или уже в начале апреля, жара заставляла весь личный состав работать и отдыхать поближе к местам припрятанным в тень. Офицеры и прапорщики на утреннем построении были в наглаженных рубашках с короткими рукавами, а солдаты и сержанты переодеты в летнюю с отливом форму. Весь гарнизон состоял из двух частей, или что бы было понятнее, двух отдельных батальонов — медико-санитарного и  автомобильного. Однако общий плац редко собирал вместе эти две части, оттого что в отличие от автобатовцев, офицеры-медики по своему обыкновению всегда были заняты в госпитале, каждый в своём отделении с пациентами. Положение менялось только на время общего смотра или неожиданных проверок инспекторами из Группы, что было довольно  редко, или дивизии, которой они и подчинялись согласно структуре.
  К этому понедельнику оба батальона готовились целый месяц. Смотр подобный предстоящему был не совсем традиционным, оттого что проверке подвергалось не только состояние формы личного состатва, но и технический парк машин, находящихся в эксплуатации и на консервации, помещения казарм, батальонные склады и даже полигон, находящийся в десяти километрах от гарнизона. Инспекция приезжала немалая и от её доклада наверх зависело многое и для офицеров, и для солдат. Поощрениями могли быть очередные и даже внеочередные звания, и отпуска на родину. А в госпиталь в свою очередь, то есть в мед-санбат, приезжала большая комиссия из Министерства Обороны. Нужно заметить, что внутри гарнизона мест для размещения столь многочисленного десанта просто не было и все эти инспекции и комиссии обычно располагались в дивизионной гостинице, предназначенной для командировочных и прочих приезжих. Дивизонный или прикреплённый за такими командировочными транспорт привозил их в гарнизон только на время смотров и проверок, а затем увозил обратно в гостиницу при штабе дивизии.
  Плац на котором в этот день был выстроен весь состав обеих частей был вычищен, выдраен и вымыт как полы в казарме. Все места для построения рот и взводов были идеально, под шпагат, отмечены белой краской, как и те прямые линии, между которыми должен будет торжественным маршем пройти личный состав гарнизона с «равнением» на трибуну, на  которую пригласят прибывающих высокопоставленных чинов. Однако автобус с инспекцией и комиссией немного запаздывал и офицеры подразделений, одетые в парадную форму и белые  перчатки, в последний раз перед смотром проверяли у подчинённых наличие расчёсок, платков и личных документов, необходимых для предъявления проверяющим.
  Солдатская столовая, вместе с поварами и дежурившим нарядом в полном составе, тоже готовилась к приезду проверяющих. И весь наряд, и приданная к нему группа болящих, освобождённых от смотра, интенсивно наводили порядок как в помещении для приёма пищи, так и на прилегающей за его стенами территории. Нужно отметить, что возле столовой постоянно крутилась свора из четырёх-пяти собак, не весть откуда взявшихся и неизвестно когда прибившихся к пищеблоку. Солдаты из наряда, да и просто из подразделений, все время подкармливали их и даже знали каждую шавку по имени. Нескольким из них военнослужащие сами дали клички. Белую, среднего размера псину с чёрным ухом назвали Бим, а хромоногий вечно замызганный кобель странной породы получил кличку Курлык. Очевидно кто-то из солдат вспомнил сказку про медведя с костылём, который пел "скырлы, скылды на липовой ноге". Однако последний, несмотря на его неказистый вид, был известен всему гарнизону как умный, приветливый и игривый пёс. Чаще всего эти четвероногие крутились возле столовой и их редко видели возле казарм или в других местах гарнизона. А если и приходилось кому то из своры отбежать от пункта кормёшки, то уж очень ненадолго.
  В открытые ворота КПП медленно въехали автобус и несколько УАЗов из автопарка дивизии. Дежурный по части доложил полковнику Выскубову, командиру автомобильного батальона, которому и предстояло провести смотр, что комиссия и инспекция уже в гарнизоне. Высокий и упитанный полковник, в огромной фуражке «аэродром», как именовали новомодный головной убор с высокой тульей в войсках, был бывшим десантником и отличался крутым нравом и необычайной строгостью к подчинённым. Парадная форма на его грузном теле сидела идеально, что придавало ему ещё большей значимости в глазах всего личного состава обоих батальонов. Его коллега из медсанбата полковник Кодрик не был строевым офицером, а получил звание согласно профессиональным навыкам, он был хирургом. К тому же плац на котором и проходили все смотры и построения относился к территории автомобильного батальона. Исходя из этого командовать двумя воинскими частями во время проверок и смотров было поручено именно комбату Выскубову.
  Согласно Строевому Уставу все смотры предворяло торжественное прохождение личного состава перед трибуной с проверяющими. После общения с прибывшими командир автобата вышел и встал перед подразделениями.
   - Командуйте полковник, - отдал разрешение председатель комиссии, в звании генерал майора, стоявший вместе со всеми приезжими на трибуне.
   - Гарнизо-о-он!..., протяжно скомандовал полковник Выскубов, вытянувшись по стойке смирно как и полагалось согласно Уставу, быстро приводя в чувство выстроившихся на плацу. 
  В это же время из под трибуны вылез и встал рядом с комбатом, отряхиваясь от прилипшей к его шерсти травы, шелудивый пёс Курлык. Очевидно приняв происходящее за какую-то весёлую, всеобщую игру, собака радостно и протяжно взвыла имитируя строевую команду полковника.               
  - Ва-у-у-у-у!...
И гарнизон вытянувшийся в струнку, и находящиеся на трибуне гости притихли.      
  - Пшёл! - цыкнул на пса комбат и продолжил командовать смотром, - Равняя-я-яйсь! - зычный голос командира автобата можно было услышать далеко за пределами запоненного взводами плаца.
  - Ва-у-у—у! - протяжно и не менее громко продублировал полковника виляя от возбуждения хвостом игривый пёс.
  По трибуне прошёл шепоток и кто-то даже хихикнул. Личный состав замер, а командиры рот и взводов округлили глаза и замерли в ожидании чего-то ужасного.
  - Пшёл вон, я сказал!..., - прорычал побагровевший Выскубов и громогласно выдал, - Сми-и-ирно-о-о!...
  Шавка отреагировала мгновенно — Га-ав!...
  Присутствовавшие и на трибуне, и на плацу еле сдерживали смех. Вышедший из себя начальник гарнизона попытался было пнуть шавку ногой, обронив при этом свой «аэродром», но Курлык мгновенно спрятался обратно под трибуну и выглядывал оттуда с виноватой, но довольной мордой. Смотр прошёл в необычном наряжении и по его окончанию на властные очи комбата были вызваны старшина роты прапорщик Меркушин, подразделение которого и отвечало за порядок на плацу и начальник солдатской столовой прапорщик Банин, где базировалась свора прибившихся собак. Приказ был короток и резок — всю свору немедленно завезти как можно подальше от гарнизона и запретить солдатам их подкармливать под страхом гауптвахты.   
  Собак действительно в этот же день переловили и на дежурной машине завезли за двадцать километров от гарнизона, но увы, буквально на следующий день и Курлык, и Бим, и иже сними, остальные их четырёхлапые сородичи, опять лежали в ожидании подачки у дверей солдатской столовой.
  Через сутки, на утреннем построении, доведённый до ручки комбат приказал дежурному по части вторично переловить всех имеющихся на территории гарнизона собак и расстрелять их на приданном автобату полигоне. Так бы оно и произошло, если бы не сердобольные мадьярские служащие работавшие в гарнизоне, и разобравшие всех шавок по своим домам.