Времянка

Моя мама с сестрёнкой и их родители лежали на полу под одеялом в холодной комнате. Было сказочно красиво. Над головами мерцали яркие звёзды, а крупные пушистые снежинки медленно кружились в темноте и ложились на лица, тая от тёплого дыхания.

Зима пришла неожиданно рано. Поэтому Времянка встретила первый снег без крыши.
Проснувшись утром, мамина мама оделась и решила попить воды. Взяла железную кружку и разбила тонкий лёд, образовавшийся в ведре за ночь. Согрела на плитке воду и напоила девочек.

Тут проснулся мамин отец. Он быстро оделся и ушёл. Через несколько часов вернулся вместе с соседскими мужчинами и инструментами. Работа закипела. За один день они сделали потолок и накрыли крышу толем.

Так была построена Времянка.
Несколькими месяцами ранее семья приехала в Киргизскую ССР из Сибири. Здесь было тепло, многообещающе, а главное — давали землю.
Место оказалось болотистым. В небольших озерцах рос камыш, по вечерам квакали лягушки. Соседи на улице тоже получили участки, поэтому она была засыпана песком, глиной и камнями.

Мама с сестрёнкой любили играть в песке, выкладывать фигурки, рыть подземные ходы, лепить башни и дворцы. Но некоторые дети предпочитали глину и создавали свои первые скульптуры.

Тогда нередко можно было услышать:
— Иди сюда, окаянный! Ты опять в глине возишься?
— Ещё раз тебя там увижу — тебе несдобровать!
Поэтому любители глины уходили на другую улицу за угол, приносили с собой вёдерки воды и продолжали лепить свои маленькие шедевры.

Как-то раз пришёл сосед.
— Валентин, щебёнка не пропадала?
— Пропадала. А что?
— Вчера привёз полный самосвал, а утром половины нет. Всю ночь не спал, вора караулил. А к забору никто и не подходил.
— Странно. У меня то же самое.
Мимо проходила женщина-геолог из Института земледелия. Услышав разговор, она остановилась и улыбнулась:
— Не украли. Почва здесь болотистая. Камни и щебёнка под землю уходят. По улице пройдитесь — у всех кучи меньше стали.
— Вот оно что...
Сосед облегчённо вздохнул:
— А мы уж на людей плохо подумали.

Времянка снаружи была отделана. Она превратилась в маленький уютный домик. Для временного жилья выглядела вполне добротно.
Никто тогда не думал, что жить в ней придётся ещё долгие годы.
Потом мамин отец занялся внутренней отделкой. Выложил кирпичную печку, отштукатурил и побелил стены. А мамина мама повесила на маленькие окошки белые ажурные занавески.

Я не помнила дедушку и бабушку. Не довелось мне побыть их любимой внучкой. Зато я хорошо знала папу и была обожаемой дочкой. Поэтому всё, что я рассказала, — со слов мамы.

Моя история с Времянкой была другой.
Мы жили в ней втроём: мама, папа и я.
Выложенная дедом печка всё так же была в центре внимания.
Стоило войти во Времянку, как тебя окутывало теплом, словно кто-то набрасывал на плечи шаль.
Она стояла посередине комнаты, и её жар согревал каждый уголок.
Печка была границей между двумя половинами комнаты.
С одной стороны стояла моя кровать, с другой — родительская.

Отец топил её жарко. От печки пахло нагретым кирпичом, сухими дровами и чем-то неуловимо домашним. В отблесках огня на потолке проступали круги чугунных конфорок. Иногда отец снимал несколько колец, ставил чайник или готовил еду. Из-за этого все кастрюли и чайник были закопчёнными.

Я любила подложить под голову подушку, лежать на кровати, закинув ногу на ногу, и смотреть на печку. Отец подкидывал уголь, а я словно заворожённая наблюдала за меняющимися языками пламени.

Огонь притягивал взгляд, и мысли не задерживались. Они текли свободно, рождая удивительные истории и яркие детские фантазии.
По вечерам отец нарезал картошку кружочками и выкладывал её на горячую поверхность печки. Картошка становилась мягкой и румяной. Комнату наполнял запах печёного картофеля, от которого невозможно было удержаться.
Отец улыбался, клал мне на тарелочку ломтики картошки, слегка присоленные и невероятно вкусные, и мы вместе ужинали, сидя на кровати.
А печка словно радовалась вместе с нами. Она тихо потрескивала, стреляла искрами и довольно пыхтела.

За печкой жили ещё одни обитатели Времянки — сверчки. Днём они молчали, а ночью громко стрекотали, чувствуя тепло и зная, что вся семья собралась вместе.

Уют и комфорт в нашем доме создавал папа. Он любил заниматься домашним хозяйством, убирал, мыл посуду и никогда не делил работу на женскую и мужскую.
А ещё он любил готовить. Особенно вкусно у него получались пирожки, блины и борщ. Ела я плохо, но эти блюда не могли оставить меня равнодушной. Поэтому отец готовил их часто, а мама сажала меня рядом с ним. Он ел с таким удовольствием, что, глядя на него, у меня самой появлялся аппетит.

Отец никогда не заставлял меня есть через силу. Не уговаривал и не пытался кормить с ложки. Всё, что от него требовалось, — сидеть рядом, спокойно кушать и время от времени поглядывать в мою сторону.

А ещё я очень любила пельмени со сметаной. По выходным отец замешивал тесто, а я сидела рядом и наблюдала, как он лепит пельмени и выкладывает их на посыпанную мукой дощечку. Потом варил их с ароматной лаврушкой. За столом я честно выковыривала из них мясо, съедала тесто, а кусочки фарша аккуратно складывала ему обратно в тарелку. Он не делал мне замечаний, зачерпывал съёжившийся фарш ложкой, всё доедал, и мы оба оставались довольны.

Однажды отец принёс длинные лампы. Я таких ещё не видела. Знала только про лампочку-грушу под потолком, которую почему-то нельзя было скушать. А тут — длинные стеклянные трубочки. Целый день он возился с проводами, а к вечеру над каждым окном появились лампы дневного света. Они едва заметно мерцали и тихонько жужжали.

Как же красиво выглядела Времянка по вечерам! Если смотреть на неё с улицы, она словно светилась изнутри. У соседей в окнах горели обычные жёлтые лампочки, а наши окна отливали мягким голубоватым светом, который удивительно красиво сочетался с белыми ажурными занавесками, вышитыми бабушкой.

Иногда прохожие замедляли шаг и с любопытством заглядывали во двор. Но большая, лохматая и очень серьёзная собака по имени Граф считала двор своей территорией и никого близко не подпускала. Она почти никогда не лаяла. Просто поднималась, медленно шла навстречу, гремя тяжёлой цепью. Этого обычно хватало. Любопытствующие тут же вспоминали о срочных делах и быстро уходили. Поэтому любоваться Времянкой можно было только через забор.

Все девочки играли в дочки-матери. А мы с отцом играли в маму и дедушку. Была у меня кукла — рыжая, конопатая и кучерявая. Звали её Маринкой. Отцу с такой внучкой приходилось нелегко. Она постоянно плакала, её нужно было пеленать, переодевать, успокаивать, укладывать спать и петь колыбельные. Но со своей дедовской долей он справлялся превосходно.

А ещё у меня был собственный дом.
Круглый дубовый стол, накрытый длинной скатертью с кисточками по краям.
Под этим столом проходила целая жизнь.
Там оживали сказки. Жили феи. Во дворце устраивались пышные балы. Над цветочными полянами летали разноцветные бабочки. Там случались чудеса.

Отец знал об этом месте.
Иногда он приподнимал край скатерти и спрашивал:
— Во что играешь?
Я подробно рассказывала ему обо всём, что происходило в моём маленьком мире.
Он внимательно слушал и обязательно интересовался:
— А злодеи не появлялись?
— Нет, — отвечала я. — Здесь для них слишком мало места.
Отец улыбался и возвращался к своим делам.
Наверное, он мне верил.

Как-то к нам прибился рыжий кот. Назвали его Муриком.
Ну и проныра же он был.
Каждую весну у соседей пропадали то цыплята, то крольчата, то утята. Только и слышно было через огороды:
— Чей это рыжий кот?
— Поймаю — убью!

Но не тут-то было. В голые руки Мурик не давался. Был хитрым, осторожным и всегда успевал исчезнуть раньше, чем кто-нибудь мог до него дотянуться.
Мама недолюбливала его за вечную грязь и драный вид. По весне этот кошачий Казанова сутками пропадал неизвестно где, оставляя нас в тревоге и неопределённости. Потом возвращался. Отъедался. Зализывал раны. Отсыпался пару дней и снова исчезал по своим важным кошачьим делам.

Мама не разрешала брать его на кровать.
А мы с отцом тайком прятали его под одеялом.
Мурик прекрасно понимал, что если его обнаружат, то сразу выставят за дверь, поэтому лежал тихо-тихо и даже не шевелился.
Во Времянке он драл покрывало, таскал на себе блох, иногда ловил мышей и гонялся за мухами.

Но, как и все мы, держался ближе к печке.
Он облюбовал старый табурет, на который отец положил небольшую подушечку. Времянка его любила. С его появлением в доме всегда становилось немного светлее.

Однажды я сидела на корточках в огороде и рассматривала муравейник. Отец копал свёклу, мама срывала и жевала щавель.
Вдруг смотрим — идёт наш красавец тяжёлой походкой.
В зубах за загривок тащит маленького рыжего котёнка.
Тот поджал лапки и хвостик и лишь слегка задевал пушистым тельцем землю.
Мурику было тяжело, но он крепко держал малыша и упрямо перепрыгивал через все препятствия.
Мама ахнула:
— Вот тебе на... Казанова, в тебе что ли отцовские чувства проснулись? А кошка-то где?
Мурик подошёл ко мне, осторожно положил котёнка на землю и тут же убежал.
Через несколько минут вернулся со вторым.
Потом принёс третьего.

Отец стоял и улыбался.
Мама смотрела на происходящее с явным недоумением.
А я гладила рыжих малышей.
И вдруг заметила в глазах взрослых что-то новое.
Уважение.
Мама открыла дверь и сказала:
— Ну что, заноси их в комнату, папаша. Сам приблуда, ещё и этих притащил.
Потом махнула рукой:
— Пошли, молока вам налью.
Так в нашей семье стало на несколько рыжих хвостов больше.

Времянка потихоньку старела.
Массивная дверь оставалась самой крепкой её частью. Она уверенно сидела на петлях и в сравнении со всем остальным выглядела отлично.
Но когда дверь захлопывалась, вся комната вздрагивала, словно где-то поблизости произошло маленькое землетрясение.
Отец видел, что Времянка дряхлеет. Он её подкрашивал, подправлял, усиливал, но она всё равно неумолимо перекашивалась набок.

С отцом было весело.
Однажды он научил меня играть в карты.
Мы садились напротив друг друга прямо на пол, выкрашенный коричневой краской. Доски были хорошо отшлифованы и такие гладкие, что по ним приятно было водить ладонью.

Отец тщательно тасовал колоду, потом раздавал карты.
В картах мне всегда везло.
Правила были простые: карты с картинками били карты без картинок.
Мне почему-то постоянно доставались короли, дамы и валеты, а отца удача словно обходила стороной. Я легко отбивала все его карты и неизменно выигрывала.
Потом мы начинали заново.

Иногда отец, прищурившись, спрашивал:
— А ты случайно не мошенничаешь?
Я не знала значения этого слова, но точно знала, что ничего с картами не делала.
Поэтому смотрела на него большими честными глазами и отвечала:
— Нет.
Отец улыбался, качал головой и снова начинал раздачу.
После каждой игры он говорил:
— Вот видишь, какая ты у меня везучая.
И я ему верила.

Только много лет спустя поняла, что везло мне не в карты.
Мне просто очень повезло с отцом.

В доме было радио.
Оно играло постоянно и, казалось, совсем не уставало.
Даже проснувшись среди ночи, можно было услышать песни конца семидесятых.
Радио говорило и пело, иногда я прислушивалась к нему, но чаще оно звучало фоном, словно проживало свою жизнь незаметно в обнимку с нашей.

Но однажды оно сломалось.
И наступила настораживающая тишина.
Словно кто-то из домочадцев куда-то ушёл.
Отец разобрал радио, внимательно осмотрел его, вытащил какую-то деталь и нахмурился.

Потом одел меня, причесал, взял за руку, и мы отправились искать замену.
На удивление, нашли её быстро — в магазине «Радиодетали».
Вернувшись во Времянку, отец снова принялся за работу. Немного покопался внутри, что-то припаял, покрутил ручку настройки, поправил антенну и замер, прислушиваясь.
В ответ сквозь потрескивание донеслось:
— Говорит Радио Свобода...
Отец убавил звук, почти прижался ухом к динамику и о чём-то задумался.
Я смотрела на него и ничего не понимала.
Странные всё-таки эти взрослые.
Ничего не поняв, я ушла играть с котятами.

А ещё из техники у нас был чёрно-белый телевизор.
По вечерам перед сном я смотрела «Спокойной ночи, малыши», а раз в неделю — «В гостях у сказки».
Телевизор я не любила.
Он всё время ловил какие-то помехи, громко шипел и порой вдруг срывался в тёмный экран.
Тогда отец лез на крышу поправлять антенну.
А я — вместе с ним.

Иногда мы устраивались прямо на крыше Времянки.
Отец выкапывал молодую картошку, варил её в мундирах, щедро добавлял сливочное масло и подсаливал.
Мы сидели рядом и ели.
Себе он наливал крепкий чай в кружку, а мне — чуть жёлтый чай в маленький стаканчик с горделивым петушком в красных сапожках.
Обязательно с тремя кусочками сахара.
Мы смотрели сверху на соседские огороды, цветы, плодовые деревья и молчали.
Где-то на соседском абрикосе пел соловей.
Он то замолкал на несколько секунд, то снова рассыпался звонкими трелями.
Мы его не видели, только слышали.
В такие минуты казалось, что лучше этого ничего в мире быть не может.

Вдруг отец сказал:
— Юль, Времянка совсем состарилась. Надо дом строить.
Потом немного помолчал и добавил:
— Будем жить в светлом доме. С большими окнами. С новой мебелью. У тебя будет своя комната.
Я обрадовалась.

Ведь тогда я ещё не знала, что в этом доме, мы с ним жить не будем.
Перед Времянкой отец построил две комнаты. Они и вправду были светлыми, с большими окнами, как он когда-то мечтал.

Потом пришло время сносить Времянку, чтобы достроить ещё три комнаты.
Когда отец снял толь и разобрал потолок, оказалось, что между досками, где когда-то лежали камни, давно была пустота. Камни вместе с фундаментом постепенно ушли под землю. Времянка держалась только на старых досках.

Было грустно.
Хотелось плакать.
Отец подбадривал меня и говорил, что мы скоро достроим дом.
Когда он поднял половицы, под ними обнаружилась старая бронзовая икона, слегка тронутая зеленью времени.
Позже я узнала, что она датируется девятнадцатым веком.
Мама сказала, что никогда её раньше не видела.
Ни дед с бабушкой, ни мои родители не были верующими людьми.
Но икона была настоящей.

И тогда я поняла одну вещь.
Почему нам всегда было так тепло и хорошо.
Дело было не в печке.

Отец не успел достроить дом.
Перед уходом он сказал мне — маленькой девочке, которая тогда ещё даже не думала о замужестве:
— Я уверен, мой зять его достроит.
Так и случилось.
Мой муж достроил этот дом через многие годы.
Только ни я, ни отец не прожили в нём ни одного дня.
Сейчас там живёт мама.
А от Времянки остались дубовый стол, старая икона и память о времени, когда мы были вместе.