Алтайская рассказка

Давно это было, или недавно и было ли вовсе, ручаться не берусь, но старики сказывали, как заправду, а не верить им повода не нахожу. Дак вот, было это, когда по берегам реки Катунь, что на Алтае, стояли большие деревни. В те времена еще Барнаул строился, а до Бийска было добираться не то, что ныне. Еще сказывают, что дичи в лесах окрестных водилась не меньше, чем сосен, а медведей было столько, что встречались чаще сегодняшних коршунов в небе над Барнаулом.
Любили, говаривают, и тогда местные мужики баб, но не как ныне, а все больше худощавых, да изящных, а вот фигуристые и крупные вовсе были, вроде как, не в почете. Часто такие бабы в девках оставались и так и проживали в отчих домах, да за стариками, да племянниками присматривали и заботу всякую чинили. Просчет это был какой, или привычка, ведать не ведаю, но сказываю, как сам слышал. 
Жизнь крестьянская и тогда непростая была, а многие дворы, не чита нынешним, жили рыбным промыслом, охотой да собирательством, благо реки были хоть ретивые, но рыбой богатые, леса были бескрайние, а зверя, шишки да ягоды в них завсегда имелось в избытке. Поэтому часто ходили мужики, то ватагой, то поодиночке на разный промысел. Промысел, как водится, был тот не по одному дню, а, стало быть, бабы их дома, на хозяйстве оставались за скотиной ходить, полем заниматься, припасы делать, рукоделить кто во что дюж, да за малыми, у кого уже были, присматривать.
Все бы ничего, но прознали как-то медведи, что мужики вон из дома. Может и видели сами, что в лес уходят, а может и случайно так сталось. Но, как бы то ни было, а повадились медведи с того в деревни шастать, да баб по ночам таскать. Бывало ночью, когда и бабы, и скотина всякая на дворе уже четвёртый, самый что ни на есть крепкий сон видят, медведь окно в избе выставит, да залезет в дом. Окно ведь, не чита нынешним, были небольшие, чтобы тепло сберечь и убытку большого тем в зимние стужи не делать. В доме то, в ночи, понятно, темно и, казалось бы не сразу и разберешься, но ведь зверь и ночью видит, почитай, не хуже, чем днем: оттого быстро, бабу с печи хвать и в окно ее тащит. Баба пока проснется, пока поймет, а медведь ее уже в лес утащил и там заломал.
Мужик понятно дело радостный, с доброй добычей, возвращается в дом, а дом-то, как ни на есть, пустой. И ну тогда горевать, тосковать, да горюшко свое заливать. Так много, говорят старики, дворов по деревням сгинуло, да и вовсе бы деревни сошли на нет, кабы один холостой, на ту пору мужик, как звали уж, никто не помнит, а другие вспоминают, что им деды дедов говорили, мол Макаром, что из Сросток, величали заметил и с того смекнул, что не всех баб медведь-то тащит.
От медведя что взять-то, зверь он и есть, лезет в избу без разбору. Только как доберется уж до бабы, хватает, да в окошко тащит: с худой-то бабой что возьмешь – она в окно в самый раз пролезает и препятствий в том медведю никаких не чинит. Совсем другое дело бабы фигуристые. Они-то ведь в окно, почитай из-за форм своих, все больше книзу раздающихся, никак не пролазят, застревают. А медведь-то прост, сильной мороки не любит, подергает так и эдак, раз-другой, но не тащится баба и все тут... Тогда он, хоть и осерчает, конечно, но бросает ту бабу, да ни с чем уходит, или, если до рассвета еще с часа два имеется в запасе, то в хлев наведается, да телку, али козу запортит и сгинет в чаще.
А хуже того было медведю, что как растормошит он такую бабу, пока пытается в окошко-то еще протащить, а она уже и проснется, да как начнет, бывало, причитать, что тут не только скотина в хлеву проснется, а с добрую половину деревни поднимается. Вот тогда медведю то и не поздоровится. И, если сбежать не успеет, то такого медведя на шкуру пускали, да племени из мяса его лепили.
Вот мужик такой бабы возвращается с промысла, а жена дома и хозяйство в порядке, все ладно да складно. Оттого, знать, такие дворы и детишками пополняться стали чаще, да и разное добро у них водится стало, а не только пельмени и шкуры медвежьи в избытке.
 Про то полезное наблюдение Макара прослышали, как водится, вскоре все мужики и окрестные деревни, да села. Вот с тех самых пор, в девках бабы, что фигуристы все больше к низу, уже, почитай, никогда и не засиживались.
Потом уж, конечно, времена меняться стали, города отстроились, расти начали, дороги расширились, да приумножились, и зверь все дальше в леса уходить стал, а медведь-то и вовсе на убыль пошел. В деревни, стало быть, оттого, они захаживали все реже и реже. Старики говорили, мол медведей все меньше, а бурых шуб на бабах все больше.
Как города расстраиваться больше стали, то многие в них подались в работники наниматься, из деревень поуезжали. А город-то что, в нем и дома больше и окна в них не чита деревенским… В такие окна и фисгармония без труда пролезет, не то, что баба. Однако мужики городские, что все больше выходцы из деревень были, хоть уклад свой меняли, но привычкам верность сохранили. Видать, оттого-то и поныне, в Барнауле, куда ни глянь, бабы все, как одна шибко фигуристые к низу и до сей поры.
А что до медведей, дак они все больше в цирках теперь, да в зоосадах встречаются. Но, тоже видать, к привычками-то пристрастны…Нет-нет, а бывает, зазевается баба у клетки с бырым, а тот возьми, да хвать ее за мягкие то места... Привычка-то она штука сильная!

(Записано мной на Алтае, со слов, в период 07-12.06.2026)