День второй. Фельдшер. I

Солнце косыми лучами пробивалось в неплотно прикрытые ставни, оставляя на полу яркие тёплые полоски. И Сигрид открыла глаза.
Конечности у неё затекли – всю ночь охотница проспала в одной позе, боясь потревожить раненого, но Владимир то ли очень крепко спал, то ли терял сознание, что и неудивительно после всего, что ему пришлось пережить. Впрочем, для него подобные приключения вряд ли непривычны. Сигрид поглядела на него и осторожно убрала с его лица медную прядь.
Зигфрид как раз решил, что пора будить хозяйку и принялся ронять предметы, звеня по полу чайными ложками и хлопая крыльями. Между делом он потрошил мусорный бак и долбил крепким клювом дверную коробку, как будто настойчиво намекая его выпустить, и Сигрид с недовольным ворчанием выползла из-под тёплого одеяла, чему ворон чрезвычайно обрадовался и в знак одобрения больно клюнул охотницу в ухо. Сигрид ойкнула, накинула тулуп, всунула ноги в сапоги и, приоткрыв дверь, выглянула наружу. Солнце припекало, заставляя её щуриться и растапливая сосульки. Одна капля шлёпнулась прямо на нос, убедив Сигрид ретироваться обратно в дом.
— Пора вставать, фелаги! Бодрое утро.
Дэннер глубоко вздохнул, распахнул глаза, невидяще глядя в потолок, дёрнулся в сторону оружия, ухватился за голову и пробудился окончательно.
— О… — захлопал он ресницами, решительно откидывая тёплое одеяло и упрямо вылезая из кровати. — Доброе утро.
Неверными движениями капитан ухитрился застелить кровать, умыться, сбрить жёсткую щетину опаской и натянуть портупею. Потом принялся колоть дрова взамен потраченных за ночь. Волосы у него растрепались окончательно, да и в целом, вид был не шибко здоровый, но неизменно-бодрый. Он принадлежал к породе людей, что привыкли достигать, побеждать, и всё тащить на себе, и ни за что на свете не сознаются в слабости, либо недомогании. «Да у тебя всегда всё нормально! — неизменно ругался на него фельдшер, в очередной раз сшивая по кусочкам. — Ненормально, видимо, будет тогда, когда мне притащат на опознание твой полуразложившийся труп…» «Тогда тоже будет нормально, — упрямо отвечал из-под кислородной маски Дэннер, — плохо будет, если в свинцовом гробу тебе его притащат, или, вообще, не найдут…» Фельдшер возмущённо вздыхал и назначал общую анестезию, чтобы пациент прекратил, наконец, вертеться волчком и позволил себя лечить.
Маленькому Володе довелось расти в тревожное послевоенное время, и рано остаться без матери. И, как следствие, слишком рано повзрослеть. Возможно, именно поэтому в нём оставалось так много нерастраченного ребячества. В части его беззлобно поддразнивали реинкарнацией Вождя народов: в любое дело он вкладывался со всей страстью, со столь фанатичной самоотдачей, что был лучшим. Больше, чем лучшим – незаменимым.
Даже за такую простую бытовую работу, как заготовка топлива, он взялся с радостью и здоровым трудовым энтузиазмом, игнорируя всё возрастающую боль, горячо пульсирующую где-то в области правого виска. Он полагал эти ощущения незначительными – ну, а как же, травма, гематома, само собой так и должно быть. Странно было бы, если бы её не было, и он чувствовал себя хорошо.
Сигрид тоже времени даром не теряла и готовила завтрак. Запросто: заварила две кружки чаю, а нарезанный хлеб помазала маслом и присыпала солью. Дэннер в детстве почему-то называл это «сиротский бутерброд», и сам понятия не имел, почему: в его детстве все так называли.
— Поешь со мной и пойдем. До деревни отсюда идти пару часов, но, может даже быстрее справимся. Снег в этом году тает довольно быстро. — Сигрид уселась за стол и принялась активно уминать хлеб. — Так ты расскажешь, зачем именно ты здесь? Какая-то угроза, и, если да, то почему ты один? — Она пристально глядела на Владимира, но тут почему-то опустила взгляд, уставившись на ложку, которой размешивала в чае мёд. — Если нужна связь, нужно будет ехать в город. В деревне нет вышки.
Дэннер, точно так же отличавшийся поистине солдатским аппетитом, охотно подхватил инициативу. Его вряд ли можно было назвать качком, скорее, он напоминал заводчанина, с крепкой, сухой мускулатурой под тонкой шерстяной тканью рубахи; на плечах и груди она натягивалась складками. Рубаха была явно маловата, ну да оно и понятно, казённая же. Зато провисала на поясе.
— Угум… фр… — комиссар неосторожно фыркнул в кружку с чаем и аккуратно отломил кусочек хлеба с маслом. — Угроза… Видишь ли, я тут один, потому что я всегда работаю один. — Он пожал плечами и протянул, раздражённо закатив глаза к низкому бревенчатому потолку: — Победи в одиночку всех фашистов, Дэннер… останови пандемию, Дэннер… О! К нам приближается вооружённая до зубов неопознанная флотилия, Дэннер, разберись!.. — Владимир вздохнул и серьёзно поглядел на Сигрид. — Просто планет много, отморозков ещё больше, а нас мало. Конфедерация берёт под крыло всё новые миры, коммерческие корпорации множат колонии, а на подготовку людей, вроде меня, требуется несоизмеримо больше времени и труда, чем мы способны предоставить. Каждый боец на вес золота, а не то бы давным-давно комиссовали меня нафиг. По дурке, — он махнул рукой в сторону своей головы, разумея неутешительный диагноз. Вот и трудимся на износ. Ну да они так и сделали. А потом – новая угроза, новая командировка, работать некому. Опять взяли. Три боевых вылета, поглядели на меня, да и говорят, чёрт мол, с тобой, Володя, работай дальше, от трибунала как-нибудь отмажем. Потому что некому… Мы, вообще, устраняем внешнюю угрозу. Отряд Чёрный Волк, может, слышала… спецназ. Мы – смертники, первый рубеж обороны. Сначала дохнем мы, а дальше уже – по обстоятельствам. Вот и считай: я учился только в академии десять лет. И продолжаю по сей день учиться, а это деньги. Это ресурсы. Это труд учителей, инструкторов и наставников, литры физраствора и угробленные самолёты… да и редко кто на такую работу, вообще, пойдёт в здравом уме. Кризис кадров, вот и летаем минимальным составом, а что делать.
— Про отряд не слышала. Прости. — Охотница смущённо отвернулась, закусив губу. С коммуникацией в её общине было туго, а в городе знакомых не так много. — Интересные у вас командиры, отправляют тебя одного, — возмутилась Сигрид: ей вдруг сделалось обидно за Дэннера. — У них что, больше некого? Должны же быть ещё люди. Я...не сомневаюсь что ты и правда так хорош, как говоришь. Но это неправильно. Противостоять в одиночку сильному врагу слишком тяжело. Да и ты же человек. Смертный, как и все. — Сигрид подула на чай и сделала глоток. Чай получился сильно сладкий, и она разбавила его водой из кувшина.
— Не от хорошей жизни, — Дэннер развёл руками и принялся мыть чашки, зачерпнув ладонью снега с крыльца. — Да и я вовсе не хорош… но иногда даже справляюсь. — Он обернулся с улыбкой и смешливо плеснул в Сигрид водой. Золотистые искры вернулись, заплясали в глазах.
Иногда. Наверное… Владимир отвернулся обратно к чашкам.
Он переменил позу, прикурил от очага и продолжил рассказ.
— Ты, я вижу, человек толковый, понимаешь, о чём речь, да и болтать попусту не станешь. А потому скажу. Мы предполагаем, что на вашей планете находится наш давний враг, лорд Франсуа Кеттер. Но это не точно. След его мы потеряли два года назад, я его ещё на Земле упустил, потом год провёл в госпитале, потом подготовка к вылету… в общем, пока я зализал раны, Кеттер исчез. Поговаривают  – но это лишь предположения, данные разведки слишком размыты – что планируется вторжение на Талос. И где-то в этих лесах, на старых заводах и шахтах, спрятан целый научный центр с лабораториями, опасным оружием, и битком набитый фашистами. Самолётами воевать уже немодно и слишком дорого, да и я ракетами отстреляюсь. Я думаю, они это понимают, и попытаются применить «чумную козу», как на Четыреста тринадцатой. И что эти трупы в лесу… могут быть заражены. Поэтому я здесь.
Сигрид кивнула. Она уже давно почувствовала неясную угрозу. Ещё до прилета Дэннера, и именно поэтому часто выходила на разведку, докладывала Старейшине и остальным что происходит в округе, и о телах, конечно, тоже. Правда, никаких групп ещё не встречала в лесу.
— Я знаю, где находятся шахты. Они давно заброшены, я не думала, что там могут быть люди. Туда лет двадцать точно никто не ходил. Я была там последний раз... хм, наверно ещё когда дядя жив был. Два года назад. И то, не в самих шахтах, а рядом, там подземное хранилище было.
— Я ещё точно не выяснил, — сказал Владимир и грустно усмехнулся.

Сейчас ей был  бы год. Наверное, училась бы ходить, наверно, ждала бы отца из командировки. А вместо этого лежит и тихо разлагается под каменной плитой крохотное тельце, всё, что осталось от девочки, так и не научившейся улыбаться. Какая у неё была бы улыбка?..
Именно в этот день надо ж было вернуться в пустую, холодную квартиру. В день годовщины. Джейми вот-вот клюнет носом в цевьё, самолёт входит в зону турбулентности, салон трясёт, и фельдшер едва не разбивает нос. Он подхватывает мальчишку за ворот гимнастёрки, уберегая от травмы. Невыносимо разит гарью. Гарью и кровью…
Сдохнуть бы, вот, какого чёрта он опять не сдох? А?.. Сердце разрывает, и эта боль уже стала привычной, как дыхание. А вот дышать – напротив, почему-то трудно, каждый вдох обратился в кропотливый труд, каждый приходится проводить осознанно и старательно. Кружится голова – дыши. Просто дыши. Просто продолжай дышать…
— Спасибо…
— Идиот.
— Сам дурак.
— Я-то да.
— Тогда в чём между нами разница…
— В том, что я дурак наученный, а ты нет ещё. Куда ты, салага, опять полез?
— Я научусь…
— Ага. Со мной научишься. К чёрту такую науку. Ещё раз со мной напросишься – прострелю тебе обе ноги. Понял? Чтоб не совался в мясорубку.
— Пошёл ты, Дэннер. Сунусь всё равно.
— Заткнись, пока рожа цела. Мальчишка…
— Ну, что ты опять завёл? А? Из-за годовщины?
— Ну. А ты чего трясёшься?
— И вовсе не трясусь…
— Да вижу. Джейми… пройдёмся? После сдачи.
Мальчишка хлопает отяжелевшими ресницами.
— Ну… я…
Рука гладит непослушные чёрные пряди, вечно грязные, длинные, упавшие на упрямо сверкающие фиалковые глаза.
— Устал? Все устали. Иди домой тогда, поспи. Ладно?
— Прости, командир… не… не могу…
— Знаю. Ты меня прости.
— Тебя не за что.
Вот и есть. За деспрессуху, за момент слабости. За то, что позволил пойти за собой в этот ад. За просьбу неуместную – кому? Мальчишке сопливому, который на грани истерики. А ему кто-то нужен. Необходим. Сейчас. Или – всё…
А, ладно. Не сахарный, поди. Бурбон, Вагнер и  Лидия. Три кита, что держат на привязи шебутную кукуху. Хотя, Лидия уже спит, поди, зачем будить человека.
Ну, бурбон так бурбон.
 
— Сегодня годовщина смерти моей семьи, — тихо сообщил Дэннер, вытирая кружки вышитым полотенцем. — Ты заранее прости, если чудить буду. Я в эти дни немного… не в себе. Не ходи больше в шахты. Не надо. Мало ли...
Сигрид притихла, не зная, что на это ответить. Она никогда не умела правильно подбирать слова в подобных ситуациях, но чутьём улавливала, что и не нужны тут никакие слова. Хотя, ей было, чем поделиться в ответ.

— Скарлетт!
Девочка слышит звонкий голос матери и распрямляется пружинкой, подхватив игрушку-самосвал на верёвочке подмышку, легко несётся по весенней разъезженной дороге, перепрыгивая лужи. Мать встречает на пороге, у неё точно такие же ярко-рыжие волосы, медью искрящиеся на солнце, только черты лица более плавные, мягкие, и глаза не синие, как у дочери, а золотисто-карие. А она, озорной лисёнок, угловатая, по-детски нескладная, с острыми скулами и красной завитой прядкой, небрежно налипшей на усыпанный веснушками лоб, резкая, порывистая, подвижная, словно внутри у неё спрятан неугомонный моторчик. Она перемазана землёй и угольной пылью, и пахнет этой самой землёй, ещё холодной и распаханной, а женщина – от неё веет теплом, и чем-то вкусным, как будто бы горячим хлебом и сладкими цветами, и мылом, и немного – разогретым оловом. Но всё равно сразу понятно, что они – мать и дочь.
— Ничего себе, это ж надо так перепачкаться! Давай-ка переодевайся в чистое и мой руки, обедать пора. Папа уже скоро придёт… Кто это у тебя?
— Это жук. — Девочка осторожно раскрывает ладошку, на ней и впрямь замер зелёно-золотой круглый жучок. Ему было ещё слишком рано просыпаться, но машины давали жар, и теперь он беспомощно перебирал всеми шестью лапками, слишком ослабший, чтобы расправить крылья и улететь. — Ему было грустно, и я взяла его. Можно, он будет с нами жить?
— Наверное, ему грустно, потому что он скучает по своей семье, — улыбнулась женщина, — а ты его унесла. Отнеси его обратно в лес, он там уснёт до лета. И тогда он будет счастлив.
— Мам, а ты с нами счастлива?
— Конечно. — Женщина потрепала дочь по рыжей макушке. — Ты – моё счастье. Ты человек, рождённый на свободной планете.

Сигрид вздохнула, глядя вниз.
— Соболезную. У меня тоже сегодня день памяти. У моей мамы был бы день рождения сегодня. Ты готов? Идем.
— Стоим друг друга, — тихо проговорил Дэннер. Потом устало засмеялся, откинув с лица надоедливые волосы. Да уж, у каждого свой камень на душе.
Они вычистили очаг и перекрыли дымоход, убрали продукты в железный бак, чтобы не добрались мыши. Золу можно было использовать для мытья и стирки, её ссыпали в специальный ящик. Тщательно проверили закрытые окна и отключили электрогенератор. Вроде, всё было готово.
Снаружи уже вовсю хозяйничала весна; звенела, пела капель под солнцем, перестукивала на разные лады. Возле дома, в ветвях старого дуба, обосновалась стайка синиц с пышными жёлтыми грудками, наверное, в надежде на угощение от людей. Дэннер кинул им горсть тыквенных семечек. Когда они с Сигрид уйдут, птицы смогут поесть. Из леса выскочил заяц, чутко вскинул длинные уши, розовые на солнце, с извилистыми прожилками капилляров, увидал людей и скакнул обратно в чащу, махнув белой кисточкой хвоста и рассмешив Владимира. Упругий ветер, уже по-весеннему тёплый, взъерошил волосы. Красиво тут. И страшно, что эта красота может попасть не в те руки. Ну, для начала следовало добраться до деревни и поговорить с представителем местной власти, оттуда уже и начинать. А то как же работать, если не знаешь ничего. Дэннер даже приободрился немного: когда есть план действий, хотя бы в общих чертах, оно легче.
— И часто ты тут гуляешь одна? — перевёл он разговор. — Не сплетничают? Для молодой девки прогулки в одиночестве могут поспособствовать потере доброй репутации. А ну как заявишься с незнакомым мужиком – что скажут?.. Может, нам лучше разделиться, ну, чтобы потом люди не болтали всякого.
— Часто. Конечно. А почему должны? — удивилась Сигрид. — Я охотник, я прошла инициации. Теперь я связана со Всеотцом, и мне позволено больше, чем другим женщинам в селении. Не все девочки годны для охотников. Мои способности полезны, поэтому мне позволили. В вашем мире женщин осуждают за такое?
— Обычно да, — покосился Дэннер. Концепция пуританства на Талосе явно не развилась, ввиду отсутствия, наверно, эпидемии сифилиса, как на его родной планете. Ну да оно хорошо. Смертей она принесла в десятки раз больше, чем самая страшная эпидемия. — У нас эпоху гедонизма сменила эпоха строгости. Сперва все активно радовались жизни, что закономерно привело к страшной эпидемии, когда начались повсеместные вспышки страшного заболевания, передающегося половым путём. А начались с развитием транспортного сообщения, болезнь была принесена с другого материка. И маятник качнулся в обратную сторону – отныне любые связи, не подтверждённые юридически и религиозно, сурово наказывались. Было много убитых младенцев и смертей из-за подпольных абортов, расцвела проституция. От безысходности – мать внебрачного ребёнка подвергали остракизму, отказывали в трудоустройстве. Пока русские коммунисты не добились гражданских прав для женщин. Первыми в мире, но борьба шла во многих развитых странах. Только совместными усилиями, объединив активистов всего мира, людям удалось переломить ход истории. Но не везде добралась цивилизация – во многих странах и по сей день женщин вешают или забивают камнями. А сплетни – ну, люди всегда болтают. И в небольших населённых пунктах праздные слухи запросто могут лишить человека жизни. У вас всё не так страшно, я вижу?
Сигрид задумчиво покивала, анализируя его ответ. Потом улыбнулась под маской.
— Не волнуйся, фелаги. Они знают, что, если посягнуть на мою честь, можно остаться без последнего своего достоинства, — смешливо фыркнула охотница.
Она слегка наклонилась к земле, остановившись. Дэннер тоже увидел  чьи-то следы, уходящие дальше в лес. Сигрид нахмурилась
— Тут были люди. Совсем недавно. Ушли на запад. Там шахты. Но нам в другую сторону. Сюда. Мы почти пришли! — Сигрид вдруг ринулась вперед, показывая следовать за ней.
Деревню окружали высокие бревенчатые стены с дозорными башенками и слепыми окошками амбразур. Дорога нырнула вниз, прорезая поля, и упёрлась в добротные ворота, обитые листовым железом. Над воротами реяли флаги, кажется, на одном из них смутно узнавалась норвежская или шведская символика, с этого ракурса Владимиру было плохо видно. В то же время жители общины благами цивилизациями не брезговали, просто применяли их очень избирательно. Так, Дэннер заметил кирпичную водонапорную башню, и электростанцию, и следы трактора в весенней дорожной грязи. В целом, староверы мало чем отличались от своих земных собратьев – носили одежду и обувь промышленного производства, хоть и не все, а вот огнестрельного оружия у дозорных Дэннер не приметил. Максимум метательное, да и то – ручное, луки. В основном дозорные носили топорики, цепы, изредка короткие мечи, копья и скрамасаксы. Сигрид замахала рукой и принялась объяснять ситуацию. Часовые, посоветовавшись, неохотно впустили их, отперев боковую дверь, и Сигрид с Владимиром направились вверх по широкой улице. Люди оглядывались им вслед, кто-то останавливался и пялился откровенно – всем было интересно поглядеть на чужака.
Они остановились у большого дома с резными наличниками и коньком на крыше. Снег у высокого крыльца, утрамбованный множеством шагов до монолитности, блестел под солнцем, и по нему прыгала большая ворона, совершенно не пугаясь людей.
— Подожди здесь. Я сейчас. — Сигрид взбежала  по крыльцу, со скрипом отворила дверь и юркнула внутрь. Владимир в ожидании облокотился о резные перила крыльца.
Пока ждал, к ногам вдруг подкатился небольшой круглый камешек. Обернувшись, Владимир успел заметить чей-то меховой сапожок, шустро спрятавшийся за угол.
— Не бойся, — сказал Дэннер. — Не обижу.
Он, наклонившись, поднял камешек – красивый кусочек янтаря – и протянул на раскрытой ладони.
— На.
Ребёнок, помедлив, осторожно выглянул из-за угла, любопытно поблёскивая льдисто-голубыми глазами.
— Не бойся, — повторил Дэннер. — Хорошим людям меня бояться не надо.
Малыш подошёл ближе. На вид ему было лет шесть; буйные рыжие кудряшки выбивались из-под шапки, и он смешно морщил конопатый нос, когда волосы его щекотали. Сделал ещё один осторожный шажок, и неуверенно произнёс:
— Я хорошая...
Дэннер засмеялся.
— Так ты девчонка. Ну, надо же, опять ошибся. Лови! — Янтарь сверкнул на солнце, описав дугу в воздухе, и девочка ловко его поймала.
— Спасибо. Ты не местный?
— Ага.
— А по-нашему чисто говоришь.
— У меня прибор специальный. Он переводит. — И Владимир указал себе на ухо. Правда, в этот момент вернулась Сигрид и позвала его. Сама она предпочла остаться снаружи и дать мужчинам поговорить. Охотница остановилась и улыбнулась, размышляя. Ей понравилось, как легко Дэннер общается с  девчонкой – он не смотрел на местных свысока, и это было приятно.
— Ну, пока, — попрощался Владимир и зашёл в дом, тщательно обив снежные комья с сапог.
Просторную комнату украшал алтарь с большим деревянным идолом. У идола был всего один глаз, и Владимир подумал, что это, наверное, Один. Алтарь был красивый, с резьбой в виде птиц, зверей и скота. Особенно выделялись вороны, несколько кошек, грациозно изогнувших длинные тела, быки и большой волк с разинутой пастью. Может, это был Фенрир, или какой-нибудь схожий персонаж. У воронов глаза были обсидиановые, у кошек – изумрудные. Волк глядел жёлтыми топазами. Ну а у быка в деревянных глазницах горели красные рубины.
Из темноты показалась высокая сухощавая фигура в длинном белом одеянии и волчьей шкуре накинутой на голову и плечи.
— Я Браум, старейшина этой деревни, — представился старец. — Отец Вед. А ты? Охотница сказали что ты назвался Защитником наших Земель. Но кто ты? Они привели тебя к нам и поведали о том, что произошло. Но я не могу поверить сразу.
— Само собой, — согласился Дэннер, и хозяин улыбнулся в ответ из-под длинных седых усов. — И правильно не веришь, мало ли, кто чего говорит, а ты на ответственном посту, как-никак. Но мне врать незачем. Я тут по долгу службы. Могу предъявить удостоверение, если хочешь. Меня зовут Дэннер, и моя работа – защищать людей, в частности, менее техногенных цивилизаций. Ваша планета в моей юрисдикции.
Браум кивнул и принял из рук Владимира документ. Данные были указаны по-русски, но ниже следовал перевод на космолингву.
«Селиванов Владимир Александрович. Особый отдел, Константа», гласило удостоверение. Далее следовала должность, звание, дата рождения. С фотографии глядел молодой человек – весёлый, сильный, без седины и печати тяжёлой грусти во взгляде, а наоборот, с некоей озорной смешинкой. Сейчас можно было бы подумать, что это два  разных человека, кабы не весьма своеобразные черты, какие обычно создают генетические цепи у рождённых от межрасового союза. Высокие скулы, чётко очерченная линия губ – не очень тонких, но меньше стандарта – чуть раскосые глаза миндалевидного разреза, цвета еловой хвои, смуглая кожа, прямой нос и брови вразлёт. А вот волосы так и остались прямыми и жёсткими, непокорно выбивающимися из небрежной причёски. Сейчас же седые волосы, шрамы и сломанные хрящи на всех сторонах головы составляли красноречивый драматический ансамбль.
Браум отметил, насколько сильно изменился этот странный чужеземец, избравший столь трудный путь. Что же, все меняются. Да и сам Браум лет тридцать назад выглядел бравым светловолосым воином. Однако хоть тело и поизносилось изрядно за годы жизни, разум всё ещё сохранял ясность.
Старейшина вернул удостоверение и жестом пригласил сесть на скамью.
— Вижу. Давно к нам не заглядывали от вас. Впрочем, Метида и Земля схожи, я сам никогда не был там, но слышал много рассказов. Сигрид сказала, вы нашли тело враждебного чужака. Стало быть, я должен отправить людей на разведку. Нам здесь не нужны распри. — Браум перевел задумчивый взгляд с Владимира на идола.
— Да, — подтвердил Владимир. — Примерно в трёх часах пути отсюда, тело пролежало с осени, причину смерти установить не удалось. Он был одет в форму и вооружён, без знаков отличия, что странно. И, да, совершенно верно: добром пришельцы договариваться не станут. Те, кто станут, пришлют дипломатов, но пришлют их вначале к нам, как к наивысшей инстанции. А случаи бывают... — Во взгляде Дэннера промелькнула тень, отголосок воспоминаний, чего-то далёкого, мучительного и жуткого. — Возможно, Вы слышали о судьбе Четыреста тринадцатой колонии в системе Альтаира. Враги разработали и создали биологическое оружие. Вирус, поражающий ЦНС. Он сводил людей с ума и превращал в агрессивных кусачих безумцев. Пять миллиардов погибли тогда.
Руку опять забила дрожь, как и тогда, у костра. И снова Дэннер ничем не выдал эмоций. Он говорил абсолютно спокойно, хотя в глазах бушевал холодный огонь. Правда, комиссар не отвёл взгляда.
— Хотели «очистить» планету. Я там был. Вот только слишком поздно меня туда отправили. Никто не вернулся, да и я выжил исключительно потому, что на мне тестировали этот вирус, я тогда в плену у них был. Подобных ситуаций больше допускать нельзя, вот я и мотаюсь по галактике.
— Я слышал об этом от Зигфрида. А он от кого-то из городских. К сожалению, многие не понимают к чему приведут такие «чистки». Мы не вправе запрещать тебе делать твою работу, Дэннер с планеты Земля. Всеотец бережёт нашу планету такой прекрасной и щедрой; мы готовы делиться, но нам и самим нужно выживать. А многие люди нарушают гармонию природы.
— Знаешь, как у нас считают, что не бывает плохих людей. Бывают испорченные, дефективные. Это когда человек физически здоров, а вот в голове у него, — Дэннер показал себе на висок, — что-то сломалось, необратимо повреждено. И тогда он теряет свою человечность, становится преступником, или просто третирует близких... Он несчастен, но только не осознаёт этого. Безумец способен идти по головам, наперекор человеческим инстинктам, ему кажется, что деньги или слава сделают его счастливым. Да только не работает оно так. И вот он жаждет всё больше, больше, и в конечном итоге – умирает тем же, кем и был, одиноким и несчастным. Это, правда, не мешает на него злиться, но и злость может быть управляемой. Любую эмоцию можно грамотно использовать, на то нам и дан человеческий разум. Я, вот, знаю, что когда-нибудь я его найду. И сумею обезвредить. Да, тех людей уже не вернуть, и мою семью не воскресить, я не ищу мести. Я просто хочу, чтобы он никому больше не причинил зла.
Старец кивнул задумчиво, глядя куда-то вниз.
— Что ж, пусть боги помогут тебе в этом. Ты можешь оставаться с нами. Набирайся сил. Я скажу охотнице, чтобы она разместила тебя у себя дома. Раньше там жил её дядя, он был одним из прославленных воинов Метиды. Она единственный его потомок, и я стараюсь верить ей. — Браум вновь поглядел на Дэннера и слегка улыбнулся, машинально огладив длинную седую бороду. — Наведайся к нашему шаману. Он может помочь с раной. А ещё предсказать что-нибудь. Но пока всё же советую сходить помыться, поесть, и потом заглянуть к провидцу. Иди за Сигрид, они тебя ждут.
— Да, хорошая мысль, — согласился Владимир. — Полцарства за кусок мыла! Твоя правда, я не приверженец религий... Но, скажем так: я не скептик. У меня на Родине это целая научная отрасль, только у нас это называется псионическими способностями. И шаманы у нас тоже есть, даже работают с нами. Я, вот, не вижу духов, и не могу говорить с ними, а они могут.
Тут Владимир себя явно недооценивал: кое-чему его шаман всё-таки научил, и весьма неплохо. Разумеется, взаимодействовать с тонкими материями на профессиональном уровне он не мог, но всякую ерунду по мелочи – призвать тотем, или сделать ловец снов, или простенькое зелье для перехода «на ту сторону», по выражению одного особенного мальчика, что ещё проявит себя в нашей истории, Дэннер умел. Хотя и не помнил этого совсем.
Разговор со старейшиной вышел интересным, и даже, по мнению Владимира, продуктивным.
— Спасибо тебе за гостеприимство. И за доверие. Я не подведу, обещаю. Если это допустимо, хочу тоже сходить на разведку. Всё-таки, это моя работа.
Браум ещё раз пожелал ему благоволения богов и куда-то ушёл, из чего Дэннер заключил, что аудиенция окончена.