Чисто английское убийство

«Чисто английское убийство» (1974, СССР, реж. Самсон Самсонов) — это образец советского детектива, выпестованного с оскаровской тщательностью, где каждая деталь дышит подлинной «чопорностью», которая оборачивается бездной подавленного напряжения — тем самым английским стилем, где вежливость давно стала видом оружия.
Эугения Плешките в роли миссис Карстерс не просто играет — она проводит хирургическое вскрытие британской респектабельности; её героиня словно сошла со страниц Агаты Кристи, но с той надломленностью, какую могла дать только актриса, знающая цену холоду — и на экране, и в жизни (кстати, её голосом в фильме говорит Серафима Холина). Плешките играла в спектакле «Чайка», а ещё — в «Провинциальных анекдотах» Александра Вампилова, драматурга, которого смело можно назвать одним из лучших, а его «Утиную охоту» до сих пор невозможно забыть, и это лишь подтверждает её диапазон: от ледяной леди до гротескной бытовой трагедии. Другие актёры — при всём профессиональном почтении — не избежали лёгкого налёта театрально-эстрадного выверта, но Иван Переверзев, Борис Иванов, Сергей Горемыкин, Александр Вигдоров, Эйнаре Коппель, Владимир Дойвель — все прекрасны и органичны, каждый в своей роли.
Отдельных слов в моём панегирике, уж простите, заслуживают голоса за кадром: Евгений Весник, Алла Будницкая, Андрей Файт с Антониной Кончаковой.
Алексей Баталов (доктор Ботвинник) привычно добротен, но его интеллигентская мягкость здесь почти неуместна — слишком много благородства для мира, где каждый врёт. Георгий Тараторкин старается быть хладнокровным, однако в его взгляде проскальзывает нервная, глубокая дотошность — такая, знаете, от которой в Лондоне невольно поправляют галстук. Леонид Оболенский (лорд Томас Уорбек) — это не просто роль, а застывший призрак русского киноавангарда, человек, работавший с Кулешовым и Эйзенштейном, знакомый с Марлен Дитрих, прошедший лагеря; когда его лицо с этими морщинами-трещинами смотрит в камеру, советское кино на секунду соприкасается с лагерной прозой Шаламова, и в этом контексте «английское напряжение» фильма становится почти эвфемизмом. Его лицо, изборождённое морщинами, как карта выживания, и ледяная, нечеловеческая отстранённость говорят о многом: он и есть та самая «бездна подавленного напряжения», но доведённая до абсолюта — актёр, чья биография страшнее любой криминальной хроники.
 Файме Юрно (леди Камилла) — это гениальный контрапункт к ледяной Плешките: если миссис Карстерс — респектабельность, возведённая в оружие, то Камилла в исполнении актрисы — это подавленная истерика, загнанная в корсет провинциальной добропорядочности. Юрно играет женщину, которая устала быть англичанкой; её лицо — это вечный вопрос: «Неужели это всё?».
Если Плешките — хирург, вскрывающий труп респектабельности, то Юрно — её бессловесная пациентка, которой уже сделали лоботомию вежливостью.
Их парные сцены — лучшие в фильме, они задают вертикаль картины: миссис Карстерс — это холод как выбор, как хирургический инструмент; леди Камилла — холод как наказание, как намертво затянутый корсет, под которым бьётся живое, отчаявшееся тело. Их сцены вдвоём — почти немая драма: две женщины, замурованные в британскую респектабельность, одна научилась ею управлять, другая — задыхается.
Баталов с его «излишним благородством» — не ошибка кастинга, а необходимый диссонанс; его доктор Ботвинник — человек из другого, не криминального мира, он врёт плохо, стеснительно, и именно поэтому так раздражает в этом идеально подогнанном пазле лжи. Без него зритель не почувствовал бы, как именно устроена атмосфера всеобщей неправды: он здесь градусник, показывающий норму. Ирина Муравьёва — да, уже видна та уникальная способность быть абсолютно органичной в любом сюжете, будь то «Карнавал» или вот такой холодный детектив; её тепло здесь — как свеча в склепе. Как она прекрасна в этом фильме! (Кстати, это была её первая роль на большом экране.)
 Не могу не сказать и о брате Эугении Плешките: история старшего брата — не просто политический детектив, а сюжет, который в 1961 году выглядел бы немыслимой кинофантастикой — офицер ВМФ уводит баржу с секретными картами в Швецию, затем Калифорния, программирование, возвращение в Литву уже в 1992-м свободным человеком; приговорённый заочно к расстрелу, он умер своей смертью за океаном — жизнь обогнала жанр.
 Настоящий сюжет в духе Ле Карре, только без вымысла.
Ну и роман с Борисом Моисеевым: я так понимаю, любовь была — а казалось бы: «Голубая луна» и всё такое.
 Да, мне эта песня, их дуэт с Трубачом, очень нравится, только не надо сейчас фыркать и делать губы «писей» — очень талантливо!
 Так вот, Борис Моисеев в этой истории — персонаж третьего акта, но не кровный, а мифический.
 Популярная легенда о том, будто у Плешките родился сын от романа с Моисеевым, — всего лишь красивый вымысел жёлтой прессы.
 Настоящий сын Эугении Плешките — вполне успешный литовский бизнесмен, не имеющий к сцене никакого отношения.
 А Моисеев, при всей своей гениальной эпатажности, всегда оставался частью другого сюжета; Моисеев здесь ни при чём, но его мифическое «участие» в биографии актрисы — уже часть культурного фольклора, от которого никуда не деться.
Реальность каждый раз оказывается радикальнее любой выдумки — будь то чистый детектив, вампиловская драма или шоу-бизнес.
 Эугения Плешките, чей взгляд мог заморозить чай, сама стала зеркалом эпохи: невозмутимое лицо, за которым — история побега брата, сольные выступления на сцене и абсолютная непроницаемость для сплетен.
 Что бы она сама сказала о «чисто английском убийстве» в собственной биографии? Вероятно, лишь холодно улыбнулась бы. Как миссис Карстерс.