Тот, кого не поминают

Утром мать разбудила Андрея:
— Сынок, пойдешь с отцом коров пасти?
Он открыл глаза, осмотрелся.
— Мам, так рано еще.
— Родной, уже пять утра. Коровы ждать не будут.
Андрей неохотно вылез из-под одеяла, нащупал тапочки и выбежал на веранду. Распахнул дверь, спустился к рукомойнику. На его корпусе было зеркало, полотенце, рядом стояли щетки , зубная паста.
Открыл кран, умылся холодной водой. Сонливость исчезла, лицо стало свежим. Вытерся полотенцем, выдавил пасту на щетку, почистил зубы.
— Тяжел ты на подъем, — сказала мать. — Быстрее одевайся.
Андрей вернулся в комнату, взял приготовленную одежду. Она была не для работы, но он ее одел.Клетчатую рубашку, оливковые шорты с желтой каймой, вышитыми вишенками на карманах, красные сандали и синюю ветровку с капюшоном.
Мама позвала завтракать. Сел за стол, съел манную кашу с молоком и булочкой.
— Андрей, а сумку? — вспомнила мать.
— Да, забыл, — сказал он.
Сумка была из-под противогаза. Перекинул ее через плечо, побежал на выгон к отцу.
Отец уже собрал коров с помощью немецкой овчарки Байкала.
— Сынок, ты все спишь. Я давно тебя жду, коров притормаживаю. Смотри, как они рвутся на луга. Кто рано встает, тому Бог подает.
Отец щелкнул кнутом по земле, стадо двинулось. Андрей пошел рядом. Его белокурые волосы развевались на ветру, карие глаза смотрели вдаль.
— Папа, куда мы идем?
— В нужную сторону, — ответил отец.
Андрей уже думал о другом ,он так мало прошел — его ноги промокли от росы.
— Ноги промочил, — сказал отец.
— Это урок за то, что не слушаешь родителей.
Андрей хотел возразить, но слов не нашел. Отец достал из сумки сухие носки,  полотенце и резиновые сапоги. – Оботри ноги, держи носки, надевай сапоги. Простынешь, будешь летом сопли на кулак наматывать. 
Сын послушался, всё сделал правильно. - Вот, сказал отец. – Теперь порядок. Запомни, сын, мужчина не девица, не к лицу ему рядиться. Одежда должна быть подходящей для дела.
;Утренняя роса промочила твою обувь, но ничего, к обеду она просохнет. После обеда она в самый раз подойдет вместо твоих сапог. - Да, папка, ты прав. - Вот то-то и оно, пробормотал мужчина.
Андрей понимал, день для него складывался не совсем удачно. Природа вокруг гнала дурные мысли из головы, свежий воздух бодрил, несмотря на утреннюю росу. Этого дня мальчик ждал, считая недели. Ему хотелось как можно дольше побыть наедине с отцом, чтобы тот понял: он уже большой, может справляться с его поручением.
Любовался степью, травой, которая, как волна, шумела на ветру, то поднималась от земли, то прижималась к ней. В траве попадалась земляника, была везде маленькая, сладенькая, как любимые конфеты «Каракум». Отец, прищурившись от солнца, смотрел на сына и покручивал усы, а потом, не сдержав смеха, бросил:
- Ну, пастух, коров не растеряй, земляничная душа!
Коровам, казалось, нет никакого дела до пастухов — они лениво щипали траву, будто весь мир вокруг них остановился. Отец щёлкнул кнутом по земле, добавив к звуку звонкий подсвист:
- Куда, тупорылая, в посадку намылилась?!
Приунывший пёс, до этого сидевший в тени, вдруг встрепенулся.
- Байкал, давай разверни эту шельму от поля кукурузного! — громко приказал мужчина.
Байкал прижал уши, рванул с места и помчался к корове. Та сначала и ухом не повела, но громкий, настойчивый лай пса заставил её обернуться и медленно направиться обратно к стаду. Псу, видимо, показалось, что она слишком уж не спешит — он подскочил к задней ноге коровы и легонько куснул её выше копыта.
- Не балуй, — строго, но без злости осадил его пастух.
Байкал тут же отстал от коровы, подбежал к хозяину  уставился на него преданными глазами.
Байкал от радости так замотал хвостом, что казалось, вот-вот взлетит. Коровы тем временем решили отдохнуть — дружно опустились на сочный луг,  замерли, наслаждаясь тишиной и теплом.
— Видишь, сынок, какой у нас помощник? — отец кивнул на пса. — Ему всего три года, а коров пасёт, будто всю жизнь этим занимается. Кормилицы наши умаялись, отдыхают.
— Мы с тобой пойдём в посадку, нарвём мамке смородины, — предложил он. — Здесь она чудная, дикая растёт.
— Папка, а как же коровы? — забеспокоился сын.
— Сын, они ещё час полежат, потом встанут — и в обратный путь пойдём. Если что, Байкал их покараулит. Правда, морда собачья? — мужчина снова потрепал пса за уши.
Мальчик, воодушевившись, первым бросился в посадку. Он быстро нашёл кусты смородины — тяжёлые грозди тёмно-красных ягод свисали почти до земли. Мальчик начал рвать их, с восторгом бросая горстями то в рот, то в сумку. Кисловатый сок брызгал на пальцы, а ягоды таяли во рту, оставляя терпкое послевкусие.
Отец молча собирал смородину, аккуратно складывая её в свою сумку.
— Папка, ты не любишь смородину? — удивился сын.
— Люблю, почему так решил?
— Ты её не ешь.
— Наберу полную сумку, потом попробую, — улыбнулся отец.
Сумка отца наполнялась быстрее, чем у сына.
— Вот, — сказал он, зачерпывая ещё горсть ягод. — Я набрал сумку с краями.
— А зачем столько много?
— Это мало, сынок. Мамка наша сварит варенья, мы его с тобой зимой есть будем.
— Я ещё не нарвал…
 Нет времени, — перебил отец, смотря в сторону луга. — Коровы поднимаются, надо домой возвращаться. Смотри, вымя у коровушек полное молочка. Сейчас не пойдут, а полетят домой — только поспевай!
— Папка, я останусь! Нарву ещё смородины, — заупрямился мальчик.
— Я тебе останусь, — усмехнулся отец. — Давай свою сумку, насыплю ягод.
— Нет, не дам. Так нечестно!
— Вот упёртый! Весь в нашу породу, — рассмеялся мужчина, но в голосе звучала гордость.
— Давай сумку, — повторил он.
Отец насыпал сыну ягод в подсумок, аккуратно застегнул его  строго посмотрел на мальчика:
— Не смей матери говорить, понял?
— Понял, папка, — кивнул сын, пряча улыбку.
Тем временем коровы уже поднялись и повернули в сторону дома.
— Папка, как ты догадался, что они домой пойдут? — удивился мальчик.
— Никак, — пожал плечами отец. — У них свой режим. Молоко отдавать надо. Время, пора.
— Пойдёшь в школу, научишься понимать по часам, — добавил он с улыбкой.
Коровы неторопливо шагали к хутору. Ребята встретили их на выгоне. Андрей шёл важно, как генерал, — спина прямая, подбородок приподнят. Мальчишки здоровались:
— Привет!
Он кивал в ответ, стараясь выглядеть серьёзным.  Зорька, рыжая корова с белым пятном на лбу, отбилась от стада и направилась прямиком к дому. За ней, не раздумывая, двинулись два пастуха и верный Байкал, который уже предвкушал заслуженный отдых. Так закончилась первая половина дня у пастухов.
Женщина встретила их на пороге дома, в тени старой сливы. На ней было белое ситцевое платье, выгоревшее на солнце,  лёгкий платок, сбившийся набок от работы.
— Отец, как наш пастух? — спросил она, заглядывая в глаза отцу.
— Всё хорошо справляется, — улыбнулся отец, положив сыну руку на голову. — Даже смородину нарвал, помощник!
Мать шагнула вперёд, обняла сына . поцеловала в загорелую щёку, пахнущую степным ветром.
— Хозяин растёт, настоящий мужчина, — тихо сказала она в голосе её звучала гордость.
— Идите мойте руки, стол накрыт, — добавила она чуть строже.
Отец и сын прошли в дом, сели за деревянный стол, отполированный годами. Перед ними дымилась щи с кусочками сала, рядом лежала горячая картошка, посыпанная свежим зелёным луком и укропом. Андрей ел медленно, наслаждаясь вкусом, а после еды его разморило от тепла и сытости.
— Папа, я пойду вздремну, — пробормотал он, едва сдерживая зевоту. — Только не забудь разбудить, хорошо?
— Хорошо, — сказал отец. — Пока мать корову доит, иди отдыхай.
— Точно разбудишь? — переспросил Андрей, уже наполовину сонный.
— Точно. Иди.
Андрей уснул быстро, прямо на лавке у окна, под мерное жужжание мух и далёкое мычание коровы.
— Сыночек, вставай! — раздался мягкий голос мамы. Уже три часа дня, пора на выгон к отцу.
Мальчик резко поднялся, ещё не до конца проснувшись,  бросился к двери, на свежий воздух.
— Стой, опять сумку с едой забыл, — улыбнулась мама, протягивая подсумок от противогазам.
— Да, мам, — смущённо кивнул Андрей. — Отец опять меня не позвал стадо собирать…
— Зорьку, хозяин, не забудь в стадо выгнать, — напомнила мать, подмигивая.
— Хорошо! — сказал Андрей уже на бегу.
Он забежал в прохладный сарай, где пахло сеном и навозом,  Зорьку выгнал  во двор, а оттуда — на широкий выгон, где уже собирались коровы. Отец и пёс Байкал ждали его у околице на выгоне.Жили пастухи в конце хутора .
— Папка, ты опять меня не разбудил! — упрекнул Андрей, стараясь скрыть обиду.
— Отдыхай, сын, — положил руку ему на плечо отец. — Придёт время, наработаешься.
Стадо медленно трогалось с места, направляясь в степь, где  трава колыхалась под ветром, а вдали виднелась полоска леса.
— Сынок, мы пойдём сначала по балке с коровами, — начал объяснять отец, шагая рядом. — Потом свернём вправо, между полями,  выйдем на луга соседнего хутора. Напоим коров в их пруду, обойдём Верхнереченские поля и домой.
— Пап, нас не заругают, что мы по их земле пойдём? — забеспокоился Андрей.
Отец остановился посмотрел ему прямо в глаза сыну.
— Сынок, небо и земля существуют не для себя, а для нас, — сказал он спокойно и твёрдо. — Ты здесь свой, тебя никто не тронет. Мы всегда так ходили, и наши деды ходили. Главное — не потравить посевы, не оставить после себя беспорядка.
— А как же коровы с Верхнереченского стада? — не унимался мальчик.
— Они пасутся в другом месте, — улыбнулся отец. — У них свои тропы, у нас — свои. Всё по справедливости, всё по совести. Пойдём, пока солнце не стало слишком жарким.
Андрей , вдохнул полной грудью воздух, пахнущий полынью и землёй, зашагал рядом с отцом.
— Не бойся, сынок, — мягко произнёс отец.
— Если вдруг встретим чужое стадо, наши коровы сразу разойдутся по своим местам. Они ведь как солдаты — чётко знают, где их дом. Здесь других коров не пасут, я точно знаю. Лучше уж наши эту сочную траву съедят!
Пока отец неторопливо объяснял сыну тонкости пастушьей мудрости, стадо неспешно подошло к меже — границе между полями соседнего хутора и их родного Нижнедолговского.
— Смотри, сынок, вот тот бугорок с большим серым камнем — это и есть межа между колхозами, — указал отец вдаль.
— А кто её сюда поставил? — с любопытством спросил мальчик, вглядываясь в приметный камень.
— Наши прадеды, — с гордостью ответил мужчина. — Они между собой решали, где чья земля.
— Понятно… Значит, прадеды, — задумчиво протянул мальчик, словно пытаясь представить тех давних людей.
За душевными разговорами время пролетело незаметно — и вот впереди заблестел на солнце пруд. Коровы, едва завидев воду, дружно устремились к берегу. Они жадно пили, шумно втягивая воду в себя, а потом, спасаясь от полуденной жары, заходили подальше от берега — по колено, а то и по брюхо в прохладную воду. Затем неторопливо выходили на берег некоторые, разомлев от жары и сытости, ложились отдыхать в тени невысоких ив неподалёку от пруда.    
— Ну что ж, сынок, и нам пора перекусить, — улыбнулся отец.
Мужчина аккуратно достал из сумки старые газеты, бережно расстелил их на мягкой траве. Следом появились простые, но такие родные угощения: душистый хлеб, картофель в мундире, ломтики сала, заботливо завёрнутые в газету, яйца, сваренные вкрутую,  немного нарезанного лука. Еда была незамысловатой, но на свежем воздухе казалась особенно вкусной.
У мальчика в сумке лежало почти то же самое, только к хлебу добавилась ароматная нарезанная колбаса. Пастухи уселись рядом сын, не раздумывая, поделился с отцом колбасой. Каждый кусочек, съеденный  казался мальчику невероятно вкусным — будто сам воздух степи придавал еде особый вкус.
Когда трапеза подошла к концу, настало время поднимать стадо в обратный путь. Отец быстро и ловко собрал остатки еды, упаковал мусор в газету , положил в сумку.
— Папка, а зачем ты мусор домой забираешь? — удивлённо спросил мальчик.
— Мы же не свиньи, сынок, — серьёзно ответил отец, глядя мальчику в глаза. — Должны за собой порядок оставить. Придёт другой человек, сядет на наше место — тоже уберёт за собой. А если не убирать, вся степь в грязи будет. Как ты потом сюда своих детей приведёшь?
— У меня они будут, — спросил мальчик.
— Конечно, будут, — улыбнулся мужчина. — Я старею, ты взрослеешь. Такой уж закон природы.
Он ещё раз хлопнул кнутом по земле,  звук эхом разнёсся по степи:
— А ну, милые, домой!
Байкал, верный пёс, будто только этого и ждал. Он весело подбежал к стаду  звонким лаем принялся подгонять коров. Так, медленно, но верно, стадо двинулось в обратный путь. Коровы шли над полями, вдоль извилистой балки, а пёс бдительно следил, чтобы никто не свернул в сторону. Дорога мальчику была незнакомой, но он чётко видел — они идут в правильном направлении. Вдалеке уже виднелась околица хутора, манящая тишиной и домашним уютом.
Вдруг отец резко остановился. Андрей, шагавший рядом, сперва не понял, в чём дело, но тут его взгляд упал на могилу, неожиданно возникшую прямо на их пути.
Над холмиком возвышался железный крест — грубо сваренный из круглой трубы, с неровными швами, проблёскивающими на солнце. Рядом, словно в молчаливом сопровождении, стояла скамейка, сделанная из той же самой трубы: простая, без изысков, но прочная. Отец медленно перекрестился, затем достал из сумки кусок свежего хлеба , бережно положил его на могильный холм.
— Папка, зачем ты хлеб на могилу положил? — удивлённо спросил Андрей.
— А кто здесь лежит? Почему не на кладбище? — не унимался мальчик.
— Здесь лежит донской казак, — произнёс отец, глядя куда-то вдаль.
— Папка, но казаки — враги! — выпалил Андрей.
Лицо мужчины вдруг исказилось, брови сошлись на переносице, а глаза строго уставились на сына.
— Ещё слово — и сейчас как дам по губам, так сопли красные потекут! — резко бросил он. — И мать твоя, выходит, тоже враг?
Андрей от испуга отпрянул , невольно опустился на скамейку. Глаза мгновенно наполнились слезами. Ему вдруг показалось, что мир вокруг изменился: небо, ещё минуту назад ясное и голубое, затянули тяжёлые свинцовые тучи; свежий ветерок, который только что приятно обдувал лицо, стал ледяным  пронизывающим до костей. Мальчик закрыл глаза, съёжился  подтянул колени к груди — совсем как клубок ниток, забытый в бабушкиной прялке.
Отец замер, словно очнувшись от наваждения. Глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу и тихо произнёс:
— Прости меня, сын. Прости. Но ты тоже казак. Дед твой был казаком, прадед, и я — тоже. Значит, и ты…
— Папка, а кто такие казаки? — шёпотом спросил Андрей, всё ещё дрожа.
— Казаки — это обычные люди, как я и ты, — мягко ответил отец. — Такие же, как все.
— Они русские?
— Конечно, русские. Раньше, до революции 1917 года, существовало казачье сословие — со своими традициями, обычаями, своим укладом жизни.
— Но в нашем клубе на праздниках говорят, что казаки были плохими… — неуверенно возразил мальчик.
— Не верь никому, верь мне, твоему отцу, — твёрдо сказал мужчина. — А теперь слушай внимательно, я попробую объяснить.
— Революция — это когда законную власть прогоняют силой. Люди хотят поставить другую власть, которая, как им кажется, будет добрее к народу. Одни согласны с этим, другие — нет.
— Как это? — переспросил Андрей, нахмурив брови.
— Понять непросто, сынок. Представь: мы живём в большом, красивом, но старом доме. Ты хочешь новый дом — с газом, водопроводом, всем, что нужно для удобства. А меня устраивает наш старый дом — он надёжный, в нём тепло, мы в нём выросли. Ты говоришь, что наш дом нужно сломать и построить новый, а я считаю, что его можно починить, обновить, сделать лучше, не разрушая.
— Так и получилось тогда, — продолжил отец. — Одни, белые казаки, хотели сохранить старый уклад, починить дом, провести в него воду и газ. Другие, красные, — молодые, горячие — не слушали их. Они решили, что старый дом нужно снести до основания и построить на его месте новый.
— Пап, а что было дальше?
— Они сломали дом? — затаив дыхание, спросил Андрей.
— Да, сынок, сломали. Белые ушли, а красные остались… без дома. Без того, что было дорого их предкам.
— Понятно… — протянул мальчик. — Пап, а кто лучше: белые или красные?
Отец помолчал, задумчиво глядя вдаль. Затем повернулся к сыну и тихо произнёс:
— Трудно сказать, сынок. В Писании сказано: «Не суди, да не судим будешь». Люди вместе строили дома, растили детей, защищали Родину во время войны. У каждого своя правда, свои убеждения, свои мечты. И в каждом есть и хорошее, и плохое. Главное — помнить, кто ты, откуда ты , что в сердце твоем.
Андрей кивнул, прижался к отцу  наконец почувствовал, как страх уходит, а холодный ветер снова становится просто свежим ветерком.
Не нужно сожалеть о прошлом — нужно жить настоящим. Родина — как мама: её нужно любить просто за то, что она есть. Когда вырастешь, всегда защищай государство, но при этом слушай других , имей своё мнение. Иди своей дорогой —  ничего не бойся. Улыбайся, даже если на душе тяжело. Будь самим собой, будь верным — тогда ты станешь настоящим мужчиной.
В голове мальчика всё перемешалось, словно вихрь взметнул и перемешал обрывки мыслей. Он всегда думал, что красные — хорошие, а белые — плохие. Ещё недавно он смотрел фильм «Красные мстители», всей душой переживал за отважных героев с негодованием ненавидел белых — таких далёких и непонятных врагов.
— Папа, а у нас в семье кто был? — спросил он, вглядываясь в лицо отца с затаённой надеждой.
— Казаки, — коротко ответил отец.
— Белые или красные? — не унимался мальчик, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Были и те, и другие. Придёт время — всё расскажу, — мягко, но твёрдо произнёс отец, положив руку на плечо сына.Но твоя прабабушка Татьяна больше меня знает про все и могилу тоже.
— Я крестьянин, человек труда, — добавил он чуть погодя. — Институтов не заканчивал, объясняю, как сам понимаю.
Мальчик застыл в растерянности. Мысли метались, как испуганные птицы: «Как жить дальше? Почему я никогда не видел могилы казака? Почему мне ничего не говорили о белых?»
После разговора с отцом Андрей шёл, погружённый в свои раздумья,  не заметил, как ребята на выгоне затеяли шумную игру, не услышал их весёлых криков, не увидел ярких красок летнего дня. Мир вокруг словно потускнел.Они пришли домой.
— Иди в душ, потом за стол, — ласково позвала мама, стараясь вернуть сына в реальность.
После душа вся семья села ужинать. Младший брат Артём только что приехал от бабушки за день так соскучился по брату, что тут же принялся его задирать — то локтем толкнёт, то насмешливо подмигнёт. Андрей ел молча, едва замечая происходящее вокруг.
— Ты что с сыном сделал? — тихо спросила мама у отца, бросив обеспокоенный взгляд на задумчивого Андрея.
— Устал он, весь день на ногах, — отозвался отец, пытаясь сгладить тревогу.
— Да, взрослеет, сынок, — вздохнула мама. — Уже думает головой.
— Точно, мать, взрослеет, думает головой, — подтвердил отец. — Это самое важное для мужчины.
— Скажешь тоже, мужчина, — тут же вскинулся младший брат, надув губы.
— Нет, мать, наш сын — мужчина, я это точно знаю, — твёрдо заявил отец, в его голосе прозвучала неподдельная гордость.
Младший брат возмущённо завопил, что и он — настоящий мужчина. Андрей не стал спорить: молча поднялся из-за стола, рухнул на кровать, а братишка, ничуть не обидевшись, тут же улёгся рядом и вскоре уже мирно засопел.
Андрей лежал, смотрел на брата  мучительно размышлял: «Если начнётся война, брат будет на одной стороне, а я — на другой. Как мне воевать? Что будет с родителями?» Он ворочался с боку на бок, не мог уснуть. Ему хотелось, чтобы ночь поскорее закончилась  наступило утро — пусть даже оно принесёт новые тревоги.
Он не хотел идти к прабабке, которая уже год тяжело болела. Прабабушка была сильной, строгой, но справедливой — она напоминала ему колючую, красивую розу: сладко пахла, но больно кололась, если неосторожно схватить. Он всегда любил красные розы , часто подолгу любовался ими на клумбе возле дома. Когда мама срезала цветы, Андрей плакал  спрашивал:
— Зачем ты испортила красоту?
Мама всегда оставляла одну розу на клумбе специально для него, а остальные приносила в комнату  ставила в высокую хрустальную вазу на стол. Андрей подбегал, осторожно наклонялся и жадно вдыхал тонкий, волшебный аромат. Со временем лепестки осыпались, оставляя лишь некрасивый, колючий стебелёк. Он смотрел на него  недоумённо задавался вопросом: «Почему так?»
Мама подходила, нежно целовала его в макушку  тихо говорила:
— Сынок, пришло её время.
Мамины розы в вазе стояли на неделю дольше — будто хранили частицу домашнего тепла. Он не понимал, почему так, но чувствовал: в этом есть какой-то важный смысл.
Прабабушка напоминала ему ту самую розу в клумбе — она тоже когда-то цвела, дарила силу и мудрость. Болезнь сделала её одиноким, колючим стебельком, но Андрей знал: внутри она всё та же — мудрая, стойкая. Он всё понимал, но не мог ей помочь, и эта беспомощность пугала его, заставляла прятать слёзы он боялся показать свою слабость.
«Прабабушка всё поймёт, — подумал он. — Она мудрая женщина».
— Нет, я пойду, — решительно произнёс мальчик вслух, словно давая себе клятву. — Я должен знать правду.
Утром он проснулся раньше всех — часы на стене показывали 4:30. Больше не мог лежать, метаться в плену тревожных мыслей. Тихо встал, стараясь никого не разбудить, оделся, умылся холодной водой, взял отцовскую фуфайку  вышел на крыльцо.
День только начинал вступать в свои права. Остывшая за ночь земля медленно пробуждалась, впитывая первые робкие лучи солнца. Воздух был прозрачным и свежим, где-то вдалеке перекликались ранние птицы, а в траве уже зазвенели первые кузнечики. Андрей глубоко вдохнул и почувствовал, как в сердце зарождается тихая решимость.
Солнце своими лучами ласково ласкало растения за крыльцом, окутывая их тёплым золотистым светом. Мальчик молча любовался рассветом: небо наливалось нежными оттенками розового и оранжевого, а первые лучи солнца рисовали причудливые узоры на земле. Ветра не было — стояла такая глубокая тишина, что, казалось, проснулись только цветы на клумбе, раскрывшие свои лепестки навстречу новому дню.
«Что-то не слышно петухов», — подумал он, вслушиваясь в безмолвие утра.
За его спиной тихо открылась дверь. Было пять часов — мама вышла с ведром на крыльцо, чтобы доить корову.
— Боже мой, сынок, ты хоть спал? Заболел? — встревоженно воскликнула она, обняла сына — Да всё нормально, папку жду, — сказал мальчик, не отрывая взгляда от горизонта.
— Чувствую, больше коров с ним пасти не пойдёшь, — заметила мама с лёгкой грустью в голосе.
Отец вышел на крыльцо с сигаретой, чиркнул спичками и прикурил. Дым медленно поплыл в утреннем воздухе.
— Что за бабские крики с утра? Ты посмотри, что ты с сыном наделала, — недовольно бросил он.
— Так, баба, бери ведро, иди доить корову, — резко добавил отец. — Сын стал мужчиной, значит, теперь будет мужской разговор, — его голос стал чуть мягче.
— Что случилось? — повернулся он к Андрею.
— Правда, что брат на брата с войной шли? — тихо спросил мальчик, глядя отцу в глаза.
— Правда, — коротко ответил отец.
— Отец на сына, кум на кума… — продолжил Андрей, словно пробуя слова на вкус.
— Научишься хорошо читать, дам тебе умную книгу, — сказал отец. — Наш земляк её написал. У него сердце болело за наш край, и он всё написал. Звали земляка Шолохов, — объяснил он, глядя вдаль.
— Я обязательно выучу все буквы, — твёрдо произнёс Андрей.
— В этом я не сомневаюсь, — засмеялся отец .
— Ты куда в такую рань? — спросил отец, застёгивая рубашку.
— К бабе Тане пойду, — ответил Андрей.
— Ты у меня грамотный растёшь, — одобрительно кивнул отец. — У меня нет времени разговаривать с тобой. На работу собираюсь.
— Поешь, довезу тебя на мотоцикле к бабушке, — предложил он.
Андрей отказался.По позже поеду на велосипеде. Он внимательно осмотрел велосипед — проверил цепь, покрутил руль, подкачал шины  тщательно помыл его, стёр последние пылинки. Время тянулось медленно, будто не желая отпускать утро. Пару раз он заглядывал в дом, уточняя у мамы, который час.
Взяв садовый шланг, Андрей пошёл к колонке, подключил его  начал поливать палисадник. Вода из шланга била сильной, упругой струёй, с весёлым шумом ударяясь о землю. Земля жадно пила воду — потрескавшиеся грядки постепенно разглаживались, оживали. Чернозём, напитавшись влагой, становился жирным и блестящим — в каплях воды он выглядел красивым, словно чёрная бархатная ткань. Казалось, сама земля вздыхала с облегчением, давая жизнь всему, что росло на ней.
Закончив полив, Андрей аккуратно скрутил шланг  убрал его в сарай. Снова спросил у мамы про время. Было восемь часов утра — пора было ехать.
— Мам, я к прабабушке, — громко сказал Андрей, разбежался , вскочив на велосипед, помчался вперёд. Рубашка развевалась на ветру, волосы трепал лёгкий прохладный ветерок. Колёса велосипеда оставляли волнистые следы на пыльном асфальте. Мальчик смотрел вниз, улыбался  думал, какие причудливые кривые линии рисуют колёса — будто кто-то невидимый ведёт волшебную кисть по дороге.
Велосипед быстро довёз его до места. Но бабушки Вали дома не оказалось — она была на работе. Баба Валя, дочь прабабушки Татьяны, трудилась дояркой, поэтому бабушка Таня оставалась одна. Она уже почти не ходила: пыталась встать, но падала на постель, словно подрубленное дерево, потерявшее последние силы.
Андрей глубоко вздохнул, собрался с силами и вошёл в дом. Прабабушка, увидев его, просияла от радости:
— Внучек родной, пришёл навестить старую бабку, молодец! Мне одной тут и поговорить не с кем, — её голос дрожал от счастья.
— Баба, я по делу, — серьёзно произнёс Андрей.
— Что же у тебя за дело? — с любопытством спросила бабушка.
— Насчет могилы…
— Какой могилы? Той, что не на кладбище? — её глаза расширились от неожиданности.
— Ты про солдата на бугре?
— За казака хочу спросить.
— Да я мало помню, маленькая была…
— Расскажу, что знаю.
Андрей сел на кровать рядом с бабушкой. Она взяла его за руку  пристально посмотрела в глаза. Он не отводил взгляда — но внутри всё сжималось. «Почему она так на меня смотрит?» — пронеслось в голове у мальчика. Тяжёлый, глубокий взгляд бабушки будто давил , а её карие глаза, казалось, прожигали насквозь — словно раскалённые угли в печи, от которых нельзя укрыться.
— Правнучек, как ты узнал про могилу? — тихо спросила бабушка.
— Сорок лет уже никто не спрашивал…
— Коров пасли с папой, вот и увидел, —  ответил Андрей.
— Зачем тебе прошлое ворошить? Оно уже давно травой поросло…
— Хочу понять.
— Что понять?
— Хочу знать про него.
Прабабушка надолго задумалась. Медленно подняла глаза к потолку, словно пытаясь разглядеть там тени минувших лет, затем снова перевела взгляд на правнука — в нём читалась давняя боль, спрятанная глубоко внутри.
— Жили мы тогда в другом хуторе, Федосовском, — начала она. — Мне было всего пять лет… Отец мой, Григорий,  рассказывал нам, детям, про того казака. Тогда про него знал каждый в округе. Земля хоть и  большая, но люди на ней жили близко — все друг друга знали, все друг другу помогали.
Был тогда год 1918 год. Власть в хуторах менялась каждую неделю: то красные придут, то белые, то зелёные. Порой и вовсе никакой власти не было — лишь конный отряд бандитов . Время стояло страшное, лихое: добро и зло шли рука об руку, где кончается одно, а начинается другое — разобрать было почти невозможно.
За околицей, в высокой траве, казачка Голованова Ульяна нашла того казака — он лежал без сознания. Видно, принял бой  за убеждения свои. Форма на нём — казачья — была рваная, грязная, вся в следах схватки. Но был при нём вещевой мешок. Видно, не смогли его победить — отбился, а уже потом, спустя какое-то время, силы оставили его, и он потерял сознание.
В мешке нашли немногое: платок, может, матери или невесты, золотые серёжки, кусок сала да краюху ржаного хлеба — вот и всё его богатство. Никаких документов. Так  отдал душу казак Богу, так и не приходя в сознание, — у Ульяны в курине, через неделю…
— Вот, сынок, был человек, — вздохнула бабушка,  голос её дрогнул.
— А кем он был — красным или белым? — не унимался Андрей.
— Один Бог это знает, — тихо ответила она. — Он был сыном русской земли, защитником веры и отечества. Ты тоже должен стать таким хранить свои присягу до конца.
— А железный крест на могиле всегда был? — спросил мальчик.
— Нет, сынок. Его кто-то после 1945-го года тайком поставил — вместо сгнившего деревянного. Никто не знает, кто это сделал…
— Человек, прошедший войну, как никто другой ценит жизнь и память. В те годы можно было легко найти, кто поставил крест, но не стали искать. Значит, так было нужно…
— За могилкой тоже старики ухаживали, а сейчас никого нет, — добавила бабушка,  в её голосе прозвучала  печаль.
Мальчик поблагодарил её , едва она  договорила, выбежал на улицу. Сердце его билось чаще — ему отчаянно хотелось сделать чт-то по настоящему полезное.
Приехав домой, он не стал рассказывать маме о своём приезде. Вместо этого направился прямиком в гараж к отцу. Решительно высыпал гвозди из алюминиевого бидона, открыл банку с зелёной краской , ловко вылил её в бидон. Затем повесил ёмкость на руль велосипеда, взял штыковую лопату , ведро —  отправился за двор, чтобы набрать песка. Лопату привязал алюминиевой проволокой к рулю, а ведро повесил на другую сторону, напротив бидона с краской — получился настоящий походный набор.
Ведро оказалось неожиданно тяжёлым,  мальчик ехал не так быстро, как ему хотелось. Но он не сдавался. Найдя нужное место, снял лопату с велосипеда, аккуратно сбил дёрн с могилы — так, как учила мама, —  присыпал её свежим песком. Достал кисточку  бережно покрасил крест, вложив в это дело всю душу.
Закончив, он на мгновение замер :
Несколько раз мальчик обернулся на могилу, прежде чем сесть на велосипед. С чувством глубокого, настоящего удовлетворения он поехал домой. В тот день ему казалось, что он сделал всё правильно — по-взрослому, по-настоящему.
Прошёл месяц, Андрей стал первоклассником. Первого сентября 1987 года  гордо шёл в школу с красивыми цветами в руках, стараясь шагать уверенно. На следующий день он сново весело шагал в школу — за спиной будто выросли крылья, а сердце переполняла гордость. Он стал взрослым — первоклассником! Новая жизнь, новые друзья — всё только начиналось.
Но его неожиданно остановила бабушка Валя:
— Внучек, зайди к бабушке Тане.
Андрей неохотно направился в комнату. Прабабушка встретила его с тёплой улыбкой:
— Подойди, я тебя поцелую, — ласково сказала она.
Он подошёл  наклонился,  старушка нежно поцеловала его в лоб.
— Внучек, сегодня я умру, — тихо произнесла она. — Знаю, о чём говорю. Дед меня заждался. Муженёк мой уже пять лет ждёт…
— Бабушка, ты не умрёшь! — вскричал Андрей, не в силах принять эти слова.
— Не перебивай, — мягко остановила она его. — Я жизнь прожила. Хочу тебе на будущее одну притчу рассказать. Отец мой мне её рассказывал. Может, поэтому мы с Серёжей 60 лет душа в душу прожили.
Она взяла его за руку  посмотрела в глаза:
— Запомни, внучек, мои слова — никогда их не забывай. Мужчина должен быть верным, держать своё слово, защищать свой дом. Женщина тоже должна быть верной. Тогда у мужчины за спиной будут крылья — если ты надёжный, если ты достойный.
Она помолчала, словно собираясь с силами, и продолжила:
— Когда-то давно жили десять мужчин,  все они были казаками — крепкими, работящими. У них было всё: сила, мастерство, достаток. Но не было жён. И вот однажды они возроптали
— Господи, почему у других мужчин есть жёны, а у нас нет?
Бог услышал их мольбу и ответил:
— Слепите себе жён из глины, а я их оживлю.
Мужчины так и сделали. Каждый взялся за дело с усердием, и вскоре перед ними стояли их создания. Жёны получились разные: одна — толстая и добродушная, другая — худая и ловкая, одна — маленькая и хрупкая, другая — высокая и статная. Бог посмотрел на них, улыбнулся и оживил. А затем сказал…
— Возьмите по кусочку сахара  дайте его жёнам. Когда они съедят сахар, будут сладкими для вас.
Мужчины взяли сахар  дали жёнам. Одной жене сахара не хватило. Бог рассердился и перемешал всех жён — будто вихрь подхватил их  закружил в причудливом танце, перепутав судьбы и дороги.
— Только от Бога, внучек, ничего не утаишь, — тихо, но твёрдо сказала прабабушка, и её глаза, глубокие, как старинные колодцы, встретились с глазами мальчика. — Знал Бог, что один мужчина сам съел сахар. Вот с тех пор глупые мужчины ищут себе сладких жён на стороне.
Умные мужчины живут с жёнами, растят детей. Какая бы жена ни была — она Богом дана.
— Запомни, сынок: найдёшь жену — держись за неё, она за тебя держаться будет.
— Бабушка, как я узнаю свою жену? — спросил мальчик, чуть наклонив голову.
— Сердце тебе подскажет, внучек, слушай своё сердце, — улыбнулась прабабушка, и морщинки вокруг её глаз собрались в добрые лучики.
— Бабушка, почему ты носишь чёрную одежду после смерти дедушки?
— В наших краях такой обычай, — вздохнула прабабушка. — Когда у деда не станет бабки, он надевает чёрную одежду. Смерть забрала моего  деда — я надела. Когда умру, предстану перед Богом — мне не стыдно, я храню траур по деду. Наши монахи тоже чёрную одежду носят. Чаще Бога вспоминай, Он будет рядом. Не ленись, крестись, с тебя не убудет.
— Баба, смерть — это страшно? — голос мальчика дрогнул, а глаза наполнились слезами.
— Нет, сынок, не надо её бояться. — Мы все когда-нибудь умрём. Прожила своё, теперь умереть не жалко.
Она помолчала, глядя в окно, где солнце золотило листья старых яблонь, и вдруг решительно сказала.
— Решила перед смертью сделать тебе подарок, — произнесла она.
В открытое окно через белую занавеску дунул лёгкий ветерок — так нежно, будто кто-то невидимый коснулся лица. Цветы герани в горшке одобрительно закивали яркими цветами, словно соглашаясь с её словами. В дрожащей руке прабабушки блеснул серебряный крестик с цепочкой.
— Валя, — обратилась прабабушка к дочери, стоявшей рядом с правнуком, — одень ему этот крестик. Он достался мне от мамы, маме — от её… Ты первый мужчина в роду, носи его. Я сверху буду за тобой смотреть.
— Как же ты без крестика? — прошептал мальчик, глядя на драгоценную вещь в бабушкиных руках.
На хромированной грядушке кровати скромно висел простой деревянный крестик.
— Вот с ним в могилу пойду, — спокойно ответила прабабушка.
— Бабушка, я не крещёный, — растерянно произнёс Андрей.
— Крещёный. Тебя крестили, когда привезли из роддома, — мягко поправила она.
Андрей даже не мог себе такого представить — мир вдруг показался ему ещё более загадочным и удивительным.
— Значит, я не буду пионером и октябрёнком? — с тревогой спросил он.
— Будешь, — улыбнулась прабабушка.
— Я же крещёный! — мальчик удивился покраснел, будто его поймали на какой-то шалости.
— Кто знает об этом? Ты и твои родители, — спокойно сказала она. — Не обманывай, просто не говори. Спросят — скажешь.Андрей поблагодарил прабабушку за подарок ,задумчивый побежал в школу
На втором уроке открылась дверь в класс вошла завуч — её лицо было серьёзным, а голос звучал  тихо:
— Андрей, иди домой. Твоя бабушка умерла.
Мальчик схватил жёлтый ранец  выбежал из класса. Ноги сами несли его к дому, где осталась его прабабушка. Погода была замечательная — солнце щедро разливало по земле золотые лучи, баловало людей перед дождливой осенью, будто хотело напоследок одарить теплом. Во дворе перед дверью стояла крышка гроба, тяжёлая  мрачная, — она казалась чужеродным предметом в этом солнечном дне.
Там, в густом скоплении незнакомых людей, кто-то тихо переговаривался, голоса сливались в неясный гул. В толпе отчётливо выделялись мама в чёрном платке, туго повязанном на голове,  отец с чёрной повязкой на рукаве — знак скорби, строгий и неумолимый.
 
Мальчик робко потянулся к двери дома, но мама  твёрдо остановила его:
— Бабушку сейчас купают. Пойдём домой.
 
Они пошли молча, шаг в шаг, по пыльной тропинке. Андрей вдруг остро почувствовал, что потерял не просто близкого человека — он потерял друга. Того, кто тайком подсовывал ему в карман конфеты, накладывал самые румяные сочные котлеты, всегда ждал в гости с распахнутыми объятиями, читал сказки на ночь когда они оставались у нее с ночевкой  .Рассказывала о войне и людях так, что дух захватывало.
 
«Та, что пела им с братом странные, на его взгляд, народные песни потому,что они сильно отличались от клубных песен.   Та, что просто любила , защищала его и брата…» — пронеслось в голове Андрея.
 
Остаток дня он провёл в тяжёлых раздумьях. Утром было зябко, небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. Вся семья собралась у дома  прабабушки,брат был на два года младше Андрея .Андрею казалось,что он не понимает ,что прабабушки больше нет. Народу было много — соседи, родственники, знакомые. У калитки, словно молчаливый свидетель, стоял бортовой ГАЗ-53.
 
Прабабушку вынесли во двор в гробу  осторожно поставили на две старые табуретки. Потом гроб подняли  бережно перенесли в кузов машины. По краям бортов предусмотрительно расставили табуретки — на них сидели те, кто уже не мог идти следом. Остальные, с венками в руках, двинулись за машиной. Траурная процессия медленно потянулась к кладбищу.
 
На кладбище гроб снова поставили на табуретки, рядом с глубокой, пугающей ямой. Мальчик невольно содрогнулся: яма казалась бездонной, словно вход в другой мир. Люди подходили по очереди, склонялись и целовали лоб усопшей. Отец тихо позвал Андрея и Артема попрощаться.
Мужчины закрыли гроб крышкой  начали забивать гвозди — стук молотков глухо отдавался в тишине. Вдруг начался мелкий дождь, но вскоре он прекратился,  сквозь тучи робко выглянуло солнце. На горизонте, словно знак добра, появилась радуга. Всё это казалось Андрею каким-то нереальным, будто сон.
 
Гроб осторожно опустили в глубокую могилу. Люди по очереди бросали горсти земли на крышку. Потом насыпали холм, установили крест.
 
Андрей дрожал всем телом, не мог вымолвить ни слова и едва сдерживал слёзы. Он слышал, как кто-то из взрослых говорил:
— Отмучилась раба Божья Татьяна, теперь дома. Сама природа приняла её.
 
Мальчик направился к выходу с кладбища. Мама крикнула ему вслед:
— Ты куда?
— Сейчас приду, на поминки. Надо помянуть бабушку, — глухо ответил он.За руку она держала Артема.
 
Но Андрей ничего не слышал. Ноги сами несли его прочь от кладбища, что стояло на въезде в хутор, — на другой конец, к могиле казака. Он бежал, задыхаясь, пока не оказался у заветного места. Присев у надгробия, мальчик зарыдал в голос. Бабушка ушла навсегда. Но, выплакавшись, он почувствовал, как на душе стало легче. С тихим, почти умиротворённым сердцем Андрей отправился на поминки.
 
Прошло время. Андрей вырос  стал юношей. В день своего рождения 16 летию  ему было совсем не до праздника. Брат Артём  помогал ему во всех делах. Пока родители были на работе, парни взялись за уборку урожая: осень уже вступала в свои права,  нужно было успеть выкопать картофель до первых затяжных дождей.
 
С 8:00 до 15:00 они усердно трудились и успешно выкопали урожай с 20 соток огорода. Картофель аккуратно отсортировали по мешкам. Вскоре отец пригнал подводу, забрал ребят и мешки  отвёз их домой. Урожай спустили в прохладный погреб.
 
Братья мечтали освежиться, но купаться не стали. Вместо этого отец окатил их ледяной водой из ведра — весело, с хохотом. Андрей начал вытираться  вдруг с ужасом заметил: на груди нет креста и цепочки. Он искал её повсюду — под кустами, в траве, даже в карманах, но всё напрасно.
 
Мама, увидев его растерянность,  сказала:
— Видно, ты уже не ребёнок, цепочка и сорвалась.
— Да ладно, мам, — отозвался он  снова отправился на огород, внимательно осматривая
огороды раскинулись за околицей, рядом с речкой Тишанкой — там, где воздух пах свежестью, а ветер молчал. Грустный Андрей вышел на дорогу  побрёл домой. Но ноги, будто повинуясь какой-то внутренней силе, сами свернули к могиле казака. Он нашёл её не сразу — трава разрослась, тропинка заросла. Наконец, остановившись у надгробия, он тихо произнёс:
— Здравствуй, казак. Давно к тебе не захаживал… Воды утекло с первого класса… Ты всё один посреди степи. Потерял крест с цепочкой. Обещание, данное тебе, не забыл. Остался один год в школе — потом пойду в армию. «А потом приду к тебе в форме, — мысленно пообещал он, — всё тебе расскажу».
В 17 лет Андрей уехал покорять мир. Отец дал ему наказ — строго, но с любовью:
— Не портить девок, нет в нашей породе кабелей. Гордись своим происхождением. Хочу, чтобы приехал ты в хутор и прошёл впереди меня.
«А мне все говорили: „Андрей Александрович тут до тебя проходил…“» С этим наказом, словно с талисманом, Андрей пошёл по жизни.
Прошли годы, но память, словно не подвластная времени, вновь привела сюда офицера — гвардии капитана  Андрея. В парадной форме, несмотря на знойный полдень, он шёл к одинокому кресту в бескрайней степи. Солнце палило нещадно, обжигало , слепило глаза, но капитан не замечал жары. Его седые виски, чуть тронутые серебром, и глубокий, задумчивый взгляд хранили память о чём-то большем, чем просто годы службы — о пути, который сделал его тем, кто он есть.
Он подошёл к скромной безымянной могиле — без надписи, без даты, без имени. Лишь крест указывал на место последнего упокоения неизвестного воина. Андрей снял фуражку, перекрестился  замер в молчании. В этот миг весь мир словно затих — остались только он и та священная связь времён, что соединяла живых и павших, будто невидимая нить, протянувшаяся сквозь годы.
Сюда он пришёл не ради парадных церемоний, не ради громких речей , пышных венков. Он пришёл, чтобы склонить голову перед  человека, чьё имя затерялось в истории, но чья душа осталась в вечности. В сердце капитана смешались два чувства: глубокая благодарность — за то, что погибший стал для него нравственным ориентиром,  примером , — и горькая печаль — оттого, что имя человека так и осталось неизвестным, словно стёртое временем.
Опустившись на колени, Андрей ещё раз перекрестился и тихо, с трепетом произнёс:
— Господи, упокой душу раба Твоего, имя которого Ты Сам знаешь. Прости ему все прегрешения, вольные и невольные, и даруй Царствие Небесное.
В эти мгновения он особенно остро ощутил: память сильнее забвения. Даже если имя воина стёрлось из людских записей. Молитва — не просто слова. Это мост между мирами, напоминание о том, что никто не забыт, ничто не забыто.
В мире, где суета и мелочи так часто заслоняют главное, важное.
 Молитва поминает ушедшего, но она же даёт силы живущим, наполняет сердце теплом и решимостью. Смерть не властна над памятью, а вера — опора души , щит в испытаниях , компас на жизненном пути.
Андрей, казак и офицер, чувствовал это особенно глубоко. Казаки испокон веков считали себя одной большой семьёй — вне времени и поколений.     Почитание памяти предков и павших — не просто традиция, а источник духовной силы, способ передать эстафету  младшим. Здесь, у безымянной могилы, он ясно осознал: его служба — не профессия, не контракт, а продолжение пути тех, кто шёл впереди. Их мужество — маяк во мгле, их жертва — не забытый урок, а живой пример, который ведёт вперёд.
Ответственность перед теми, кто отдал жизни за нас, — не просто слова. Это долг перед Родиной, оплаченный самой высокой ценой: кровью и судьбами тех, кто встал на её защиту.
Капитан медленно, положил на скромную могилу ветку полыни — древний казачий символ вечной памяти. Серо-зелёная, горькая на запах, она легла на холм земли, словно молчаливое обещание: «Мы помним». В этот миг в душе капитана разливалась удивительная тишина — глубокий, выстраданный покой. Он сделал то, что должен был сделать: отдал дань уважения безымянному человеку, чьё имя, может, и стёрлось из записей, но не из сердца тех, кто помнит его.
Тёплый ветер  шевелил степную траву вокруг могилы, шелестя стеблями, будто пересказывал давние истории. Где-то вдали,  в хуторе звонко и беззаботно смеялись дети — чистая, светлая мелодия жизни, идущей своим чередом. Контраст был пронзителен: смерть и жизнь, тишина могилы , детский смех. Но в этом  заключалась великая истина: пока есть те, кто помнит, кто склоняет голову в безмолвной молитве, кто бережно передаёт память следующим поколениям, — память о безымянных героев не уйдёт в забвение. Она  будет жить .
В памяти Андрея вдруг отчётливо всплыли слова отца, сказанные когда-то с особой  интонацией — так говорят о вещах, что лежат у самых корней души:
— Небо и земля живут не для себя. Так и русский солдат живёт не для себя, умирает не для себя — а для нас. Для нас, чтобы мы жили свободно на своей земле, чтобы знали: здесь, на родной земле, нас никто не обидит. Мы — наследники , продолжатели их дела.
Андрей отошёл от могилы безымянного казака, перекрестился и поспешил домой. Это был первый день отпуска его ждали мать и семья, которую он оставил у мамы в гостях перед тем как пойти на могилу.
Дорога шла по знакомой с детства улице.  В груди теплело от мысли, что  он снова  увидит маму, жену, детей — обнимет их, услышит голоса, рассмеётся вместе с ними.
Дома его уже ждали.
За чаем Андрей тихо сказал:
— Завтра пойдём все вместе на кладбище — к отцу, к нашим могилам. К тем, кто был до нас.Зайдем  сначала к Артему он тоже с своими  детьми пойдет.
Мать кивнула головой, поправила платок:
— Давно пора. Отец бы порадовался, что вся семья собралась.
Андрей вспомнил слова отца — не громкие, не торжественные, а простые, сказанные как-то вечером, когда они в троем  чинили забор:
— Помните, сыны: мы не сами по себе. За нами — деды, прадеды. Их сила в нас, а наша — в детях. Пока помним их — род жив.