Поговорим по душам

                О! если б кто в людей проник:
                что хуже в них? душа или язык?
                А. Грибоедов
                Чужая душа потёмки.
                А. Островский

…Летний вечер. Солнце зашло за горизонт. От извилистой глубоководной реки, которая окружает село,
потянуло прохладой. Пошёл парной дух и от матушки
земли. Тёплый от земли и наплывающий влажный воздух от реки лёгкой туманной пеленою не спеша окутывает землю. И покосные травы с близлежащих лугов в
это благодатное время источают свежие живительные
ароматы, пьянящие ярко насыщенной терпкостью.
Пастух, помахивая кнутом, гонит с пастбища стадо коров. Медленно вразвалочку, растянувшись по всей
длине улицы, идут приморённые за день под солнцем
бурёнки, раскачивая вымя полнёхонькое до самых
краёв, того и гляди лопнет! Не зря в народе коровку
кормилицей величают.
Кузьмич давно уже сидит на завалинке у своей виды
видавшей хаты. Уж хозяину годков да годков, а хате так
и того вдвое больше. И выглядит она под стать своему
хозяину: низенькая, с нахлобученной старой крышей,
ну совсем как Кузьмич: такой же низенький росточком,
в старой потёртой фуфайке и лохматой шапке на голове, которую не снимает ни зимой, ни летом.
— Лёнька! Ты это… приходи! Посидим с тобой! —
окрикнул Кузьмич проходящего мимо пастуха.
— О! Кузьмич, здорово! — отозвался Лёнька. — За
день-то я так притомился, еле ноги волочу.
— Да-й, и ничего! Посидим, отдохнёшь! А той-то
мне и не с кем по душам-то поговорить, все вокруг занятые, — пробурчал дед.
Давненько Кузьмич осиротел. Пантелей Кузьмич
прошёл всю войну, был ранен дважды, но бог миловал,
вернулся с победой. Сына Гришу ждали с фронта день
ото дня, мало ли по какой причине задерживается. Но
вместо него пришла похоронка, в ней говорилось, что
«ваш сын, Кузьменко Григорий Пантелеевич, защищая
нашу Родину, героически погиб 5 мая 1945 года под городом Берлином». От такого горестного известия жена,
Евдокия Семёновна, прожила недолго. Всё жаловалась
на боль в груди, часто лежала в кровати неподвижно,
мало говорила и всё плакала. Так тихо, лёжа в постели,
и ушла в мир иной, будто бы заснула. Кузьмич, проводив свою жену в последний путь, больше не женился.
Судьба дала ему возможность проживать свою долгую
жизнь без тяжких болезней: иногда простуда, да старческие боли в суставах. Вот только последнее время всё
чаще щемит сердце, когда Пантелей Кузьмич, вспоминая свою жену и сына, подолгу задерживается у их изрядно пожелтевших от времени портретов, висящих на
стене у святого угла рядом с иконами.
Разговаривает с ними о том о сём. Кому выскажешь
свою боль? Только им родимым.
Иногда от одиночества волком выть хочется, а поговорит он с женой или сыном, хоть на сердце тяжко, но душе становится теплее.
Не обошёл стороной и сегодняшний день.
— Сынок, сынок, не успел ты пожить на свете. Как
мне было бы легче коротать свою старость, будь у меня
внуки. Вон у соседа Ивана Карловича двор словно улей.
То и дело дети, внуки, а теперь уже и правнуки, приезжают по выходным, а уж летом и вовсе — они все тут, у
деда! Смеху-то, крику полон двор!
От глубокого огорчения, Кузьмич смахнул слезу,
помолился перед иконой и вышел на улицу, в люди, как
он говорит.
Сидя на завалинке, рад-радёхонек даже тогда, когда издали кого завидит из сельчан, а кто подойдёт поближе поздоровается, да словом обмолвится, так и вовсе,
за — счастье!
Пастух, проводив стадо, передав в целости и сохранности всех коров их хозяевам, всё-таки решил посидеть с Кузьмичом. Любит Лёнька с ним поговорить.
Потому как Кузьмич, по его словам, всегда дело говорит. Да и дома его никто не ждёт, ну если только кот Воробей! Народ насмешил, назвав кота птичьим именем!
Да сроду на селе не слыхивали такого прозвища кота.
Говорит, что уж больно пужливый он, не только мышь,
но и тени своего хвоста боится!
Закрутив длинный тонко плетёный ремённый кнут
на кнутовище, пастух сунул его за голенище сапога,
поправил на голове шляпу, стряхнул пыль с брюк и направился к хате Пантелея Кузьмича.
Завидев Лёньку, Кузьмич от радости сдвинул шапку на затылок и расплылся в улыбке. Его сощуренные
глаза утонули в складках глубоких морщин.
К Лёньке у него отношение, как он говорит, особливое. Не всегда Лёнька был пастухом. Демобилизовавшись из армии, по приглашению своего сослуживца
Ивана Градова, приехал он на его родину в совхоз «Светлый путь», потому как возвращаться после службы ему
было некуда. Здесь и познакомились с Пантелеем Кузьмичом. Затем до ухода Кузьмича на заслуженный отдых
работали вместе водителями в совхозе. И не смотря на
то, что между ними была большая разница в возрасте, а
потому и несходность характеров, они дружили, помогая
друг другу не только в работе, но и по домашности.
А когда по нелепой случайности произошла серьёзная автомобильная авария и Леонид долго с травмами
лежал в районной больнице, Кузьмич по-отечески находился рядом с ним. И Лёнька был глубоко благодарен ему за его заботу. Наверное, ещё и ко всему роднило
их обоюдное одиночество, ведь у Леонида тоже не было
семьи.
Родителей он своих почти не помнит. Помнит, как
мама плакала, провожая отца на фронт. Помнит, что у
него была сестра чуть старше его. Помнит, что город беспрестанно бомбили фашисты. Помнит, как они вместе
с мамой, слившись с огромной толпой людей, бежали в
укрытие. У мамы в руках были какие-то сумки. Полина, сестра, одной рукой держалась за сумки, а другой
крепко держала Лёньку за руку и чуть ли не волоком тащила за собой. Случайный, оказавшийся рядом молодой человек, видя, как мальчишка отстаёт, подхватил
его на руки. Мама, под натиском толпы, споткнувшись
о камень булыжной мостовой, резко упала. Пока Поля
помогала ей подняться, она потеряла из виду молодого
человека, подобравшего Лёню.
Стоял ужасающий вой снарядов и панические крики людей, за которыми невозможно было что-либо услышать. Но крик мамы: «Лёнечка, Лёнечка!» — словно
эхом отдаётся в его памяти и по сей день.
Вот так и разлучился Леонид со своей семьёй. Вместе с другими оставшимися в живых после бомбёжки детьми он был эвакуирован в безопасное место. Впоследствии Лёнька попал в детский дом. Мальчиком он рос
дружелюбным. Любил он своих воспитателей, и среди
детей не было у него врагов, а большая часть из них стала ему закадычными друзьями. Тяжело ему было, когда наступило время расставания с близкими его сердцу
людьми. Леонид, прощаясь со ставшей ему за эти годы
семьёй: нянечками — Митрофановной, тётей Лизой,
своими учителями и бессменной заведующей Ларисой
Петровной, твёрдо пообещал им, что обязательно будет
их навещать, приезжая в детский приют.
Обещание своё он сдержал. В течение нескольких
лет, имея какую-либо возможность, с небольшими подарками приезжал в детский дом повидаться со всеми.
Со временем навещать уже стало некого. Да и приюта
не стало…
Встречая Леонида, Пантелей Кузьмич от радости
привстал с завалинки и протянул ему навстречу руки:
— Здравствуй, дорогой! Здравствуй!
— Здорово, Кузьмич! Чай, мы сегодня и здоровались уже! — протягивая руку, промолвил Лёнька.
Пантелей Кузьмич, приобнимая Леонида за плечи,
усадил его рядом с собой:
— Может, закуришь со мной?
— О, нет! Мне бы лучше перекусить чего-либо! —
ответил уставший пастух.
— Так в чём же дело? Идём ко мне! Идём быстрее,
я кое-что припас на ужин: картошечки сварил, огурчики малосольненькие, да сальцо! — тараторил дед с радушием, приглашая Лёньку к себе в хату.
Кузьмич поставил на стол маленький чугунок с
варёной картошкой, приправленной настоящим крестьянским, с запахом прожаренных семечек, подсолнечным маслом, рубленным молодым чесночком с зелёным укропом. Достал из банки пахнущие приправами
огурцы, нарезал тоненькими ломтиками кусочек сала.
Вынул из корзины свежеиспечённую с хрустящей корочкой большую круглую буханку сельского хлеба.
— Вот и закуска готова! — торжественно сказал
Кузьмич, доставая из шкафа бутылочку самогона.
— О, Кузьмич, это ты уже целый пир затеваешь! —
воскликнул Лёнька.
— Жинки у тебя всё одно нет, ругаться некому!
А;;твой Воробей, думаю, не обидится! — покручивая
усы, пошутил Кузьмич.
Выпив по гранёной стограммовочке беленькой, немного закусив, разговор пошёл сам собою.
— Вот скажи мне, Лёнька, почему ты не женишься
до сих пор? Такие бабы вокруг тебя смолоду крутятся,
ты чёй-то носом воротишь? — начал первым разговор
Пантелей Кузьмич.
— Да, понимаешь, Кузьмич, женщин-то много, но
вот душа ни к кому не лежит, — ответил Леонид.
— Да… Душа это, Лёнька, дело сурьёзное, — протянул Кузьмич и продолжил: — Неужто всё свою Ритку
забыть не можешь? Да сколько уж лет пролетело с того
времени, пора и забыть. Ведь она тебя не любила вовсе,
раз за этого бандита Ивана Колоброда замуж пошла.
— Чёй-то она не любила? — с укоризной возразил
Леонид, — ты же знаешь, что от страху пошла за него.
— Э-э-х, да кабы она тебя любила, то на край света
с тобою сбежала. И тот Ванька сроду бы вас и не нашёл!
А душа, брат, действительно особенным организмом
в нашем теле живёт… — продолжая разговор, сказал
Пантелей Кузьмич, — вот ты говоришь, что душа ни к
кому не лежит, а может тебе взять, да и распахнуть свою
душу, да освободить её от тех переживаний, что носишь
в себе столько лет?
— Тебе ли говорить, Кузьмич, о женитьбе? — после опрокинутого очередного стаканчика водки попытался возразить Лёнька, — сам, поди, тоже сколько лет
живёшь один одинёшенек, а почто не женился?
— Ты, Лёнька, не ровняй! Ведь сколько лет я прожил со своей Евдокией Семёновной, да вместе с нею
сына богатыря вырастили. У меня душа с ними осталась навеки. Вон видишь, с карточек глядят? Да мне их
глаза дороже всех на свете. Погляжу на них, так сердце
кровью обливается и душа рвётся к ним. Ходил давеча
в Храм, свечи поставил за их упокой.
— Прости ты меня, Кузьмич, глупость сказал не подумав, прости! — повинно сказал Леонид.
— Да, ладно, мне уж самому скоро к ним отправляться, — с грустью сказал Кузьмич. — Лёнька, а ты всё таки должен жениться! А чем тебе Любаша Калинина
не нравится? Кровь с молоком, всё при ней! Или Тамара
Носова — учителька наша! — оживил разговор Пантелей Кузьмич.
— Душа-то у Любаши нараспашку, идёт первая людям на помощь, но язык как помело. Что думает, то и
говорит. Тормозов совсем нет! Вдобавок норовистая,
точь-в-точь как её корова Зорька! Хотя и не совсем красивое сравнение, но бывает и такое! Та, если упрётся рогами в землю, с места её не сдвинешь, так и Любаня,
как станет на своём, будет кричать, бить себя в грудь, но
не уступит. Хотя в споре бывает ой как далеко не права.
Ну, а что я могу сказать за Тамару Ивановну? — вздохнув, продолжил Леонид. — Говорят же, что чужая душа
потёмки, так вот, я думаю, это про неё сказано. У;;этой
всё наоборот, не так как у Любаши. Как приехала к нам
в село — молчит, никого в свою душу не впускает. С;;какой стороны к ней подойти?
— Э, Лёнька! Тамара Ивановна — человек редкостный. Видишь, скольких детишек грамоте обучила!
Дети от неё не отходят, хотя она и строга с ними, но
очень справедлива. Своих детишек у неё нет, потому всё
свободное время она отдаёт ученикам, кружком рукоделия заведует. Дети и вяжут, и шьют, даже из глины
лепят всяческие безделушки. А это ведь, прежде всего,
самой надо всё уметь. Женщина она стойкая, одно слово — дитя войны… Столько пережить не каждому под
силу. Ведь она блокадница, её соседка по дому тётя Марфа рассказывала мне. Ленинградка она… Родители её от
голода померли. С бабушкой старенькой они остались
вдвоём. От голода обе таяли на глазах. Бабулечка внучку своим пайком хлеба подкармливала. Но не выдержала бабулечка. И однажды, присев на заснеженную лавочку набраться сил, чтобы дойти домой, застыла прямо
на улице. Пятилетняя Тамара осталась в квартире одна.
Совсем обессилев от голода и холода, чтобы согреться,
она, как была в тёплом пальтишке, шапочке, так и легла на кровать. Укрылась одеялом, натянув его на голову,
чтобы не слышать зловещий рёв снарядов и взрывов, да
так и лежала несколько дней, всё ждала, когда её бабулечка вернётся. Спасибо ребятам патрульным, обходили дом, проверяли квартиры, да и наткнулись на умирающую девочку. В лазарете привели её в чувство и эвакуировали вместе с другими детьми города Ленинграда.
На грузовых машинах их перевозили через Ладожское
озеро. Сколько-то она страху натерпелась, затем эшелоном вывезли вглубь страны. — И, обращаясь к Леониду, продолжил: — А ты говоришь, что она молчит, душа
потёмки! С детства её душа травмирована. Осталась
одна одинёшенька. И от родных ей людей даже фотографий не осталось. А по партийным убеждениям ей и в
церковь сходить нельзя, помолиться за них. Вот если бы
ты, Лёнька, к ней со вниманием подошёл, да затронул её
душу, гляди, для тебя она и раскрылась бы.
— Вот ведь как получается, — выслушав рассказ
Кузьмича, со вздохом сказал Леонид, — живёшь рядом с
человеком столько лет, совсем не зная его прошлого. Красивая она! Но почему же она не замужем? А, Кузьмич?
— Этого, Лёнька, прости, не знаю, — но покрутив
свой ус, он добавил, — говорят, что обожглась она на
своей первой любви, да и до сих пор не может всерьёз
принимать предложения от мужчин, набивающихся
к ней в женихи. Так-то, Лёнька, не только у тебя душа
ни к кому не лежит! Спит она, душа её! А ты возьми и
проснись сам-то, да и в ней разбуди женщину! Молодой
ведь ты ещё!
— Ну, ты тоже скажешь, Кузьмич! Где она — и где
я? Она учитель! А я кто? Простой деревенский пастух?!;;— уже немного охмелев от выпитого самогона, сожалеючи высказал своё мнение об этом предложении
Леонид.
— Э! Лёнька! Вот тут ты не прав, ещё как не прав!;;—
протянул Кузьмич, закручивая самокрутку, наполнив её домашним сухим табаком. — Вот и опять мы с тобой
возвращаемся к тому — что как душа примет… Во как!
А ранги здесь ни при чём, Лёнька, совсем ни при чём.
Любовь зарождается в душе, Лёнька, в душе! Понял?!
Да и ты далеко не глуп. И не надо на себя наговаривать, вот сейчас восстановишься после аварии и опять
пойдёшь в шофёры. А вот судьбы у вас с ней очень уж
схожи. Поговори, Лёнька, с нею, найди минутку.
— Эх, не зря говорят, что жизнь прожить не поле
перейти, — глубоко вздохнув, продолжил разговор
Пантелей Кузьмич. — Только с годами понимаешь, что
жизнь складывается из разных мгновений, состоящих
из множества маленьких картинок, сложенных в огромную мозаику. Притом ведь мозаика для каждого
человека заготовлена — своя! И нет в них повторений
рисунка точь-в-точь!
— И кто же складывает эти картинки в рисунок? —
с интересом спросил Леонид. — Сам человек или, может быть, ему кто-то помогает извне? Как ты думаешь,
Кузьмич? Тогда сколько же картинок в запасе у этого
Неизвестного? — тыча пальцем вверх, он продолжал
допытываться до истины. — И почему тогда достаётся
одному человеку яркий красочный рисунок, напоминающий радугу после тёплого дождя, на который любо
посмотреть, а другому — серый мрачный, а иногда и
схож на чёрного ворона?
— Возможно, что мозаика жизни человека — это и
есть отражение той души, которая живёт у людей под
сердцем, — продолжая размышлять, сказал Кузьмич.;;—
У одних душа светлая лёгкая, словно пушистое белое
облачко на светло-голубом небе плывёт под дуновением ветерка. Они пишут свои истории легко, непринуждённо, яркими красками, хотя и меняют тональность
красок в более тёмный цвет в тяжёлые и грустные дни
их жизни. Возьми в пример Настасью Петровну, нашу
врачицу, так будто бы сам ангел в неё вселился. Улыбается каждому человеку в селе, несмотря на то, что самой ой как не сладко живётся. А её глаза! Они как лучики солнца всегда горят, излучая тепло. Зайди к ней в
любое время суток, у неё дверь всегда открыта. И чаем
угостит, и внимательно выслушает тебя, будь она у себя
дома или на работе. А человеку, может быть, её понимание поможет больше, чем лекарства аптечные. Скольких она людей спасла своим добрым словом! Душа у
неё большая, вместительная. Но ведь большая она не
по физическому размеру, а именно по одухотворённости. И вмещает она в себя столько доброты, нежности,
любви, благочестия, что её хватает на всех окружающих. Вот и думай теперь, откуда у неё сила берётся!
А вон у других — это не душа, а лилово-чёрная насупленная грозовая туча, закрывающая не только сияние
солнца, но и застилающая всё небо.
— Это, Кузьмич, ты о ком? Не о Мордяхиных? —
спросил Леонид.
–А то о ком же! Вот уж где душа — потёмки. Ну
что можно, Лёнька, о них хорошего сказать? Что-то
всю жизнь скрывают, сами от людей за высоким забором прячутся. Собака волкодав без привязи бегает по
двору, чтобы никто не вошёл. Живут зажиточно, не
чета другим. А окромя нытья о невыносимой жизни и
ругани на правительство от них ничего не услышишь.
Слушать противно. Улыбочка ехидная, так в разговоре
и проглядывается. Гадости людям делают исподтишка
и радостно руки потирают. Вот они-то год за годом и собирают свою мозаику, раскрашивая её, то серым, то
чёрным цветом в будни, и только иногда-иногда более
яркой расцветочкой отмечают праздники. И ведь что
интересно, эти люди очень редко радуются жизни. Мимолётный просвет иногда видимо наступает, но только
и тогда льют они свои слёзы в виде ложного дождя. Затем вновь старательно собирают грозовые тучи, по пути
выплёскивая градом своё недовольство на всё и вся. Вот
кто им помогает? Как думаешь, Лёнька? Ну не сверху
же им кто-то даёт такие распоряжения?
— И всё-таки, Кузьмич, как же понять расхождение людей по их состоянию души? Вот мне интересно,
есть ли такая неведомая сила, которая вселяется в человека и управляется им извне? Почему душа управляема? Часто говорят так: «Делай так, как подсказывает тебе душа». Так что же это такое — душа человека?! Мы что, живём по её указке? Или мы сами вправе
ею управлять?
— Эх, Лёнька! Затеяли мы с тобой такой сурьёзный
разговор. Да кто ж его знает, кто кем управляет! Мозги
человека иногда зашкаливают от той информации, что
он получает даже за короткое время, а душа бедная мечется: и смеётся, и плачет, и рвётся на части, не зная,
как всё это вместить в себя и пережить.
— Я вот думаю, Кузьмич, может отец Дмитрий,
батюшка наш, больше знает о душе? Он-то поближе к
Богу, поди, и учили его многому в семинарии? — надеясь получить одобрительный ответ, спросил Леонид
Кузьмича.
— Не знаю я, чему его учили в семинарии, но пока
он, пожалуй, нам ничего нового не расскажет. То ли молод он ещё, то ли характер у него такой. Не получается у
него с людьми откровенно говорить. По науке, конечно,
он нам может разъяснить, но это не разговор по душам.
Это, брат, другое… Вот пример, батюшка Михаил, светлая ему память, сколько лет он у нас в селе прожил, все
люди к нему тянулись, что молодые, что старые. Наши
женщины сломя голову к нему бежали за советом, будто на свидание. А почему? А потому, Лёня, что он понимал людей и умел вмещать в своей душе все беды и
радости прихожан. Он своим искренним милосердием,
сочувствием завоевал доверие народа. Народ верил
отцу Михаилу, потому он являлся проводником между
ними и Богом.
Дверь в Храм и сейчас открыта. Но с какой настороженностью народ туда идёт. Помнишь, по весне, по
нелепой случайности погиб наш заслуженный комбайнёр Моисеев Иван Алексеевич, как мы провожали его
всем селом? В Храме все не могли разместиться, многие люди стояли на улице. Когда отец Дмитрий увидел,
сколько народу собралось на прощании, он удивлённо
громко высказал:
«Ого! Сколько вас привалило?! На службу бы вы
так ходили».
Его слова, сказанные, видимо, невзначай, тронули
многих. Они были словно камень, брошенный в душу
каждого человека. Ведь в тот день были приостановлены все работы на селе, даже посевная. Потому и людей
так много было. Его необдуманные, некстати сказанные
слова вызвали глубокий протест в сердцах прихожан.
Видишь, Леонид, что такое слово и как можно одним
необдуманным словом убить доброе отношение к себе.
А вот недавно, да в то воскресенье, я был на службе, еле-еле выстоял с моими-то больными ногами. Душа, когда желает духовного общения с Богом, сама
ведёт тебя в Храм, потому и пошёл. И опять я вернусь
к нашему с тобой разговору. После долгой службы батюшка стал читать проповедь прихожанам. Коснулся
предстоящего праздника, рассказал о его значении.
Затем прямо-таки в жёсткой форме безжалостно стал
выражать своё недовольство о непостоянном ежедневном посещении в пост верующими Храма. Ты бы видел,
Лёнька, как пожилые люди, сгорбленные, еле стоящие
на ногах от усталости, опустив голову послушно, будто провинившиеся дети, стоящие в углу, слушали его
наставления. А сам батюшка, молодой, здоровый, он
вник в душу каждого из них? Что он знает об их тяжёлой крестьянской доле? Ежедневно встать спозаранок,
управиться с хозяйством, коровку подоить, приготовить завтрак, а то сразу и обед, да семью накормить.
Огород, покосы и многое-многое другое… Это всё надо
на себе испытать, чтобы понять, как себя чувствует
крестьянин после такой работы. И сейчас, выстояв всю
службу, они продолжают стоять. Как их только ноги
держат? Надо благодарить людей за то, что они находят время и приходят в Храм. Поблагодарить за их
труды, потому как все мы живём — если не потопаем,
то и не полопаем. А коли нечего будет пить и есть, так
и ноги вытянем. Не так ли я, Лёнька, говорю?! Любить
надо людей, любить и уважать их труд, тогда и они к
тебе потянутся. А любить — значит открыть свою светлую добрую душу навстречу, а не прятать её камнем за
пазухой. На то он, батюшка, и духовником зовётся, что
бы души людские в себя впустить. Ох, и засиделись мы
с тобой, Лёнчик. Заговорил я тебя совсем, а ведь тебе
спозаранок на работу.
— Ну что ты, Кузьмич! Я так рад, что мы с тобою
поговорили по душам.
А вот у меня к тебе, Пантелей Кузьмич, ещё один
такой вопрос. Вот смотри, у одного человека — она,
то есть душа его, маленькая, и та трепещет от страха.
И человек, находясь постоянно в тревоге, боясь ошибиться в жизни, не может высунуть носа из своей скорлупы. А;;иной — наоборот, слишком уж уверен в своей
правоте. Нахватываясь на ходу различной негативной
информации, использует её во вред человечеству. И он,
миновав свою душу, можно сказать, абсолютно игнорируя её, несёт бредовые идеи в массы. Об этом человеке
говорят, что у него нет души. Где она в таком случае?
Она что, покидает таких людей? Ну а если бездушный
человек покается — душа к нему вернётся?
— Может и вернётся, это уж насколько честно, откровенно человек будет раскаиваться в своих деяниях,
да и не опоздал ли он по времени со своим покаянием?
И здесь неизвестность… — ответил на вопрос Леонида
Пантелей Кузьмич.
— Значит, душа любит добрых, неравнодушных
к чужим бедам людей? И только именно в них таится
её сила? Так, Кузьмич? Так всё-таки, есть ли на свете
тот Неизвестный, который управляет душой человека
и складывает из раскрашенных картинок его мозаику
жизни?! Или всё-таки человек способен сам управлять
своей душой?! — поднимаясь из-за стола и собираясь
уходить, напоследок спросил Леонид.
— Вот и пришли мы с тобой, Лёнька, к тому же с
чего начали! — глубоко вздохнув, сказал Кузьмич. —
Кто ж его знает! Есть же такое выражение о добрых людях: «Сам Бог вложил в него душу!»
 От долгого сидения с трудом приподнявшись со
стула, Кузьмич похлопал Леонида по плечу и с усмешкой сказал:
— Видимо, нам с тобою ни дней, ни ночей не хватит разобраться, не зря ведь говорят: язык мой — враг
мой!
Перекрестившись, Пантелей Кузьмич вышел из-за
стола. Тяжело ступая отёкшими ногами, он проводил
Леонида до двери и уже с напутствием, как бы продолжая разговор, со вздохом протянул:
— Да, Лёнька… потому, как и в заповеди говорится: «Не судите, да и не судимы будете». Давай уж, иди с
Богом! Да не забудь о главном, найди время навестить
Тамару Ивановну.