Ностальгия la fran aise

Я вернулся из Монреаля в расстроенных чувствах. После окончания конференции мы всей компанией пошли в уютный и эклектичный богемный кофе-шоп в районе Mile End в Le d;panneur caf;, где есть”открытый микрофон”. То есть любой посетитель может спеть на французском языке.  Старшая нашей группы мадам Шарон подошла к микрофону, села за маленький рояль и начала петь:

Des yeux qui font baisser les miens
Un rire qui se perd sur sa bouche
Voil; le portrait sans retouches
De l'homme auquel j'appartiens

К концу песни наш суровый мир мне стал казаться в розовом цвете. Прекрасную песню Эдит Пиаф наша Шарон исполнила много душевней. Когда она вернулась за столик, я её поблагодарил.
- Растрогался?
- Да, Шарон, меня опять тянет в Монпелье. Просто сил нет.
- Любовь?
- Разбитая в последний день пребывания. На знаю, жестоко поругались в кафе, в котором наши отношения и начались. Я не понял её и это до сих пор угнетает. Я чувствую вину за собой.
- Пишет?
- Нет.
- А ты?
- Нет.
- Извини меня, ты идиот. Хочешь её вернуть?
- Да.
- Когда вернёмся домой, я выколочу у руководства тебе отпуск, поедешь в Монпелье, но за свой счёт.
- Спасибо, Шарон.
     И вот я дома, меня отправили в отпуск. Я сижу и ищу удобный рейс. В прошлый раз летели из Вашингтона всей национальной группой. А теперь надо лететь одному  из нашего городка и с  пересадками. Время в пути разное, от 16 часов до 20 часов и билеты от двух тысяч до восьми. Остановился на самом дешёвом варианте за две тысячи. Пересадка в Атланте и в Париже, лететь надо тремя авиакомпаниями Дельта, Эйрфранс, КЛМ.  Кошмар, а не маршрут. Но другого доступного варианта не было. Это мне наказание за гордыню. Не нарушай запеведи, которые Моисею дал Бог на горе Синай. Я произнёс молитву “Тфилат одая” и мне вернулось спокойствие. Ведь и правда, Бог  множество раз помогал мне, поддерживал меня, спасал меня и радовал меня. Спасибо Ему за все те благословения, которые я получаю каждый день и которые буду получать. Шарон была права, я идиот.
    Монпелье, городок на юге Франции  встретил меня прохладой. В прошлый раз я был здесь в затяжной, суетливой деловой командировке в научном центре IRD — бесконечные встречи, чужие лица, языковой барьер. Тогда я почти не замечал красоты этих узких улочек. И если бы я не встретил Николь, то проклял бы эту поездку, она меня измотала. Легко говорить, что наука требует жертв, а когда сам становишься жертвой своего эго, то ищешь виновного.
     Но сейчас, спасибо Шарон и нашему начальству, которое меня поняло, я вернулся в щемящую ностальгию. Я шёл по тем же улочка, уже никуда не торопясь. Хотя найти Николь я не надеялся. Она собиралась переехать к маме. А где живёт мама и какая у неё фамилия, я не знаю.
     Небо быстро затянуло свинцовыми тучами, и по набережной зашуршал мелкий, настойчивый дождь. Я поднял воротник плаща. Ноги сами привели меня к знакомому переулку. Вот она, эта скромная вывеска, чуть потускневшая за три года. Кафе «У розы». Из открытых дверей потянуло теплом, ароматом свежей выпечки и горьковатого робусты. Пожилой официант в накрахмаленном фартуке кивнул мне, как старому знакомому. Да, он был свидетель зарождения и свидетель гибели нашего романа. Франсуа усадил меня за угловой деревянный столик и протянул меню. А сам, вернувшись к окну, привычным движением стал протирать запотевшее от сырости стекло белой тряпкой. Потом закончил и позвонил кому-то. Он разговаривак по старому антикварному телефону, который был в бизнесе, а не по сотовому. Меня всегда привлекала старина. Я ведь рос, когда были телефонистки и надо было называть фамилию абонента и она втыкала провода в большую коммутационную  плату и устанавливалась сзязь. Официант звонил и поглядывал в мою сторону.   
      Из старого музыкального автомата в углу доносились знакомые, едва слышные аккорды старого французского шансона.  Всё было, как в первое наше свидание. На подоконнике, слева от моего плеча, всё так же пышно цвел куст чайной розы. Я закрыл глаза, вдыхая этот сладковатый аромат, и время словно повернуло вспять...
Я помню, когда мы были вместе и гуляли вечером,
На небо набежали тучи и заморосил мелкий дождь.
От него мы спрятались в маленькое кафе.
Там были ещё две пары, которые сидели за деревянными столами.
Перед ними дымились две чашки свежесваренного кофе.
Молодые люди тихо вели беседы, это то, что нам не хватало.
Мы сели за свободный столик, и казалось, что время остановилось.
Тихие слова парили вокруг нас, и наши глаза смотрели друг на друга.
Как давно это было. Сейчас это кажется фантазией.
Сегодня я шёл по той же улице, и опять заморосил дождь.
Это маленькое кафе манило меня открытыми дверями.
Там была частичка моей памяти.
Официант меня поприветствовал, усадил за стол и протянул меню,
А сам стал протирать запотевшее окно тряпкой.
Из музыкального автомата доносилась всё та же старая песня.
На подоконнике стоял тот же куст розы,
И в его аромате витали мои воспоминания.
Наши отношения были длинные, но хрупкие
И рухнули в одно мгновение в этом же кафе три года назад.
Я до сих пор вспоминаю твой нежный голос,
Который делал меня значимым мужчиной.
А теперь я никем не видим, как призрак этого кафе.
Я закрыл глаза и мелкими глотками пил горячий кофе,
Как почувствовал знакомый запах.
Это был запах твоего тела.
Я не решался открыть глаза и разрушить этот мираж. Но ты коснулась моей руки и сказала:
— Я вернулась, но не одна. Со мной твой маленький сын Эжен. Моя беременность была причиной той нервной вспышки, которую ты тогда прервал всего одним словом...
Я открыл глаза и увидел рядом кудрявого мальчика, с таким же длинным носом, как у меня. У него были грустные карие дагестанские глаза. Я протянул к нему руки, и он забрался ко мне на колени.
   Горячая чашка кофе всё еще согревала мои пальцы, но мир вокруг в одно мгновение изменился. Музыкальный автомат продолжал что-то тихо напевать, дождь стучал по стеклу, а официант всё так же методично протирал окно и поглядывал в нашу сторону. Но ощущение одиночества, преследовавшее меня три долгих года, растворилось без остатка. Я прижал к себе мальчика, чувствуя его ровное дыхание. Сквозь пелену подступивших слез я смотрел в глаза женщине, которую когда-то потерял в этом самом зале. Она улыбалась — робко, но с такой надеждой, что я понял: моё одиночество длиною в три года наконец-то окончено. Моя Николь сидит рядом, а  на руках у меня сын Эжен.