Берёзовая роща

                1
…Война застала Петра на службе в армии, далеко от своего родного дома, хутора «Весёлого». Кто его
знает, от чего у хутора было такое название. То ли потому, что народ здесь жил добрый и весёлый, то ли от
того, что по весне, когда цвели вишни, он, стоявший на
взгорке, издали виделся лёгким белым облаком посреди зелёного поля. А вишняка, и вправду, здесь было так
много, что за ним и других плодовых деревьев было не
видать. Да где им за этими вишнями поспеть, ведь где
вишенка на землю не упади, там из косточки и росточек
деревца тут как тут поднимается. И так вот повелось,
что вишню на хуторе особо не рубили, только уж если
где мешает сильно.
Провожали Петра на службу всем хутором, всей
так называемой большой семьёй. Спокон веку здесь
было так заведено: все вместе и праздники встречали,
и в последний путь всем миром провожали.
Знали друг друга не то что по именам, а и по отчеству кого как величать. Столы, да лавки завсегда готовы, и перебираются они из двора во двор — по случаю.
Вот и сегодня во дворе Самохиных устроили пир
хуторяне. Как же: их старшего сына в армию берут!
У;;кого что есть для угощения — всё несут! Вскоре Марфа Епифановна, как в народе говорят, «не успела и оглянуться», как уж столы, стоящие под высокими старыми вишнями, были накрыты. Хозяйка всё суетилась и
между тем приглашала гостей присаживаться к столу.
Непоседливая ребятня, как обычно и было на всех гуляньях, шумно перекликаясь друг с другом, бегала по
двору. Дети то ли догонялки устроили, то ли не поделили что, но на них особо никто внимания не обращал:
бегают, кричат, радуются, да и ладно. Коли чего надо;;—
так и сами спросят.
Начало мая. Как же цветёт вишня!
Раскидистые буйно цветущие ветви деревьев низко
склонялись над столами. Солнце близилось к закату, но
его лучи продолжали ласкать своим теплом их нежные
розовато-белые лепестки, и цветы вишни, в это предвечернее время, стали ещё больше выделять заманчиво
пьянящий сладковато-горький аромат. Пчёлы непрестанно жужжали над красивыми пахучими соцветиями
и всё ещё никак не могли оторваться от манящего к себе
медоносного лакомства.
Молоденькие девчушки, надев на себя самые нарядные ситцевые платья и приколов маленькие цветущие веточки вишни у себя на груди, при всём этом
великолепии вокруг выглядели ну прямо невестами!
Каждая заглядывалась на Петра, и каждой из них хотелось привлечь всё его внимание именно к себе.
Петра, за его великодушный незлобивый характер,
в посёлке уважали все. Девушки в нём видели весёлого,
но в тоже время мужественного, искреннего, надёжного друга.
Пётр, видя, как девчонки изо всех сил стараются
чем-либо угодить ему и, конечно же, понравиться, смеясь, пошутил:
— Вот, девоньки мои, как вернусь из армии, так на
всех сразу и женюсь!
И тут же подумал: «Да! Три года службы впереди.
Да за эти три года какие взрослые девушки из этих девчонок вырастут! Тут уж самому бы успеть! Того и гляди, замуж все выскочат, да не одной и не достанется!»
А сам всё поглядывал на соседскую дочку — скромницу белокурую голубоглазую Олесю. Олеська росла у
него на глазах, но удивительно, что только почему-то
сегодня он обратил внимание на то, как незаметно для
него из этого нескладного ребёнка вырисовалась такая
красивая интересная юная девушка.
Весёлое гулянье продолжалось, старики пели старинные протяжные песни, молодёжь отплясывала под
гармонь. Но когда гармонист заиграл любимую песню
хуторян, то сразу же задорно, дружно и одновременно
громко запели все:
…Расцветали яблони и груши.
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой…
И тут неожиданно, откуда ни возьмись, в вершинах деревьев завихрился игривый порывистый ветер.
Он так резко крутанул цветущие ветви, что с них словно крупные снежинки, закруженные метелью, посыпались и на столы, и вокруг них не только лепестки, но
и соцветия вишен. Всем на удивленье ветер как внезапно налетел, так и исчез, покрыв всё вокруг нежным
белым покрывалом. Как бы очнувшись от неожиданного явления в природе, гости, тут же шутя и смеясь,
стали стряхивать оставшиеся на плечах и волосах лепестки цветов.
Дед Степан, облокотившись на свой костыль, стоял
чуть поодаль от всех и курил папиросу. Он один не смеялся. Недоумение застыло на его лице.
«К чему бы это? Что это, знаменье какое, али
что?»;;— думал он.
Не был Степан таким уж совсем старым, да и дедом его прозвали недавно, когда он вернулся с Финской войны. От тяжёлого ранения, полученного в бою,
его правая нога не сгибалась и стопа была вывернута
наружу. При ходьбе, опираясь на костыль, он с трудом
тянул за собой больную ногу. За его хромоту первыми
на улице стали звать его дедом ребятишки, ну а следом
за ними уж и все остальные хуторяне. Не мог он ещё
отойти от впечатлений, которые оставила война в его
сердце, да и засевшие в голове воспоминания от разговоров среди военных о возможном нападении немцев
нет-нет да и тревожили душу. Вот и сейчас сердце уж
больно подозрительно сжалось. «Не быть бы беде…» —
подумал он и, бросив окурок, направился к столу, где
продолжалось бурное веселье.
Оставив свою дочь с маленькими внуками на гулянье, Степан решил, что пора бы ему и домой воротиться.
— Пусть молодёжь повеселится, а я уж тут и ни к
чему вовсе… — с этими словами он откланялся хозяевам, не забыв им напомнить, что завтра он будет рано
ехать на станцию, так пусть Пётр будет готов, чтобы не
опоздать ему к поезду.

                2
Ранним утром Степан, как и обещал, подъехал на
своей телеге, запряжённой парой лошадей, ко двору
Самохиных.
Несмотря на раннее время, вся семья вышла проводить будущего солдата. Положив в телегу котомку с
продуктами, собранную сыну в дорогу, Марфа Епифановна непрестанно всё давала сыну свои материнские
советы, вытирая слёзы уголком расшитого передника, который, как и у любой аккуратной хозяйки, всегда был повязан на поясе поверх платья. Отец, молча,
крепко обнял сына. Он изо всех сил крепился, не хотел показывать свою слабость, но из глаз предательски пробивались слёзы, он прятал их, уткнувшись в
плечо Петра. Двое братьев, средний Антон и младший
Савелий, переминаясь с ноги на ногу, стояли рядом, в
ожидании своей очереди попрощаться с братом. Маленькие сестрёнки Маруся и Лида, ёжась от утренней
прохлады, сидели на присядках, натягивая свои платьица на коленки, и с детской наивностью наблюдали
за всей этой суетой.
Попрощавшись с родными, Петро легко запрыгнул
в телегу.
— Ну, с Богом, сынок… — перекрестив сына в дорогу, негромко произнёс отец.
Пётр с грустью смотрел на свою семью, которая
стояла в рядочек, и каждый из них старательно на прощанье махал ему рукой, пока телега не скрылась за поворотом улицы.
Просёлочная дорога уходила под уклон, и хутор
белым островком оставался на взгорке. Ещё раз оглянувшись на всё дальше и дальше удаляющийся от него
родной хуторок, Пётр вдруг увидел, как на фоне зарослей вишни мелькнула девичья фигурка в сине-голубом
платье.
— Олеська! — от неожиданности вслух воскликнул
он. И почему-то сладко и радостно защемило в груди.
Видно было, как на прощанье она размахивала из
стороны в сторону белым платком.
Он встал в телеге во весь рост, снял с себя рубаху
и переполненный ощущением счастья, в ответ Олесе,
стал крутить ею над своей головой.
Силуэт девушки в «сине-голубом», удаляясь, постепенно растворился на фоне белоснежного цвета вишен и единым лёгким белым облачком слился с горизонтом.
Но захватившее Петра сладостное ощущение не
проходило. Оно будоражило в жилах кровь. Сердце
выпрыгивало от новых переполняющих его ранее неведомых чувств. Ему хотелось выплеснуть эти чувства
наружу и от так внезапно нахлынувшего счастья петь и
кричать на всю округу.
— Эх, Петька! Во как тебя разнесло! — обратился
к своему попутчику Степан, наблюдая за происходящим.;;— Да я ещё вчерась заметил, как ты на неё глядел!
Хороша дивчина, ох хороша!
Почёсывая затылок, он глубоко вздохнул и добавил, улыбаясь с лёгкой грустью:
— И где ж мои семнадцать лет?!
                3
Война…война… война… Это страшное слово, прозвучавшее по всем радиостанциям нашей страны, жутким эхом отдалось в сердцах людей.
Вероломное вторжение гитлеровской Германии
было неожиданным. Ранним утром, когда люди ещё
спали крепким сном, в небе грозно ревели моторы вражеских самолётов, земля всколыхнулась от несметного
количества бомб, которые со свистом сыпались с неба
и, взрываясь, разрушали дома, некоторые из них тут
же превращались в груды камней. Улицы от взрывов
снарядов были изрыты воронками. Множество людей
сразу же стали жертвами этой только что начавшейся
войны…
Перед врагом стояла одна задача: завоевать страну, уничтожить людей полностью вместе с детьми, чтобы не было даже продолжения рода русского.
Несмотря на усиленное сопротивление частей
Красной Армии, ведущих ожесточённые бои с вооружённым до зубов врагом, фашисты всё больше и
больше оккупировали русские земли.
И когда немецкие войска подошли к Москве, они
узнали сполна — каков «здесь русский дух» и как «здесь
Русью пахнет!»
Собрав все силы, Красная Армия пошла в наступление. И теперь наши войска беспощадно выбивали и
гнали эту фашистскую мразь с родных земель.
Воинская часть, где служил Пётр Самохин, была
переброшена на защиту Москвы. Шли страшные бои.
То и дело совершала налёты немецкая авиация. Бомбили нещадно. От взрывов земля вокруг была истерзана в клочья. Над головами беспрестанно свистели
пули.
Артиллеристы шаг за шагом продвигали победу.
И;;каждый грохот артиллерийского залпа, как салют
Победы, ликованием отражался в сердце Петра.
Медленно, с огромными потерями в жестоких боях
наши войска продвигались на запад, постепенно освобождая сёла, города, зачищая от врагов каждый квартал, каждую улицу, каждый дом.
Щадила Петра война. За пройденных два с лишним года по её страшным адским дорогам он был
дважды ранен, но ранения не были с отяжеляющими
последствиями. Поэтому пробыв в санчасти какое-то
время, несмотря на незажившие раны, он возвращался в строй. Болели раны, но душа болела ещё больше
за погибших товарищей, за разгромленные немцами
поселения, за оставшихся в живых стариков и детей,
которых он встречал на своём пути. Опухшие от голода и холода, они скрывались в подвалах разрушенных
домов, просто в лесу в вырытых ямах, сверху укрытыми
лапами елей. Невозможно было в некоторых доведённых до изнеможения людях видеть эту отрешённость
от жизни. Страх и ужас застыли в их глазах. Даже видя
перед собой солдат советской армии, они в недоумении,
будто в оцепенении, потухшим взглядом смотрели на
своих спасителей.
Их воинская часть приближалась к его родной стороне. Сердце Петра сжималось от волнения. «Неужто,
неужто мне повезёт?! — думал он, — и я смогу увидеть
свой родной хуторок! Это же здесь совсем недалеко. Где
они, мои родные, отец, мама, братья, сёстры? Я ничего
о них не знаю. За все годы войны ни единого письма…»
А ещё его сердце сладко млело, представляя свою
встречу с Олеськой.
Какая она сейчас? И ждёт ли его?
                4
Вот и эта дорога, ведущая на хутор! Вот там, впереди, почти рядом взгорок, на котором он расположился!
Не выдержал Пётр, обратился к командиру с просьбой
разрешить ему взглянуть ну хоть одним глазком на родную землю!
— Хорошо, — ответил командир, — ну только когда
наступит утро, вместе с Иващенко пойдёте, и будьте осторожны, мало ли что. В засаду не угодите.
Чуть забрезжил рассвет, Пётр с Тимофеем Иващенко уже шагали по дороге.
Чем ближе подходили к месту поселения, тем всё
больше и больше Петра охватывало волнение от предстоящей предполагаемой встречи.
«Но где же наш знаменитый вишнёвый сад?» — не
на шутку взволновался Пётр, ведь всегда, даже в зимнее время, голые деревья издали виднелись тёмным
леском.
— … Не может быть! Нет, нет! Не может быть! —
воскликнул Пётр.
Перед ним открылось ужасающее зрелище. Золой и пеплом вперемежку со снегом покрыта земля.
На земле остались глубокие колеи от вражеских танков. В;;некоторых местах на развалинах хат выступали
остатки печных труб. Хутор вместе с деревьями был
сожжён дотла. Только одна единственная старая-престарая вишня из всех уцелела, да и у той ствол был изрядно подпален.
Пётр, как солдат, повидавший весь ад войны, понимал, что война не пощадила и его родной уголок, но
сердце… оно не может понять. Чего-то ждёт, на что-то
надеется. Вдруг это не так?… И всё сильнее стучит и стучит! Оно криком кричит — не может быть… не может
этого быть… не может!… не может!..
Пётр, еле-еле передвигая ноги, подошёл к развалинам своего дома.
Он медленно присел на оставшуюся от печки груду кирпича и, уткнувшись в шапку, по-детски заплакал.
Проклиная фашистов, он плакал навзрыд.
Тимофей стоял рядом со своим фронтовым другом.
Его настолько потрясло увиденное, что он не мог проронить ни единого слова. Он молчал, понимая, что слова утешения здесь просто ни к чему.
Когда ещё раз на прощанье Пётр огляделся вокруг,
он вдруг заметил, что из-под груды самана торчал клочок бумаги. Сразу же в его голове мелькнула радостная
мысль: «Записка! Наверно, кто-то из родных оставил
записку, указав там место их нахождения!»
Приподняв несколько обломков саманных кирпичей, он вытащил пожелтевший закопченный от дыма
лист плотной бумаги. Развернув его, Пётр увидел изображение образа Божьей Матери.
— Это надо же, иконка уцелела полностью! — удивлённо сказал он, показывая её Тимофею. — Мама крепила её крупными кнопками к стене в большой комнате. Где они сейчас — отец, мама, братья, сёстры?! — и
тут же продолжил: — Ну что же, дорогие мои, где бы вы сейчас ни находились, вы в моём сердце всегда и я вас
обязательно разыщу.
И добавил:
— Обещаю вам, буду гнать эту нечисть до самого
его бесовского логова. Да и там не будет ему покоя…Бог,
надеюсь, даст мне силы отомстить им за наше разорённое гнездо!
Пётр сквозь слёзы, застилающие глаза, помолился
перед иконкой, затем аккуратно свернул её и со словами молитвы «Матерь Божья! Спаси и сохрани!» положил её себе за пазуху.
И обещание, данное своим родным, выполнил
сполна. Гнал он эту проклятую всеми немчуру до самого Берлина!
Берлин выдохся и пал к ногам нашего солдата!
Самая кровопролитная в истории человечества
война закончилась Великой Победой!
                5
Возвратился с войны Петро, можно сказать, цел и
невредим. Шёл он с детства знакомой тропою, надеясь,
что на хутор за это время всё же вернулись люди, может, и его родные тоже.
Но чем ближе он подходил к родному месту, тем
больше было разочарование: вместо буйного весеннего сада будто сиротинушка виднелась сохранившаяся
одинокая старая вишня. И рядом с ней, как потемневший трухлявый гриб, стояла покрытая сухим камышом небольшая хатёнка, сверху небрежно помазанная
глиной.
«Да ладно грустить, — подумал Пётр. — Раз здесь
кто-то живёт, значит, он-то и поведает мне, где весь народ!»
— Хозяева! — громко, чтобы было слышно, крикнул Петро.
Из-за хаты, вытягивая свою больную ногу, опираясь на палочку, вышел худой, согнутый чуть ли не до
земли старик.
— О, дядька Степан! — радостно вскрикнул Пётр.
Только по контузии он и смог узнать в этом совсем постаревшем и согбенном человеке Степана.
Дядька Степан, придерживая шапку, поднял голову и, сощурив от яркого солнца глаза, чтобы лучше видеть, вглядывался в гостя.
— Кто таков? А? — спросил он по-стариковски, ещё
больше щурясь и разглядывая стоящего перед ним солдата.
— Дядька Степан! Да это ж я, Петро Самохин! Коли
не признали? — ответил солдат.
Дядька Степан засомневался:
— Да не может быть! Петро, да неужто ты?
Перед ним стоял седой мужчина со впалыми щеками и с глубокими, оставшимися от ранений шрамами
на лице. На худом лице отчётливо выделялись скулы.
От молодого, красивого Петьки не осталось ничего похожего на того парня, которого всем хутором провожали в армию.
Солдат приветливо улыбался, его глаза сияли от
радостной встречи.
— Петро, прости меня старого. Не признал тебя
сразу, — обнимая Петра, старик заплакал.
Одной рукой вытер слёзы, а другой, не бросая костыль, потянул Петра за рукав, приглашая его зайти в
хату.
Май был в полном разгаре, солнце прогрело землю. Слышно было, как посвистывали птицы, и Петру
совсем не хотелось уходить со двора.
— Дядя Степан, да давайте здесь, под этой вишнею
посидим, да и поговорим, вон как здесь хорошо!
— Как же? С дороги тебе ведь и подзакусить надо!;;—
всё хлопотал возле гостя Степан.
— А разговор у нас с тобой будет тяжёлый… — поставив чугунок с варёной в мундирах картошкой на стол,
чуть слышно, будто он говорил для себя, пробормотал
старик.
— Дядя Степан, а где же все? Где мои? — больно не
терпелось узнать Петру о своих близких. Ведь наверняка дядька Степан знает.
Но Степан Егорович не торопился с разговором.
Он присел на табурет, приглашая Петра сесть напротив
него на лавочку, сколоченную им из брёвнышек.
— Ты садись, садись. Вот чудно, надо же, на весь
хутор вот эта одна вишня и осталась. Все деревья погибли. Какие в пожаре сгорели. Другие танками перекорчевали эти ироды проклятые, а она стоит, родимая. Чтобы нам с нею вместе не скучно было, я здесь
рядом подле неё и поставил свою хатку. А на что она
мне, большая хата-то. Один я остался… — его обросшее
бородой лицо покосилось, он тяжко, глубоко вздохнул
и продолжил: — Да, один-одинёшенек, как эта старая
раненая вишня.
— Дядя Степан, не тяни, скажи уже, коли знаешь,
где мои все? — с большим нетерпением торопил Степана Петро.
— Петро, Петро… Нету ни моих, ни твоих на белом свете… — с душевной горечью еле выдавил Степан. От мучительно сдавливающего его сердце волнения, дрожащими руками он кое-как достал из кармана папиросу.
— Как это нету? Что ты говоришь? — встревоженно, ничего не понимая, переспросил Пётр. — Да не томи
ты, дядя Степан!
— Так вот… Расстреляли немцы всех до единого…
— Не может быть, дядько Степан?! Как это расстреляли? — недоумевал Пётр.
— Вот так, сынок… Вот так… — он пальцами растёр
так и не зажжённую папиросу. Его руки и борода тряслись от волнения.
— Эти нелюди, вооружённые до зубов, налетели
на хутор, как коршуны. Разграбили дома полностью, со
дворов выбрали под чистую всё хозяйство. А женщин
с детьми фашисты да предатели полицаи выводили во
двор и безжалостно расстреливали прямо в упор, а хаты
поджигали, ироды проклятые…
Ком, подступивший к горлу, не давал ему говорить.
Задыхаясь, вытирая катившиеся из глаз слёзы, дядька
Степан продолжил:
— Вострицовых, так тех заживо сожгли. Загнали
всех, и детей и стариков, в баню, закрыли их там, облили баню бензином и подожгли, ироды… Я так жалею,
что я не был со всеми, лучше бы я умер вместе с ними,
чем так страдать и горевать. Душа разрывается… Петька, понимаешь? Вот надо же было мне в этот день в райцентр податься, так разболелась моя нога, что мочи не
было терпеть. Дак это, там фельдшер меня и задержал,
сказав, что надо какие-то уколы проколоть. А тут такое… Из всего хутора только по счастливой случайности, так как не были дома, и остались в живых Ивановы,
Гусевы, дед Кривенец, да я… Зачем я остался? Скажи,
Петька, зачем?.. Дочка и малые детки все ушли на небеса, а я, старый, зачем остался жить? Зачем, Петька?
Не сдерживая своих слёз, дядька Степан бил себя в
грудь и всё повторял:
— Зачем?.. Зачем?
Пётр поднялся с лавки, прислонился к вишне.
Заплакать, как Степан, он не мог. Он так крепко сжал
зубы, что свело скулы. С неимоверной силой он сдавил
ствол дерева руками так, что побелели костяшки пальцев. Того и гляди: ещё малое усилие — и дерево под его
руками просто разломится надвое…
От этого жутчайшего известия сердце то замирало,
останавливаясь, то заново кипело. Оно клокотало, будто внутри собрался пар, который стремился вырваться
наружу сквозь стиснутые наглухо зубы.
Солдат-фронтовик, повидавший за эти лихие годы
всю бесчеловечность, все зверства и ужасы этой страшной войны, сейчас был раздавлен.
Двое сильных мужественных мужчин, закалённых
каждый своей войной, напрочь были убиты страшным,
непоправимым, безутешным, связывающих их общим
горем.
                6
Кладбище было чуть поодаль от хутора. От старых
захоронений мало чего осталось.
Дед Степан крепко сжимал кепку в руке. Тяжело
опираясь на костыль, еле держался на ногах.
— Вот они все, родимые… — слёзно выдавил из
себя Степан.
Пётр, всё ещё не осознав до конца всего произошедшего, был растерян.
Перед его взором предстало поле с множеством
холмиков земли, с большими и маленькими крестами,
старательно сделанными дедом Степаном из толстеньких веточек берёзы.
В глазах мерещилось белое с чёрным, будто светлая память и чёрная скорбь висели над каждой усопшей душой…
Пётр встал на колени, приложился к земле. Лёгкий
ветерок шевелил его седые волосы. В ушах звенело и
било в набат. В какой-то момент он будто услышал стон
и плач, выходящий из глубины земли. Его руки крепко
сжимали и медленно разжимали погребальную землю.
Нестерпимо жгучая боль сдавливала грудь.
Если бы не дед Степан, быть может, и не смог бы он
подняться. Так и остался бы беспомощно лежать здесь,
прижавшись к земле, со своими родными и дорогими
его сердцу людьми.
                7
…Пётр, чтобы не оставаться один на один со своим горем и как-то помочь деду Степану пережить эту
страшную трагедию, поселился у него. Всё ждал отца
с фронта. Даже когда Пётр через время получил документ, что тот числится как без вести пропавший, продолжал жить с надеждою: вдруг так случится, что отец
всё-таки вернётся.
Прошли годы… Хутор не возродился. Никто из оставшихся в живых хуторян не вернулся на это место,
так трагически и жестоко опалённое войной.
Одной братской могилой теперь стал когда-то слывший своим прекрасным названием хутор «Весёлый».
И на месте хутора, вместо пышного вишнёвого
сада, который испокон века был его украшением и погибшего как герой вместе со своими хозяевами от рук
врагов, теперь белым обелиском поднялась и зашумела
берёзовая роща в память об ушедших.
Этот белоствольный островок с нежно-зелёной
шапкой так же, как и когда-то вишнёвый сад, был виден издалека. В роще, будто часовой на страже тишины,
стояла единственная избушка, в которой в одиночестве
проживал теперь уже дед Петро.
Пётр, после того, как остался на своей родине под
потрясающе тягостным впечатлением от произошедшей здесь чудовищной человеческой трагедии и увиденных берёзовых крестов на могилах, поставленных
Степаном, постепенно, вычищая дворы от развалин, в
память о каждом человеке, на месте их гибели сажал по
берёзке. Пётр знал и помнил своих хуторян по имени,
некоторых даже по отчеству.
И потому на табличках, которые он крепил к берёзам, было начертано: «Прасковья», «Фёкла», «Ванечка», «Илюша», «Егорка»…
А на месте своего подворья, так же в рядочек, как
когда-то стояла семья, провожая Петра в армию, прощаясь с ним, думая, что всего на три года, а оказалось;;—
навеки, теперь стояли берёзы.
Печально склонила раскидистые ветви над своими
детьми «Марфа». Рядом с мамой — шумливы и говорливы братья «Антошка» и «Савелий», а также тоненькие белоногие в зелёненьких коротеньких сарафанчиках, тихо перешёптываясь, будто делясь своими детскими сокровенными тайнами, маленькие сестрички «Маруся» и «Лидочка».
Возле хаты, на месте, где когда-то многие годы росла старая раненая вишня, которая была единственным
свидетелем тех страшных событий, произошедших на
хуторе, поднималось ещё совсем молоденькое, но крепкое деревцо берёзки с табличкой «Дед Степан».
Не выдержала вишня разлуку со своим спутником
жизни Степаном. В тот же год, едва дожив до весны,
она, что было силы, на корявых ветвях в последний
раз на прощанье выдала цвет и, не успев распуститься,
ушла следом за ним.
А на взгорке, на том памятном месте, где, провожая
Петра, на фоне цветущего белоснежного сада стояла
девчушка в голубеньком платьице, теперь, выделяясь
от белоствольных подруг стройным станом, распустив
свои кудрявые ветви, словно волосы девушки на ветру,
росла навевающая Петру тоску и печаль от неизведанной, непознанной любви берёзка с милым и дорогим
его сердцу именем «Олеся»…
Она никогда не чувствовала себя сиротой. Ведь все
эти годы Пётр дарил ей свою нежность и заботу.
Вот только каждую весну, наливаясь соком, полная нерастраченных сил, она горько плакала о том, что не может
обнять своего любимого.
И всё лето до самой глубокой осени Пётр, прижимаясь к берёзке, в тихом шелесте её листьев слышал ласкающее его душу:
«Люблю, люблю, люблю»…
Май 2023 г.