Набережная памяти. Часть вторая

Интеллигенты в первом поколении

Будни вчерашних одноклассников Кольки и Сашки складывались после женитьбы почти одинаково: работа, учеба на вечернем отделении, семейные обязанности — в общем, как теперь говорят, двадцать четыре на семь. Оба друга жили с родителями: Колька с женой Инной у его родителей, а Сашка — с тестем и тещей. Такое жизнеустройство определяло и поведение каждого из друзей.

Кольке повезло больше — многие хлопоты ему удалось переложить на мать и отца, помогавших молодой семье. Колька даже умудрялся выкраивать время для репетиций в клубе, который он берег для своих до возвращения из армии.

Сашке было сложнее — Маргарита оказалась собственницей, не желавшей делить мужа ни с каким хобби. Она быстро вошла в роль полновластной хозяйки в семье, и Сашке в тещиной квартире ничего не оставалось, как только подчиниться. Но иногда он уходил в запой на неделю и дома не ночевал. Нельзя сказать, что этот протест был ему по душе, но по-другому снимать напряжение он не умел. Даже пытаясь отомстить ретивой супруге, увлекшись случайной пассией, он неизменно возвращался домой, потому что любил Маргариту. Она относилась к его изменам внешне снисходительно, сопровождая всякий раз едким сарказмом:
— Да, что там… не карандаш, не источится!

Когда Маргарите надоели Сашкины запои, она отвела его к наркологу и подшила на пять лет, что было условием возвращения в семью, и Сашка смирился. Потом это повторялось не менее пяти раз, и Сашка привык, понимая, что он в одиночку не справится.

Колька с ужасом смотрел на происходящее и не мог понять: как получилось, что Маргарита чуть не стала его женой? И боялся ответить на этот вопрос, вспоминая поговорку о том, что браки совершаются на небесах.

В его семье тоже не все складывалось благополучно. С будущей женой он познакомился случайно — их свел Пашка, приятель по механическому цеху, работавший, как и Колька, слесарем. Однажды в пятницу, в середине жаркого июня, когда они размышляли об уикэнде, Паша, оставшийся на время без семьи, пригласил Кольку в гости, пообещав познакомить с хорошенькой разведенкой, которую его дама сердца обещала привезти к нему вечером.

Колька не позволил себя долго уговаривать. Затарившись вином, они рванули к Пашке, которого жена оставила в двухкомнатной квартире, уехав с дочкой отдыхать на целый месяц.

Пашке было не больше тридцати, он был смугл, немногословен и циничен в рассуждениях, чем быстро завоевывал сердца женщин. Как у любого адыгейца, Пашкины карие глаза всегда наполнялись любовью и нежностью, стоило рядом приземлиться записной красотке. Любовницы у него не переводились — жена все прощала, не выдерживая его мужской неутолимости.

Находя достойного собеседника и доверившись ему, Пашка мог говорить на темы секса непрерывно: то ли возбуждаясь от собственных рассказов, то ли проверяя гипнотическое воздействие на собеседника, будь то мужчина или женщина. Самки чувствовали маскулинную силу и тянулись к нему, не раздумывая — Пашка им был нужен, и желательно подольше.

Когда они приехали, подружек еще не было, и только ребята успели прибраться в доме, как раздался звонок.

Колька сел в углу кухни и ждал. В прихожей он слышал оживленные разговоры и голоса: один низкий, а другой — грудной, мягкий. Говорят, что женщины любят ушами, но Колька в тот момент думал, что и ему небезразличен женский тембр.

Наконец, подружки протиснулись в кухню и представились. Пашка с Наташкой вели себя непринужденно, как старые любовники, источая нежность к друг другу. А Инна сразу застеснялась и, скрывая конфуз, предложила помочь что-нибудь приготовить на стол. Пашка дал ей огурцы и помидоры для салата и оставил их с Колькой на кухне, а сам ушел в комнату с Наташкой.

У Кольки разговор не клеился. Инна краснела, пряча за искреннюю улыбку реакцию на всезнайство нового знакомого. А Колька завелся и не мог оторвать глаз от блондинки, которая ему все больше нравилась. Ее естественную красоту трудно было не оценить с первого взгляда: высокие скулы, чуть раскосые голубые глаза и яркие губы — все излучало оптимизм и беззаботность, какие обычно характерны для провинциалок, недавно поселившихся в большом городе.

Тем не менее, утомившись от умничанья Кольки, Инна в какой-то момент на вопрос кем она работает, ответила резко, но не грубо:
— Сапожницей! — и смеясь выбежала из кухни в комнату.

Потом они все вместе смотрели какое-то кино. Пашка постелил им на диване, но Колька даже не предпринял попыток сближения с Инной, чувствуя, что это преждевременно.

Ночью он вышел на кухню и застал Пашку с сигаретой. Часы показывали три. Паша махнул рукой, как от назойливых мыслей:
— Видишь, как повезло тебе, Кольша? Чистенькая, красивая, с пятым номером… А моя Натаха цикл проморгала. Ни прописки, ни полиса — не знаю, что делать. Хорошо, хоть орать потише стала, а то месяц назад на кладбище на ее крики сторожа собак спустили — еле ноги унесли. Бешеная она до секса — орловская порода!

Наташка и правда была крупной девицей, кровь с молоком, умница, и признавала только мужскую силу. Пашку она боготворила — первый настоящий мужик, от которого у нее снесло голову. Только у Пашки ничего не было, кроме крепкого достоинства, а вся его будущность покоилась на квартире жены. Как ни хороша была Наташка — и по темпераменту ему равная, — а от Татьяны Пашке было не уйти: жилье в советское время — основа. Без прописки — только на сто первый километр.

На следующий день Колька предложил съездить на озера и к нему домой: предки были на даче. После купания они обедали у него. А когда Пашка с Наташкой уехали, он, усыпив бдительность Инны своей сдержанностью минувшей ночью, уговорил ее остаться.

А потом было два с половиной месяца счастливого лета, наполненного солнцем влюбленности, песком и влагой разгоряченных тел, авантюрным безумством приключений и поездками по городским окрестностям. На выходных они не расставались ни днем, ни ночью, и Колька даже не задумывался, что из этого может получиться — им было просто хорошо вдвоем.

Дома они ели пельмени с помидорами и пили шампанское — как самое доступное и легкое из вин. Другого такого времени Колька не мог припомнить ни до, ни после в своей жизни. Он очнулся осенью, когда снова полетели повестки о призыве, и он вдруг понял, что все лето он ни разу не взял в руки книг, не написал ни строчки. А ведь обещал себе строить жизнь со смыслом, а не только из удовольствий и развлечений.

В один дождливый сентябрьский день, после просмотра «Пасторали» Иоселиани, Колька провожал Инну. Фильм взволновал его. Он говорил, что картина пронизана тонкой, меланхоличной иронией и философским подтекстом, где каждый эпизод наполнен символикой, хотя отсутствует динамичный сюжет, потому что все держится на настроении, мимолетной красоте и точности каждого кадра.

Колька говорил так, будто делал набросок рецензии — в том году он поступал на театроведческий факультет, но провалился на творческом конкурсе.

А Инна шла и молчала. Ей нечего было добавить. Неожиданно Николай понял, что они совершенно чужие друг другу.

Начался ливень. Зонта у них не было, и, укрывшись его пиджаком, они пошли быстрее по направлению к Четвертой Советской, где Инна жила у фабричной подруги. В подъезде Николай сказал ей, что они должны расстаться: ему нужно учиться, и к семейной жизни он не готов. Инна не удивилась — она всегда хотела для него лучшего будущего, даже если оно не совпадало с ее желаниями. Она стала подниматься по первому лестничному пролету, а он, окликнув ее, сказал:
— Если у тебя собьется цикл и ты поймешь, что беременна, — сообщи мне и не прячься. Мы оба за это отвечаем.

Когда Николай вышел на улицу и медленно пошел к метро, его охватило чувство глубокого безразличия ко всему, что происходило вокруг. Одежда на нем промокла, холодные капли затекли под рубашку, а он представлял себя мокрым тополем, который скоро сбросит листву на тротуар и застынет голым до следующей весны. Неужели они больше не встретятся с Инной?

Через месяц она приехала к Николаю на работу и позвонила из проходной. Он спустился к ней в спецовке, не переодеваясь. Инна одиноко стояла у ворот проходной — сердце у него сжалось: он знал, зачем она приехала, и все же обрадовался ей и улыбнулся. Обняв ее, Николай сразу предложил съездить вечером к нему.

Они встретились в шесть у метро и быстро добрались до хорошо знакомого Инне адреса. Отец и мать, будто чувствуя торжественность случая, встретили их приветливо и пригласили к ужину. Наблюдательная мать Николая быстро догадалась о причине их приезда и, когда они остались с Инной в комнате одни, прямо спросила:

— Ты беременна?

Инна не стала скрывать и призналась, что давно любит Николая, но теперь не знает, что делать дальше.

Мать ответила просто:

— Ничего и не нужно делать. Оставайтесь, живите здесь… Всем места хватит.

И с родительского благословения они стали жить с Инной у него в квартире.

В ближайшую субботу, пока родители еще ездили на дачу, Николай пригласил одноклассников, чтобы представить свою невесту. Не приехал только Левка. Прежде чем подняться к Николаю, Сашка с Маргаритой заглянули в соседний подъезд к однокласснице Кате, которая после переезда доучивалась в местной школе. Николай хорошо знал ее, иногда они встречались, благо жили в соседних подъездах. Катя познакомила его с университетской тусовкой в «Кронверке». Но тогда атмосфера, царившая среди золотой молодежи и мальчиков-мажоров, показалась Николаю чужой, и он ограничился парой визитов в знаменитый бар. Он бывал у Кати дома, но отношений между ними никогда не было. Они оставались друзьями и с удовольствием устраивали интеллектуальные дуэли на исторические и литературные темы. Соперники были равные, несмотря на то, что Катя училась на историческом факультете университета, а Коля только собирался ее догонять. Даже если после бокала вина она оказывалась у него на коленях, то быстро отстранялась от любых намеков на продолжение. Николай не скрывал от нее своей связи с Инной, но не пригласил Катю к себе в тот вечер.

Она присоединилась к Сашке с Маргаритой и явилась в гости с подругой, преисполненная какой-то решимости. Николай, проводив ее в маленькую комнату к одноклассникам, не торопился знакомить Катю с Инной, будто предчувствуя неладное. Он всячески оттягивал этот момент — и не напрасно. Катя закатила истерику, заявив во весь голос, что Николай женится на лимитчице только потому, что она беременна.

Его реакция была мгновенной: он предложил Кате немедленно уйти, а она обратилась к подруге, с которой пришла незваной гостьей, — та сразу согласилась, но у Кати это вызвало новый приступ ревности, и она закричала:

— А никуда я не пойду! — и снова стала повторять, как заклинание, об истинных причинах предстоящего брака.

Сашка с Митей пришли на помощь Кольке и насколько могли вежливо и деликатно оттеснили незваных гостей в коридоре, выпроводив к лифту. Коля бросился в большую комнату, где на кровати лежала плачущая Инна. Это было ее первое потрясение в отношениях, но, к сожалению, не последнее.

Интрига имела долгое продолжение. Николай и Катя больше сорока лет не разговаривали друг с другом — пока за год до своей смерти она не встретила его на улице. Они проболтали почти час, как старые друзья, испытывая терпение маленького сына Николая.

Все прошедшие годы, даже выйдя замуж и родив дочку, Катя не переставала любить Николая. Из окон первого этажа своей квартиры она все это время наблюдала за его жизнью — в лучшие и худшие времена. Она болела онкологией, что и стало причиной ее преждевременного ухода. Со своей «соперницей» Инной она ни разу не поздоровалась. А почему — теперь уже никто не скажет, да и нужно ли?

Свадьба Николая и Инны была веселой и долгой — гуляли три дня, как раз в дни шестидесятилетия Великого Октября. А на третий день, то ли перебрав лишнего, то ли по политической безграмотности, тетка Николая после исполнения гимна «Интернационала» предложила выпить за Второй Интернационал — и это предложение было поддержано, хотя никто не понял, почему именно за второй.

Сразу после свадьбы Инну увезли на скорой в роддом — с угрозой выкидыша. Для Николая это стало первой серьезной встряской в жизни. Срок был совсем маленьким, а значит — тем опаснее. Терять ребенка они не хотели. Коля ездил к ней каждый день, передавал белые розы, но видеться они не могли. Ее палата находилась на последнем этаже дома на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта, и Инна могла только сверху разглядеть силуэт Николая, когда он стоял внизу, пытаясь ее рассмотреть. Он писал ей письма, стихи — все, что могло ободрить. Они ждали своего первенца.

Дети у Кольки и Сашки родились с интервалом в два месяца. Пока их жены были беременны, а затем в первый год декретного отпуска, призывникам полагалась отсрочка от службы в армии — чем оба и воспользовались. Но год пролетел быстро, и Сашка больше не стал увиливать: отслужил в Ленинградской области, куда к нему часто приезжала жена с дочкой. А Николай проявил упрямство и по совету Левки поступил в финансовый институт, получив отсрочку на всю жизнь, окончив лейтенантом запаса.

Друзья продолжали видеться, но встречи становились редкими — что было неудивительно: интересы у всех изменились. Сашка, по примеру своей тещи, мечтал о собственной булочной и говорил, подражая картавому еврею:

— Пусть у меня не будет дачи и большой квартиры, но у меня должна быть ма-а-аленькая кондитерская, которая будет приносить доход на старости лет.

Самое смешное, что его мечта сбылась. В девяностые теща смогла приватизировать свою булочную, в которой директорствовала всю жизнь, и Сашка пошел туда работать. Однако что-то у них в бизнесе не сложилось, и вскоре булочную пустили с молотка, а теща ушла на пенсию. Правда, вместо булочной он построил дачу.

Николай дождался из армии своих друзей-музыкантов, но репетиции решили отложить до той поры, пока они не смогут собрать достойную для независимого существования рок-группы звуковую аппаратуру. На это ушло почти десять лет. А к исходу этого срока они поняли, что сотворили горы аппаратуры, которую не знали, где хранить, и уже не вспоминали о том, чтобы начать репетировать — почти полностью разучившись играть на гитарах. К счастью, накануне распада Союза подвернулся покупатель, и друзья смогли выгодно продать всю звуковую аппаратуру, но вырученные деньги обесценились почти сразу.

Один из четверки одноклассников, проучившись первый год за компанию в электротехническом, быстро дистанцировался от остальных и на следующий год поступил в финансовый институт. По характеру он всегда отличался прагматичностью взглядов и в этом был похож на Штольца из «Обломова». Левка всегда знал, чего хочет от жизни, и не скрывал намерений «выбиться в люди» — получить высшее образование и найти работу с высокой зарплатой.

Большинство одноклассников были из рабочих семей и ничуть этого не стеснялись, хотя учились среди детей инженеров и врачей. Доминирующей философией молодых нигилистов был пофигизм. Не все равно было только Левке — он планировал свое будущее и был настойчив в достижении цели. При этом писал неплохие стихи и все свободное время посвящал книгам.

Вплоть до окончания школы он никак не мог «нагнать» свой рост, оставаясь ниже среднего, что со временем сделало его характер крайне язвительным. Он посмеивался над одноклассниками, придумывал им клички и прозвища, а в случае угрозы ввязывался в драку. Секцию бокса он посещал с удовольствием. И вдруг в первое лето после школы он взмыл вверх, как бобовое дерево из «Джека в стране чудес», — сто семьдесят пять! Гордость охватила вчерашнего юношу, и он не переставал улыбаться всем вокруг, но по-прежнему насмешливо и теперь с законным превосходством.

Поступив в институт, Левка учился на отлично и получал повышенную стипендию, а после первого курса поехал с поездной бригадой РЖД, где познакомился с будущей женой. В отличие от друзей, нашедших невест среди равных по происхождению, Левка вытащил счастливый билет: получил в жены красавицу испанских кровей, у которой отец работал главным инженером на крупном заводе. Нельзя сказать, что после этого Левка удалился от друзей, но его честолюбивые планы получили серьезный фундамент и с такой женой он не мог позволить себе легкомыслия и головотяпство даже в мелочах, чем отличались его раздолбаи-одноклассники.

После института, попробовав себя в научных исследованиях, он быстро понял, что путь к диссертации и первому ученому званию может быть долгим и непредсказуемым, и отправился на флот. Дослужившись до капитана первого ранга, Левка вышел в отставку, продолжая какое-то время работать бухгалтером на гражданке.

Однажды на дне рождения Левка за столом завел разговор об интеллигентах в первом поколении. Рефлексия на этот счет, похоже, всерьез его грызла, и он, стараясь изо всех сил: глотал книгу за книгой, чтобы вскарабкаться на тот самый "интеллигентский" Олимп. Одноклассники слушали и не могли понять, чего он комплексует по пустякам — лучше бы выпил!

Жизнь друзей продолжалась. Проживая вместе со страной сначала перестройку, потом распад Союза, свободные цены и дефолт, каждый из них сохранял неистребимый оптимизм, находя решение любой проблемы, которая вставала на пути. Главным в жизни для них оставалась любовь. Если это чувство сохранялось в душах — достигались любые цели, какими бы невыполнимыми они ни казались. И даже если никто из них не стал долларовым миллионером — они были счастливы и неизменно любимы.

Редкие встречи одноклассников сохраняли в сердцах ощущение непреходящего единства — засранцев судьбы и интеллигентов в первом поколении, рожденных в год бешеной собаки.

12 - 14.06.2026 1:10