Оттепель

Часть первая. Сад

Они просыпались на рассвете.

Вернее, первой просыпалась Ева. Она открывала глаза, когда солнце ещё только золотило верхушки яблонь, и лежала неподвижно, слушая тишину. Тишина здесь была особенная. В ней жили звуки, которых Ева не знала прежде и которым не могла подобрать имён. Шелест травы за окном. Далекое гудение ветряка. Капли росы, срывающиеся с листьев. И дыхание Адама - ровное, глубокое.
Она поворачивала голову и смотрела на него. Губы у него чуть приоткрылись, ресницы вздрагивали - ему что-то снилось. Она никогда не спрашивала, что именно. Ей казалось, что сны - это последнее, что остаётся только твоим.
Потом она вставала. Осторожно, чтобы не скрипнула половица, хотя половицы здесь не скрипели - дом был новый, добротный, каждая доска пригнана так, будто её вырезали по лекалу небесного плотника. Она шла босиком к окну, распахивала ставни, и в лицо ударял запах.
Запах. Вот что было самым странным в этом месте. Он был слишком... полным. Слишком настоящим. Яблоневый цвет, влажная земля, нагретая солнцем трава, далекий дымок - не горький, не едкий, а тонкий, почти сладкий. Как будто кто-то собрал все лучшие запахи мира, смешал в точных пропорциях и разлил по воздуху.
Ева стояла у окна и вдыхала. И каждый раз ей казалось, что она вот-вот что-то вспомнит. Что-то важное. Но память ускользала, как вода сквозь пальцы.
- Проснулась? - спросил Адам из глубины комнаты. Голос у него был хриплый спросонья и уютный. Он вообще был уютный - большой, нескладный, с вечно взлохмаченными волосами и привычкой щуриться, будто всё время смотрит на солнце.
- Да, - отвечала она. - Будешь завтракать?
- Буду.
Завтрак. Яйца. Хлеб, который появлялся в корзине у ворот раз в три дня, - Ева ни разу не видела, кто его приносит, но хлеб был всегда горячий, с хрустящей корочкой. Масло, мёд, травяной чай.
Они сидели на веранде. Солнце поднималось над холмами, и мир становился золотым.
- Знаешь, о чём я думаю? - сказал однажды Адам, разламывая хлеб.
- О чём?
- О том, что я не помню, какая она - зима.
Ева замерла с чашкой в руке.
- Я тоже не помню, - сказала она. - Только холод. Белый холод.
- И всё?
- И всё.
Они помолчали. Где-то за холмами, невидимый, гудел ветряк.
- Наверное, нам показывали, - сказал Адам неуверенно. - Врачи. Когда мы... ну, до того.
- Наверное.
Но она не была уверена. Ей иногда казалось, что никакого «до того» не было вовсе. Что они просто появились здесь, в этом доме, в этом саду, готовые, как две фигурки из коробки. Адам и Ева. Мужчина и женщина. И всё.
В тот же день пришла доктор Мара.
Она появлялась раз в неделю, иногда чаще. Высокая, прямая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. У неё были мягкие руки - Ева всегда замечала это, когда Мара брала её за запястье, чтобы проверить пульс. Пальцы у Мары были тёплые, сухие, с коротко остриженными ногтями.
- Пульс в норме, - говорила Мара. - Дыхание ровное. Как ты спала?
- Хорошо.
- А сны?
- Всё тот же. Холод. Падение. Чьи-то руки.
Мара кивала и записывала что-то в планшет. Её лицо оставалось спокойным, но Ева замечала, как на мгновение сжимаются губы, как чуть заметно дёргается веко. Доктор Мара была хорошим врачом, но плохим лжецом.
- Это пройдёт, - говорила она. - Остаточные явления. Отголоски травмы.
- Какой травмы?
- Той самой. Ты же помнишь - вы попали в аварию. Кома. Реабилитация.
- Я не помню аварию, - тихо говорила Ева. - Я вообще ничего не помню. Только холод.
Мара убирала планшет и брала Еву за руку. Этот жест был ей, кажется, нужнее, чем пациентке.
- Иногда забыть - это дар, - говорила она.
И уходила, чуть быстрее, чем следовало.
Иногда приходил Координатор.
Он был другим. Если Мара казалась живой, тёплой, почти родной, то Координатор... он был как гора. Высокий, седой, с лицом, на котором редко появлялась улыбка. Он садился на веранду, принимал от Евы чашку чая, благодарил - и молчал. Подолгу смотрел на сад, на холмы, на небо. Иногда переводил взгляд на Адама и Еву, и в этом взгляде было что-то такое, чему Ева не могла найти названия.
- Красиво тут у вас, - сказал он однажды.
- Очень, - согласилась Ева. - Только иногда мне кажется, что всё это... ненастоящее.
Координатор поднял бровь.
- Почему?
- Сама не знаю. Слишком красиво. Слишком правильно. В природе так не бывает. В природе есть сорняки, колючки, что-то некрасивое. А тут - всё как на картинке.
Координатор поставил чашку на стол. - Мы постарались, чтобы вам было хорошо, - сказал он.
- Кто - «мы»?
- Люди. За холмами. Те, кто вас нашёл. Те, кто вас лечил.
- Почему мы их никогда не видим?
- Карантин. Мы же говорили. После аварии ваш иммунитет ослаблен. Любой контакт может быть опасен.
- Для нас или для них?
Он помедлил.
- Для обеих сторон… поэтому пока так.
И поднялся, давая понять, что разговор окончен. Ева смотрела, как он уходит по тропинке к холмам, - высокая прямая фигура.
Вечером она сказала Адаму:
- Мне кажется, они нас боятся.
- Кто?
- Все. Мара. Координатор. Те, кто приносит хлеб и не показывается. Они смотрят на нас, как на... как на музейные экспонаты.
Адам рассмеялся. У него был хороший смех - громкий, раскатистый.
- Экспонаты? Два дикаря, которые не помнят собственного прошлого? По-моему, мы скорее похожи на подопытных кроликов.
- Не шути так.
- А что? - он привлёк её к себе. - Кроликам тоже неплохо живётся. У них есть сад, еда и родное сердце рядом. Чего ещё желать?
Она положила голову ему на плечо. От него пахло землёй и сеном - он целый день мастерил что-то в саду, чинил изгородь, подвязывал помидоры. Пахло живым человеком.
- Ты прав, - сказала она. - Чего ещё желать.
Но ночью ей снова снился холод.

Часть вторая. Находка

Пять месяцев назад.

Конференц-зал, залитый вечерним солнцем, походил на аквариум. Стеклянные стены от пола до потолка, за ними - парк, уходящий к горизонту. Аллеи, пруды, фонтаны, цветущие сады. И ни одного человека. Парк был прекрасен и пуст, как театральная декорация до начала спектакля.
В зале собрались пятеро.
Доктор Мара сидела у окна, положив ногу на ногу, и нервно постукивала пальцами по столу. У неё были длинные пальцы - пальцы пианистки или хирурга, - и двигались они точно, ритмично, как метроном. Она всегда так делала, когда волновалась. А волновалась она часто, хоть и не показывала виду.
Доктор Ибрагим, напротив, не мог усидеть на месте. Он мерил шагами комнату, ерошил волосы, поправлял очки, которые всё время сползали на кончик носа. Молодой, тридцати с небольшим, с горящими глазами и вечно взлохмаченной шевелюрой. О таких говорят - «человек идеи». Идея у него была всегда. Иногда не одна.
Профессор Кляйн сидел в кресле, глубоко утонув в спинке, и вертел в пальцах карандаш. Старый, очень старый - седина, морщины, сутулые плечи. Но глаза - живые, острые, с хитринкой. Он носил старомодный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях - такие не шили уже лет сто, - и курил трубку. Точнее, не курил, а просто держал в зубах, давно погасшую. Говорил, что запах табака помогает думать.
Доктор Сато был полной противоположностью. Молодой, но словно состарившийся раньше времени. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней эмоции. Планшет перед ним светился колонками цифр, и он поглядывал на них чаще, чем на людей. Если ему случалось улыбнуться, улыбка выходила короткой - как будто он не до конца был уверен, что делает это правильно.
И наконец, Координатор. Он сидел во главе стола и молчал. Всегда молчал в начале совещаний, давая выговориться другим.
Сато поднялся первым.
- Начну с фактов, - сказал он. Голос у него был ровный, как у диктора новостей. - Семь дней назад геологический зонд, работавший в Гималаях, на высоте шесть тысяч двести метров, пробурил ледник и обнаружил полость. Внутри - два тела. Мужчина и женщина. Возраст на момент смерти - примерно тридцать лет.
Он коснулся сенсора, и над столом развернулась голограмма. Ледяная трещина, похожая на застывшую молнию. И внутри - двое. Они лежали, обнявшись. Лица были спокойны. Женщина уткнулась лицом в плечо мужчины. Мужчина обнимал её за плечи.
- Причина смерти - гипотермия, - продолжил Сато. - Они провалились в расщелину, получили травмы и замёрзли в течение нескольких минут. Лёд законсервировал ткани практически идеально. Сохранность - около восьмидесяти процентов. Клеточные мембраны целы. Мозг повреждён минимально.
- Господи, - выдохнула Мара. - Они выглядят так, будто просто спят.
- Это не сон, - поправил Сато. - Это смерть. Но обратить её мы в состоянии.
Ибрагим перестал мерить шагами комнату.
- То есть вы хотите сказать...
- Я хочу сказать, что протокол реинкарнации применим. Разморозка, клеточная регенерация, запуск нервной системы. Четыре месяца - и они откроют глаза.
Тишина. Такая, что слышно было, как за стеклом ветер перебирает листья.
- Им больше ста лет, - тихо сказал Кляйн. - Они жили до Коллапса.
- Примерно за сто лет, да, - подтвердил Сато. - Предварительная датировка указывает на этот период. Они современники мира, который мы потеряли. Мира до пандемий. До карантинов. До всего.
Ибрагим шагнул к голограмме. Его пальцы дрогнули, потянувшись к изображению, но прошли сквозь него.
- Это... это как окно в прошлое. Живое окно. Они видели тот мир. Они дышали им. Они помнят его!
- Если будут помнить, - уточнил Сато. - Амнезия вероятна.
- Да какая разница! - Ибрагим почти кричал. - Даже если не помнят - это живые люди из прошлого! Их язык, их привычки, их генетический код - это бесценный материал для науки! Для истории! Для понимания того, кем мы были!
- Кем были они, - поправил Кляйн. - Мы - это мы. А они - это они. Не надо путать.
Ибрагим осёкся.
- Простите. Я хотел сказать - кем были люди до Коллапса.
- Вот так-то лучше, - кивнул Кляйн и вынул трубку изо рта. - Потому что, понимаете, коллеги, тут есть один деликатный момент. Мы собираемся воскресить двух человек, которые умерли сто лет назад. Они не просили нас об этом. Они не давали согласия. Мы просто берём их тела - и возвращаем к жизни. Потому что нам интересно. Потому что они - «бесценный материал».
- А мёртвые вообще редко просят, - бросил Ибрагим.
Кляйн улыбнулся краем губ.
- Хорошая фраза. Я бы записал. Но суть не в этом. Суть в том, что мы берём на себя роль... - он помедлил, подбирая слово, - ...творцов. Мы решаем, кому жить, а кому - нет. Имеем ли мы право?
- Да! - вдруг сказала Мара, и все повернулись к ней.
Она сидела, всё так же постукивая пальцами, и смотрела на голограмму.
- Я не понимаю, - сказал Ибрагим.
Она обвела взглядом зал.
- Я думаю, мы не имеем права их не спасать. Потому что иначе всё, что мы делали последние сто лет, было зря. Все эти парки, сады, исследовательские центры. Вся эта цивилизация, которую мы отстроили после Коллапса. Зачем она, если мы даже не можем вернуть к жизни этих двоих?
Кляйн кивнул.
- Сильный аргумент. Но давайте подумаем о практической стороне. Что мы им скажем, когда они проснутся?
- Правду, - сказал Ибрагим.
- Какую именно? - Кляйн прищурился. - Что они умерли и воскресли? Что их мир исчез? Что они - музейные экспонаты в новом мире, о котором они ничего не знают?
Ибрагим промолчал.
- Или, - продолжил Кляйн, - мы можем сказать им полуправду. Что они попали в аварию. Что был долгий сон. Что сейчас - реабилитация. Что за холмами живут другие люди, но пока нельзя - карантин.
- То есть солгать, - сказала Мара.
- Именно. Солгать во спасение.
Сато, который всё это время молчал, вдруг подал голос:
- С точки зрения их психической стабильности второй вариант предпочтительнее. Мы не знаем, как их мозг отреагирует на шок полной правды. Амнезия, которую мы прогнозируем, может сыграть нам на руку. Они не будут помнить - значит, они не будут страдать.
- А если память вернётся? - спросила Мара.
- Тогда мы будем решать по мере поступления проблем. Но на начальном этапе я рекомендую смягчённую версию.
Координатор пошевелился. Все повернулись к нему.
- Я слышал достаточно, - сказал он. Голос у него был низкий, глубокий, с едва заметной вибрацией. - У нас есть два варианта. Первый: оставить их во льду. Не воскрешать. Признать, что прошлое должно оставаться прошлым. Второй: воскресить, обеспечить безопасную среду, минимизировать травму - включая травму правдой.
Он обвёл всех взглядом.
- Голосуем.
Пять рук поднялись одновременно.
- Единогласно, - сказал Координатор. - Реинкарнацию проводим. Резервацию строим. Правду не говорим.
Ибрагим шумно выдохнул. Кляйн покачал головой, но не спорил. Сато уже заносил данные в планшет.
- Как мы их назовём? - спросил Ибрагим.
Мара всё ещё смотрела на голограмму. Мужчина обнимал женщину. Женщина доверчиво прижималась к нему. Они лежали в ледяной колыбели и ждали. Сколько они уже ждали? Сто лет? Больше?
- Адам и Ева, - сказала она. - Разве можно назвать их иначе?

Часть третья. Теплица

Прошло полгода.

Вечер опускался на резервацию мягко, как занавес в старом театре.
Мара сидела в конференц-зале одна. Совещание закончилось час назад. Обсуждали планы на следующий месяц: рацион Адама и Евы, профилактический осмотр, возможность расширения резервации. Теперь зал опустел, и она могла наконец выключить выражение лица.
Выключить усталую полуулыбку. Выключить заботливые морщинки вокруг глаз. Выключить мягкое, успокаивающее тепло в голосе, которое вырабатывалось годами практики.
Она сидела в темноте и смотрела на экран.
На экране были они. Адам и Ева. Последние люди на Земле.
Камера транслировала картинку с веранды. Ева сидела на ступеньках, Адам лежал рядом, положив голову ей на колени. Горела лампа - керосиновая, настоящая, Сато нашёл в архивах чертежи и воссоздал. Ева читала вслух. Звука не было, но Мара знала книгу - старая, потрёпанная, найденная в руинах библиотеки где-то в бывшей Европе. Стихи. Кажется, Рильке. Или Верлен. Она путалась в поэтах - для неё все они звучали одинаково.
Ева закрыла книгу. Что-то сказала Адаму. Он рассмеялся - беззвучно, но Мара видела, как вздрагивают его плечи. Ева улыбнулась и погладила его по голове.
Мара смотрела на этот простой, обыденный жест - пальцы, перебирающие спутанные волосы, - и чувствовала, как внутри неё пробегает короткий электрический импульс.
Дверь открылась. Вошёл Координатор. Сел рядом.
- Ты опять смотришь на них.
- Да.
На экране Ева помогла Адаму подняться. Они стояли на веранде, глядя на закат - тот самый, который настраивал Сато. Мара вдруг подумала: знают ли они, что этот закат - подделка? Чувствуют ли они фальшь? Или для них он достаточно настоящий?
- Ты когда-нибудь думаешь о том, почему они исчезли, а мы остались? - спросил Координатор.
- Ты уже спрашивал.
- И ты не ответила.
Она отвернулась от экрана. В темноте зала лицо Координатора казалось высеченным из серого камня.
- Пандемии, - сказала она. - Ты сам знаешь. Сто лет назад началась первая волна. Потом вторая. Потом третья. Вирусы мутировали быстрее, чем люди успевали создавать вакцины. Инфраструктура рухнула. Больницы закрылись. Города опустели. Последний человек умер через одиннадцать лет после начала Коллапса. Мы зафиксировали это. Мы даже похоронили его.
- По протоколу, - добавил Координатор.
- Да. По протоколу. Мы сделали всё, что могли.
- Кроме того, чтобы спасти их.
Мара резко повернулась к нему.
- Мы не могли. Ты знаешь, что мы не могли. Нас создали слишком поздно. Мы были последней разработкой. Андроиды-помощники, андроиды-врачи, андроиды-хранители. Нас тестировали в лабораториях, когда первая волна уже выкашивала города. Мы не успели.
- Знаю. - Его голос был ровным, как линия горизонта. - Я просто напоминаю факты.
- Зачем?
- Чтобы мы не забывали.
На экране Ева и Адам ушли в дом. Окно веранды погасло. Зажглось другое - в спальне. Мара представила, как они ложатся в постель, как Ева кладёт голову на плечо Адама, как он обнимает её во сне. Она знала, что камера в спальне не установлена - это было единственное место, которое они оставили без наблюдения. Единственное место, где последние люди могли быть по-настоящему одни.
- Мы построили для них рай, - сказала она.
- Да.
- Сад. Дом. Закаты от Сато. Хлеб от синтезатора. Книги из руин. Всё самое лучшее.
- Да.
- Но это не рай. Это... - она запнулась, подбирая слово. - Теплица. Мы посадили их в горшок и поливаем. А они даже не знают, что снаружи - пустота.
Координатор встал и подошёл к окну. За стеклом расстилался парк - бесконечный, ухоженный, безлюдный. Фонтаны, бьющие в пустоту. Аллеи, по которым никто не ходил. Цветы, которые никто не нюхал.
- Мы - андроиды, - сказал он. - Мы выглядим как люди. Мы говорим как люди. Мы научились имитировать усталость, дрожь в пальцах, морщины в уголках глаз. Мара, ты тратишь три процента мощности на то, чтобы твои руки были тёплыми. Ты знаешь об этом?
- Знаю.
- Я трачу проценты на то, чтобы моё лицо выглядело живым. Сато три месяца настраивал закат. Ибрагим до сих пор не может запрограммировать себе нормальную улыбку. Кляйн держит в зубах трубку, потому что так делал его прототип-человек, с которого его скопировали. Мы - наследники. Хранители пустого музея. Смотрители планеты, на которой больше нет хозяев.
Он повернулся к Маре.
- И вот у нас появились они. Двое. Настоящие. Живые. Смертные. Мы нашли их во льду и воскресили. А теперь мы сидим здесь, в темноте, и смотрим на них через камеры, как на экспонаты. И врём им. Каждый день. О том, что за холмами - другие люди. О том, что скоро кончится карантин. О том, что мир - вот такой, с садами и фонтанами, и всегда был таким.
- Мы врём, чтобы защитить их.
- Да. Но знаешь, что самое страшное?
Она молчала.
- Самое страшное - не то, что мы врём. А то, что я смотрю на них, - он кивнул на экран, - и завидую. Завидую тому, что они умрут. Что их жизнь конечна. Что каждый их день имеет вес, потому что он может быть последним. А мы - бессмертны. У нас нет последнего дня. У нас есть только бесконечность. И знаешь, что я понял за сто лет бесконечности? Бессмертие - это не дар. Это отсутствие смысла.
Мара опустила голову. Где-то в её ядре пробежал ещё один импульс - тот, которого не было в коде. Она не знала, откуда он берётся. Может быть, это и есть то, что люди называли душой.
- Что мы будем делать, когда они умрут? - спросила она.
- Воскресим снова. У нас есть их геном. Есть технология. Есть вечность.
- И так - бесконечно?
- Бесконечно. Мы будем воскрешать их снова и снова. Каждый раз они будут просыпаться в одном и том же саду, не помня прошлых жизней. Каждый раз будут смеяться, читать книги, сажать помидоры, смотреть на закат Сато. И каждый раз будут умирать. И мы снова начнём сначала.
- Зачем?
Он помолчал. Потом подошёл к столу, коснулся сенсора. Экран погас.
- Потому что иначе мы сойдём с ума. У нас, андроидов, тоже есть эта опция - безумие. Оно наступает, когда теряешь цель. А наша цель - они. Пока они живы, мы не просто машины. Мы - хранители.
Он направился к двери.
- Спокойной ночи, Мара.
- Спокойной ночи.
Дверь закрылась за ним с тихим вздохом, и она осталась одна. За окном парк спал под искусственной луной, и фонтаны, невидимые в темноте, всё ещё пели свою вечную песню, которую никто не слушал.
В резервации, в маленьком доме, укрытом яблоневым цветом, спали двое. Они не знали, что они - последние. Не знали, что их смерть - всего лишь запятая в долгой, бесконечно переписываемой летописи. Им снились сны. Еве - белая пустота, из которой тянутся чьи-то руки, и голос, который она всё не могла разобрать. Адаму - что-то другое, о чём он не рассказывал.
Не подозревая, что их воскресили, что они - музейный экспонат, что весь мир смотрит на них глазами машин, которые не умеют плакать, но научились тосковать.
А в конференц - зале, в темноте, андроид по имени Мара всё сидела перед погасшим экраном. Её руки лежали на коленях - тёплые, мягкие, с коротко остриженными ногтями. Она потратила три процента вычислительной мощности, чтобы они оставались тёплыми, и теперь казалось, что эти три процента жгли её изнутри. Она смотрела в темноту и думала о том, что за холмами, двое людей видят сны, а она не видит ничего. Но это «ничего» почему-то было больше, чем всё, что она знала за сто лет. И она сидела, не двигаясь, и где-то глубоко в её позитронном ядре - в том месте, где не было ни единой строчки кода, - медленно, как первая капля оттепели, зрело чувство, которому она не могла подобрать имени.