За клюквой...

Сентябрь в Герасимовке — сырой. Тайга кругом черная, тяжелая, будто мысли читает. Земля под ногами раскисла, а сапоги как назло старые, пальцы враз промокли.
Федька за рукав дергает, шмыгает носом-пуговкой:
— Паш, а Паш, далеко еще?
— Терпи, мал еще скулить, — говорю, а у самого в животе от голода узел завязался. Гляжу на его курточку латанную и злость берет. Не на Федьку, нет. На весь этот белый свет.

Батя, когда председателем в сельсовете был, горя не знал. Водка в избе не переводилась, бабы чужие, песни под гармонь. А нас с мамкой он за людей не считал. Помню, придет сизый от сивухи, кулачищи с пивную кружку. Хрясь мамке в лицо — она и покатилась к печке. А мы с Федькой за лавкою сидим, дышать боимся. Насмерть забить мог, дурак хмельной.

А теперь его увезли. Далеко, на строительство канала. Вся деревня шипит, будто я родного отца, под расстрел подвел. Меня судейские трясут: «Говори, парень, как на духу. Выписывал Трофим Морозов бланки с печатями беглым?»

Ну я и сказал, что выписывал. За четверть самогона и за отрезы холста. Вся Герасимовка знала, а я смолчи? Да и не за бланки я мстил, мамкину синюю щеку вспоминал. Думал: пускай посидит, пускай поучится, может, человеком вернется... Откуда ж я знал, что закрутится так?

Теперь отца нет, а земля его — мне, как старшему. А дед Сергей совсем с ума спятил: «Отдай, — говорит, — сучоныш, отцовский надел. Не то кровью умоешься». И Данилка, кузен мой, рядом стоит, ухмыляется, за голенище засапожник поправляет…

— Паш, гляди, клюква! — Федька на коленки упал, ладошками по мокрому мху шарит.

Я остановился. Тишина в лесу дурная, нехорошая. Ни птица не свиснет, ни ветка не хрустнет. Только туман ползет, густой, как пар из котла. Вдруг чую — табачищем потянуло. Дед такой самосад курит.

Из-за выворотня тень показалась. Сначала дед — борода до шеи, глаза из-под лобья дикие, нелюдские. А следом Данилка шагает, а в руке не лукошко под ягоду, а нож кованый.

Федька и заметить ничего не успел, клюкву в рот пихает, чумазый весь. А у меня только ножичек перочинный, копеечный... Эх, сейчас бы убежать, да с мелким никак. Болото кругом, трясина гнилая. Сам-то, может, и сиганул бы через валежник, козлом прытким, а Федька? Завязнет же в первой мочажине, пропадет. Не бросишь малого.

Сердце колотится в грудную клетку, как пойманный чиж. Сунул руку в карман порток, пальцы нащупали костяной черенок.  Лезвие — с мизинец, только карандаши строгать да прутья для корзин резать. Против данилкиного тесака — тьфу, срам один. 
 
— Уходи, Данилка! — кричу, а голос срывается. — Уходи, дед! Мамка знает, куда мы пошли! Искать станут!
Дед Сергей даже не улыбнулся. Сначала на Федьку зыркнул, потом на меня.
— Мамка твоя, сучья лапа, выть будет, да поздно, — прохрипел старик. — Всю породу нашу под корень пустили из-за вашей кодлы. Из-за тебя, щенка, Трофим на каторге подыхает. Земли захотел? Нажрись теперь.
Данилка шагнул боком, мягко так, как рысь. Сапоги у него смазанные, дегтярные, не скрипят. Глаза пьяные и дурные.
Федька сзади пискнул, за штанину меня схватил, пальцы у него холодные, трясутся.
— Пашка, боязно мне... Чего они?
— Молчи, Федя! За спину мою встань, не высовывайся! —  крикнул я и шагнул вперёд…  Данилка посмотрел на мой ножичек, сплюнул сквозь зубы густую слюну с табачной крошкой.
— Смотри-ка, дед, отбиваться удумал, — оскалился кузен. — Ишь, боец. Ну иди сюда… Потолкуем за батю.
 Данилка прыгнул резко, по-волчьи. Воздух свистнул. Я зажмурился, ткнул наотмашь своим перочинным ножичком в серую суконную куртку... и почуял, как лезвие легко, до самого костяного черенка, вошло во что-то мягкое.

Данилка ухватился за бок, повалился на мох, хрипя и матерясь. Дед Сергей бросился было ко мне, замахнулся своей тяжелой клюкой, но ноги у старика в жиже поехали, он не удержался и рухнул навзничь, прямо в грязь. Глядит на меня дико, подняться не может.
— Беги, Федька! — кричу я, и голос у меня сильный, звонкий. — Беги к мамке!
Федька припустил по тропке так, что только пятки засверкали… 

А вокруг меня вдруг посветлело. Тайга расступилась, и гнилой туман куда-то пропал. Солнце вышло — яркое, теплое. Наша изба стоит чистая, побеленная, заборы ровные. У крыльца мамка стоит в новом красивом платке, улыбается. И батя рядом — трезвый, ласковый, руку мне на плечо кладет и говорит: «Молодец, Пашка. Настоящий хозяин в доме вырос. Защитил семью».
И так мне хорошо стало, так легко. Ни голода нет, ни страха, ни сапог этих промокших. На кустах кругом клюква горит крупная, и не кислая, а сладкая, как сахар. Охапками её брать можно...

------------------------------

...В лесу было тихо. Накрапывал мелкий противный дождь. Данилка вытер нож о мокрую траву, тяжело дыша. Рядом на колене стоял дед Сергей, крестился дрожащей рукой на хмурое осеннее небо. Два маленьких тела лежали рядом, припорошенные первыми желтыми листьями.