Поцелуи спящей красавицы. Глава 23

Глава 23

Перед наступлением новогодних каникул Астрид с позволения Игоря пригласила свою группу провести целый день в «Исходе». И, как назло, именно этот день оказался одним из самых напряжённых и загруженных за всё время работы центра. Всем без исключения пришлось включиться в дело. На счету была каждая пара рук, и ребята Астрид проявили удивительное терпение и мужество: обрабатывали раны, купали вновь поступивших, сбривали волосы под ноль. Лишь однажды Настю вырвало при виде головы, кишащей вшами. Астрид и саму до сих пор передёргивало всякий раз, когда она сталкивалась с подобным зверинцем в волосах новых постояльцев центра.
Ксюша в тот день почти не отходила от отца. Они часами о чём-то говорили, сидя рядом. И только перед ужином девушка впервые заговорила с Астрид.
— Я уже очень давно не видела своего отца трезвым, — тихо сказала она. — Знаю, вы не сможете спасти весь мир. Но то, что вы делаете, действительно важно.
Вечером, перед уходом, Астрид собрала всю группу в столовой. Там с ребятами долго беседовали люди, сумевшие избавиться от наркотической и алкогольной зависимости. Каждый рассказывал свою историю — тяжёлую, полную боли, отчаяния и потерь.
Астрид с особым чувством наблюдала за своими студентами. Они слушали внимательно и серьёзно, забыв о своей привычной браваде и показной крутости. В расширенных зрачках читались тревога за собственное будущее, стыд за некоторые поступки и смутное осознание того, насколько легко можно потерять себя.
Этот вечер не прошёл для них бесследно. Позже Астрид с удивлением обнаружила, что её группа в полном составе бросила курить. Их взгляды становились день ото дня яснее. Оценки в новом семестре разительно отличались от прежних. Скандалы случались всё реже, а мелкие ссоры и вовсе постепенно сошли на нет. Астрид возилась с ними, как квочка с цыплятами: водила по музеям, доставала дешёвые билеты на спектакли, посещала вместе с ними литературные кружки, время от времени приводила их в «Исход» в качестве волонтёров. Незаметно пролетали дни, а за ними — недели. Ожидание Савелия уже не причиняло такой острой боли. Его постепенно смягчили новые заботы, занявшие теперь едва ли не всё сердце Астрид. Сама того не замечая, она всей душой прикипела к этим ребятам, на которых общество давно поставило крест. Она боролась за каждого подростка так, словно это были её собственные дети. С ними она держалась строго, но никому не позволяла говорить о них плохо за спиной. В новом семестре группа коррекции сравнялась по успеваемости с наиболее успешными студентами техникума. Теперь для многих подростков техникум стал настоящим прибежищем — местом, где можно было отдохнуть душой и почувствовать себя нужным.
Астрид читала им вслух стихи, устраивала конкурсы. Нередко после занятий они просто засиживались в кабинете до позднего вечера, пили чай с пряниками из соседнего ларька и разговаривали обо всём на свете. Астрид давала высказаться каждому. Тем, кому трудно было говорить вслух, она протягивала лист бумаги и ручку. Тогда студент изливал на бумаге свои обиды, тревоги, возмущение или печаль, превращая всё это в подобие небольшого сочинения. Эти записи Астрид читала только наедине с собой, попутно исправляя орфографические ошибки.
Ребята и сами не заметили, как прониклись к ней доверием и глубоким уважением. Никто не смел дерзить ей, даже когда очень хотелось. Порой Астрид бывала сурова, разговаривала резко, безапелляционно, не оставляя места для споров. И как бы это ни выводило вспыльчивых подростков из себя, никто всё равно не осмеливался ей огрызаться.
Огромную роль в укреплении её авторитета сыграл Сеня. Именно он первым осаживал любого, кто позволял себе сказать что-нибудь против Астрид, даже у неё за спиной. И хотя свою привязанность к новой преподавательнице он старательно не скрывал, было ясно как божий день: в её лице он нашёл надёжного советника и настоящего друга. Именно поэтому отец Сени несколько раз приходил в техникум, пытаясь уговорить Астрид повлиять на сына.
— Понимаете, я хочу, чтобы он учился на юридическом, — убеждённо говорил мужчина. — Сеня — толковый парень. Мы отправили его сюда исключительно в воспитательных целях. Думали, ему будет стыдно перед друзьями за то, что он учится в этой яме. Мы ведь не собирались оставлять его в этом техникуме надолго. Недавно мы снова говорили с ним. Мы готовы помочь ему летом поступить в престижный университет на юридический факультет. Но он даже слышать не хочет о том, чтобы покинуть эту контору. Вы должны поговорить с ним. Вам он скажет то, чего не говорит нам. А то родители, сами понимаете, давно уже не авторитет.
— Я поговорю с ним на эту тему, — пообещала Астрид, — но давить на него или, как вы выразились, влиять на его решения не стану. Ваш сын уже взрослый человек и вполне способен сам выбрать свой путь.
В тот же день после занятий Астрид спросила Сеню о его дальнейших планах. Она ожидала услышать что угодно, но его ответ действительно её удивил.
— Предки думают, что я хочу остаться здесь им назло, — сказал Сеня, — а я никому ничего не собираюсь доказывать. Мне просто нравится здесь. Нравится потому, что я наконец понял, чего хочу от жизни. Я хочу строить. Создавать что-то новое. Это моё дело. Я закончу этот техникум, а потом поступлю в университет на инженерный факультет.
Астрид подняла брови и с искренним удивлением посмотрела на этого мечтателя.
— Ты хорошо всё обдумал? — спросила она. — Ты ведь очень способный парень. Мог бы стать кем угодно.
Сеня рассмеялся.
— Да. Благодаря вам я это понял. Поэтому я хочу строить мосты. Однажды вы спросили, что вдохновляло нас в детстве. И я вдруг вспомнил один день. Мы гуляли с отцом по Танцующему мосту, и тогда мне захотелось узнать о мостах всё. Вообще всё. Я даже купил себе огромную цветную книгу про мосты. Мне было лет девять. В ней были собраны самые знаменитые мосты мира — фотографии, схемы, истории их создания. Я до сих пор не понимаю, как смог обо всём этом забыть. Просто однажды папа сказал, что строить мосты непрестижно и невыгодно. А я, как осёл, взял и поверил.
Он на мгновение замолчал, а потом уверенно продолжил:
— Но теперь я не отступлю. Я всё продумал. Закончу техникум, поступлю в университет, перееду в общежитие. Ксюша тоже решила поступать туда же, только на лингвистику. Так что я всегда буду рядом. И пусть только кто-нибудь попробует ещё хоть пальцем её тронуть.
После такой речи Астрид не оставалось ничего иного, кроме как отступить. Она лишь сложила ладони домиком у подбородка и с мягкой улыбкой произнесла:
— Строить мосты — очень достойное дело. Возможно, именно ты однажды будешь соединять берега, города и страны. А может быть, научишься строить и другие мосты — те, что соединяют человеческие сердца.
— Как здорово вы сейчас сказали! — воодушевлённо воскликнул Сеня. — Вот бы мой отец понимал меня так же, как вы. Может, вы с ним поговорите? Повлияете на него? Вас он точно послушает и наконец оставит меня в покое.
Астрид рассмеялась.
«Сын своего отца, ничего не поделаешь», — с невольной теплотой подумала она.

---

Зима пролетала незаметно. От Савелия по-прежнему не было никаких вестей. Днём Астрид почти без остатка поглощали работа и забота о постояльцах центра, но по вечерам, оставаясь одна в своей комнате, она снова и снова перечитывала его письмо, вспоминала их последний разговор на вокзале. Он обещал вернуться. Сказал это так уверенно, что усомниться в его искренности было невозможно. Астрид постоянно напоминала себе об этом, упорно отгоняя страшные мысли. Она отказывалась верить, что Савелия может уже не быть в живых. Иногда её охватывала почти детская обида. Неужели он не мог хотя бы раз позвонить? Написать несколько слов? Дать знать, что с ним всё в порядке?
Однажды такой ночью, когда одиночество навалилось особенно тяжело и Астрид была готова расплакаться от бессилия, в дверь её комнаты постучали. На пороге стояла Мария. Даже сквозь сон на её лице читалась тревога. Едва дверь открылась, Мария быстро заговорила:
— Астрид, там тебя к телефону. Девушка какая-то. Сказала, что очень срочно.
Астрид поспешно накинула халат и почти бегом направилась через весь коридор к служебному телефону.
Пока шла, успела представить десятки самых страшных вариантов. Наверное, это вести о Савелии. Но почему голос Марии был таким встревоженным? Неужели случилось что-то на самом деле страшное и необратимое? К моменту, когда она подняла трубку, сердце колотилось так сильно, что ей стало трудно дышать.
— Я слушаю, — произнесла она дрогнувшим голосом.
— Добрый вечер, — отозвался безжизненный женский голос. — Это Настя. Простите, что так поздно. Я сейчас на мосту Чекистов. Собираюсь прыгнуть вниз. Просто хочу, чтобы вы знали: это вы во всём виноваты.
Губы Астрид мгновенно побелели. Мысли о Савелии мигом улетучились. Она переложила трубку в левую руку — правая уже успела вспотеть от волнения.
— Настя, — максимально спокойно сказала она, — я сейчас приеду. Хорошо? Дождись меня. Всё, что хочешь сказать, скажешь мне лично. Только дождись. Настя, ты меня слышишь?
В трубке послышались сдавленные рыдания.
— Что вы можете изменить своим приездом? — сквозь слёзы проговорила девушка. — Меня уже не спасти.
— Настя, послушай меня. Я уже выезжаю. Мы просто поговорим. Пожалуйста, ничего не делай до моего приезда. Я скоро буду рядом.
Не дожидаясь ответа, Астрид положила трубку и бросилась к комнате Игоря. Мария помчалась следом, на ходу засыпая её вопросами. Не в силах отвечать на распросы, Астрид ворвалась к пастору и потребовала немедленно отвезти её на мост Чекистов.
Ошарашенный Игорь бросил взгляд на часы.
— Три часа ночи. Ты с ума сошла?
— Девочка собирается прыгнуть с моста! Быстрее, пожалуйста! — почти выкрикнула Астрид, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.
Больше вопросов Игорь не задавал. Попросив её подождать в коридоре, он оделся с такой скоростью, будто всю жизнь готовился именно к этому моменту. Машина домчалась до моста за считанные минуты. Едва автомобиль остановился, Астрид выскочила наружу и со всех ног побежала к одинокой фигуре, светлевшей под фонарями.
Настя стояла, опираясь животом о перила. Со стороны можно было подумать, что девушка просто смотрит вниз. Но когда Настя обернулась, Астрид увидела её глаза, и сразу поняла: всё всерьёз. В этих глазах было что-то страшное — то безразличие к собственной судьбе, которое появляется лишь тогда, когда человек уже принял решение.
Астрид почувствовала, как дрожат её губы то ли от холода, то ли от страха.
— Настя, — позвала она.
Девушка молчала.
— Пожалуйста, иди ко мне. Давай поговорим. Дай мне всего десять минут. Только десять минут, и потом ты сможешь сказать всё, что думаешь.
— Зачем вы приехали? — холодно спросила Настя. — Спасать меня?
Она вдруг нервно рассмеялась.
— Вы что, решили спасти всех? Не получится. Никого вы не спасёте. Да и кто вы такая, чтобы спасать людей? Может, не все хотят быть спасёнными? Какое право вы имеете вмешиваться в чужие жизни?
Астрид медленно шагнула вперёд. Так осторожно, словно шла по тонкому льду, который мог треснуть под ногами в любую секунду.
— Да, ты права, — тихо ответила она, с трудом сдерживая слёзы. — Всех я не спасу. Но тех, кого смогу, буду спасать. Потому что не умею иначе.
— Кто дал вам это право? — выкрикнула Настя. — Не всем нужна ваша забота! Не всем нужна ваша любовь!
И вдруг одним резким движением она забралась на перила. Теперь девушка сидела над пустотой, свесив ноги вниз. У Астрид всё внутри похолодело. Но броситься к ней она не рискнула. Хуже всего было то, что она больше не видела её глаз. Настя смотрела вниз. Туда, где когда-то текла речка Царица, а теперь под мостом темнели лишь песок, коряги и редкие кусты.
— Пожалуйста, не делай этого, — почти шёпотом сказала Астрид.
От волнения ей не хватало воздуха.
- Я понимаю, о чём ты говоришь. Правда понимаю. Но ты не знаешь, почему я поступаю так. Когда-то я была учительницей, которой было всё равно на своих учеников. Но потом многое изменилось. Теперь я смотрю на вас и вижу себя. Именно поэтому не могу оставаться в стороне.
Она сделала ещё один осторожный шаг.
— Это эгоистично, наверное. Но я не могу спокойно смотреть, как человек катится туда, откуда сама когда-то выбиралась из последних сил. Даже сейчас... Ты хочешь прыгнуть. А ведь я тоже однажды прыгнула. С крыши многоэтажки. И каким-то чудом осталась жива.
Настя едва заметно вздрогнула.
— А до этого я пыталась повеситься. Не веришь? У меня до сих пор остался след на шее. Нет ничего страшнее этих последних секунд. Нет ничего страшнее, чем понять, что ты своими руками уничтожаешь жизнь, которая была дана тебе совсем не для этого.
— Для чего тогда? — глухо спросила Настя.
В её голосе больше не было прежней ярости. Только бесконечная усталость.
— Вы ведь ничего обо мне не знаете. Я стала проституткой. И теперь уже никогда не смогу отмыться от этого. Всё кончено.
— Нет, — тихо ответила Астрид, постепенно сокращая расстояние между ними. — Ничего не кончено.
Она смотрела Насте прямо в лицо, и продолжила;
— Я тоже мечтала совсем о другой жизни. Но однажды начала предавать саму себя. Не сразу. По чуть-чуть. Сначала мне нравилось внимание мужчин. Нравилось чувствовать свою власть над ними. Мне казалось, что в этом нет ничего плохого. Что так живут все. Поэтому я не имею права смотреть на тебя свысока. Я слишком хорошо знаю, как легко человек убеждает себя в том, что поступает правильно.
Настя молчала. Она слушала, не отрывая взгляда от тёмной пустоты внизу.
— Но знаешь, в чём разница? — продолжила Астрид. — Ты сейчас понимаешь, что свернула не туда. А значит, можешь вернуться. Это тяжело. Очень тяжело. Но возможно. Доверие близких можно вернуть. Уважение можно вернуть. И уважение к самой себе — тоже.
Она осторожно протянула руку и коснулась её плеча. На этот раз Настя не отстранилась. Медленно повернув голову, она посмотрела на Астрид так, словно только сейчас по-настоящему её увидела.
— Я думала, что смогу вовремя остановиться, — прошептала девушка. — Думала, что просто танцую. Что тут такого? Мне нужны были деньги. Мама болела. Я хотела отправить её лечиться в Германию.
Голос её дрогнул.
— Я всё время убеждала себя, что делаю это ради неё. Даже когда первый клиент заплатил огромные деньги за мою девственность, я говорила себе, что это ради мамы. Но это была ложь.
Она горько усмехнулась.
— На самом деле мне нравилась сцена. Нравились шоу, аплодисменты, внимание. Нравилось чувствовать себя особенной. Смотреть на этих богатых идиотов и видеть, как они сходят по мне с ума. Даже когда меня начали продавать за большие деньги, я воспринимала это как повод для гордости. Никто из девушек не зарабатывал столько за одну ночь.
Она закрыла глаза.
— Вот тебе и благородные мотивы...
Несколько секунд Настя молчала. Потом заговорила совсем тихо:
— Вчера мама звонила мне несколько раз. А я была с клиентом. Сегодня утром мне сообщили из реанимации, что она умерла. И знаете, какая была моя первая мысль? Я подумала, что теперь мне не придётся тратить все деньги на лечение. Что теперь я наконец смогу начать нормальную жизнь.
Она сдавленно всхлипнула.
— А вечером, когда пришла на работу с целью уволиться, вдруг поняла, что по уши увязла во всём этом. Что выбраться уже невозможно.
Настя вытащила из кармана толстую пачку долларовых купюр. Ветер трепал углы банкнот.
— Мама умерла утром. А я вместо похорон снова обслуживала клиента. И он щедро мне заплатил.
Она посмотрела на деньги так, словно держала в руках что-то грязное.
— Я могла бы поставить ей золотой памятник. Только совести на это не хватит.
Губы её дрогнули, исказив лицо в болезненную маску.
— А что? Вас это удивило? У шлюх ведь тоже бывает совесть.
Астрид осторожно сжала локоть Насти и притянула её к себе. Не сопротивляясь, девушка оказалась в её тёплых объятиях. Только ноги всё ещё свисали с перил над шевелящейся под мостом тьмой.
— Дорогая моя, — тихо прошептала Астрид, — все мы мечтаем о признании. Всем нам хочется быть замеченными, любимыми, значимыми. И очень часто, если копнуть глубже, оказывается, что большинство наших дурных поступков рождается вовсе не от злобы, а от недостатка любви.
Настя запрокинула голову. В её глазах блеснули слёзы. Дурманная пелена постепенно рассеивалась, а где-то в глубине прояснившегося взгляда снова зажёгся огонёк здравого смысла.
— Когда я была маленькой, — заговорила она усталым голосом, — мама часто оставляла меня с отчимом. Она уходила на работу, а я оставалась с ним. Мне было лет пять. Соседи потом рассказывали маме, что днём я постоянно плакала. Навзрыд. Не знаю почему. Я почти ничего не помню из того времени. Но когда выросла, мне вдруг захотелось разобраться. И лет в четырнадцать я нашла этого человека. Он живёт в селе Бахтияровка. Мне даже спрашивать ничего не пришлось. Всё стало ясно, как только я увидела его мерзкую рожу.
Она судорожно сглотнула.
— И я вспомнила. Этот ублюдок издевался надо мной. Играл со мной, как с куклой. Тварь... Потом я вернулась домой и всё рассказала маме. Она разрыдалась. Оказалось, что она знала. Именно поэтому и ушла от него. После этого мы больше никогда не говорили на эту тему. Но я... я так и не смогла простить ей того, что она вообще привела эту мразь в наш дом.
Настя устало закрыла глаза.
— Наверное, именно тогда я и решила, что с самого начала была обречена стать чьей-нибудь игрушкой.
— Нет, — прошипела Астрид, дрожа от ярости и боли за неё. — Это неправда. Ты никогда не была игрушкой. И никогда ею не станешь. Ты была ребёнком. Маленькой, беззащитной девочкой. Ты ни в чём не виновата.
— Да перестаньте вы! — вдруг выкрикнула Настя. — Кто тогда виноват?
Она резко повернулась к Астрид, и попыталась оттолкнуть ее.
— Думаете, ваша Фантина из «Отверженных» тоже всем этим занималась только ради дочери? Нет! Она виновата. Потому что всегда есть другой путь. Всегда есть выбор. Но Фантина выбрала самый лёгкий.
Она нервно усмехнулась, и снова заговорила уже упавшим голосом;
— Мне нравилось думать, что я жертвую собой ради мамы. Что продаю всё хорошее и красивое ради её спасения. Но это ложь. Я не верю, что другого выхода не существовало.
— Настя, — серьёзно произнесла Астрид, — за такой подробный анализ литературного персонажа я поставлю тебе твёрдую пятёрку.
Она осторожно кивнула на перила.
— А теперь давай ты всё-таки слезешь оттуда.
Настя тяжело вздохнула. На губах её мелькнула едва заметная улыбка.
— Господи, как же вы меня достали своей литературой...
Сердце Астрид всё ещё бешено колотилось. Она не сомневалась, что Настя уже отказалась от своей затеи, но видеть девушку сидящей над пропастью по-прежнему было невыносимо.
— Просто слезай, — мягко попросила она. — Если тебе кажется, что твоя жизнь больше не нужна тебе самой, отдай её другим людям. Может быть, однажды кому-то понадобится именно твоя помощь.
— А вы, я смотрю, получаете удовольствие от спасения таких потаскух, как я или вся наша убогая группа, — усмехнулась Настя, медленно перекидывая ноги обратно.
— Ещё какое удовольствие! — радостно всхлипнула Астрид. — Ты даже не представляешь, как это тешит самолюбие. Когда хочешь сделать что-нибудь хорошее и у тебя получается. Попробуй сама. Ни за какие деньги такого чувства не купишь.
Наконец Настя твёрдо встала обеими ногами на асфальт.
— Всё. Не буду я прыгать. Довольны?
Она посмотрела на Астрид исподлобья.
— Получилось у вас меня вразумить. Наверное, сейчас опять наслаждаетесь собственной крутостью?
— Ох, Настя... Ещё как. Прямо сейчас лопну от собственной крутости.
Только договорив, Астрид бессильно навалилась на перила. Ноги вдруг стали ватными. Напряжение последних минут обрушилось на неё всей тяжестью. Слёзы сами покатились по щекам и исчезли где-то в темноте за мостом. Настя подошла ближе и осторожно положила голову ей на плечо. Затем принялась неловко поглаживать её по спине.
— Всё будет хорошо, — едва слышно сказала она. — Вы справитесь, Астрид. Всё уже закончилось. Всё хорошо...
Астрид резко отшатнулась.
— Замолчи и пошли домой.
Настя виновато опустила голову и молча последовала за ней.
Уже на следующий день история о ночном происшествии разлетелась по всему техникуму. Для многих ребят Астрид стала настоящим героем. В группе отношения заметно потеплели. Словно все вместе они пережили одну общую беду.
Об этом почти не говорили вслух, но каждый видел, насколько тяжело пришлось Насте после увольнения. Насмешки со стороны студентов из параллельной группы только усилились. Вместе с ними росла и тревога Астрид. Она боялась, что Настя снова окажется на краю. Но девушка, похоже, выбрала другой путь — путь борьбы.
Сначала она достойно похоронила мать. Затем переехала в общежитие. Яркие наряды уступили место простым джинсам и футболкам. Исчезли вызывающий макияж и привычка держаться так, будто весь мир обязан ею восхищаться. Настя стала тише, сдержаннее. Теперь она редко опаздывала на занятия, больше не пропускала пары без причины и перестала огрызаться на преподавателей. В её взгляде появилось спокойствие, которого раньше не было, а вместе с ним — какая-то упрямая решимость, словно каждый новый день она начинала с одной и той же мысли: назад дороги нет. После той ночи Настя ни разу не поблагодарила Астрид напрямую, но все её поступки говорили сами за себя.
Через месяц, когда сплетни и насмешки словно догорающий костёр начали затихать, возле техникума остановилась дорогая иномарка. Хорошо одетый незнакомец дождался, пока Настя вместе с остальными выйдет на улицу. Окинув её привычным оценивающим взглядом, он вышел из машины и пригласил сесть внутрь. На этот раз букет Настя не передала Ксюше. Она даже не прикоснулась к цветам.
— Хватит ломаться, — раздражённо сказал он. — Садись. Поговорим.
— Нам не о чем разговаривать, — отрезала Настя. — Я уже всё сказала. И если не хочешь, чтобы твоя жена узнала подробности твоих похождений, лучше оставь меня в покое.
Незваный ухажёр усмехнулся. Тон его мгновенно изменился. Он подошёл вплотную к Насте.
— Угрожать мне решила? Ты кем себя возомнила? Из клуба ушла — святой стала? Ты была куклой и всегда ею останешься...
Договорить он не успел. Настя отвесила ему такую пощёчину, что звук разнёсся по всему двору. Тот побагровел от ярости. Схватив девушку за плечи, он уже занёс руку для удара. Но между ними мгновенно выросли трое парней: Сеня, Аслан и Витя.
Они одним движением освободили Настю и заслонили её собой.
— Только попробуй, — спокойно сказал Сеня, сжимая кулак.
Настя тем временем бросилась прочь. Бывший клиент ещё пытался сыпать угрозами, но тут Сеня назвал свою фамилию. И этого оказалось достаточно.
— Слышал такую? — деловито спросил Аслан. — Так вот, это его отец.
— Очень неприятный человек, когда дело касается сына, — добавил Витя.
— И друзей сына тоже. - сказал Сеня. — Так что езжай отсюда.
Спорить незнакомец больше не стал. Швырнув букет на асфальт и обозвав ребят сопляками, он сел в машину и уехал. Астрид наблюдала за происходящим со ступеней техникума с удивительным спокойствием.
— Вы их не остановите?
Ксюша возникла рядом так неожиданно, что Астрид даже вздрогнула.
— Зачем? — пожала она плечами. — Разве они делают что-то плохое?
Ксюша спустилась вниз и подняла выброшенный букет. Прижав его к груди, она уткнулась лицом в бархатные лепестки.
— Никогда не понимала девушек, которые выбрасывают подаренные цветы, когда обижаются на мужчину, — задумчиво произнесла она. — Цветы ведь ни в чём не виноваты.
Астрид внимательно посмотрела на девушку. Ксюша редко говорила с ней о чём-либо, кроме учёбы.
— Однажды я нашла на помойке огромную розу, — продолжила Ксюша. — Она лежала среди вонючего мусора и всё равно пахла розой. Тогда я подумала: даже если бросить её в самые грязные отбросы мира, она всё равно останется собой.
Она подняла взгляд на Астрид.
— Эти слова когда-то сказала мне мама. Незадолго до смерти.
— Твоя мама была мудрой женщиной, — тихо ответила Астрид.
Ксюша грустно усмехнулась.
— Нет. Просто очень слабой. Она не смогла остановить мужа. Не смогла воспитать сына. Не смогла защитить дочь.
Девушка крепче прижала букет к груди.
— Но я всё равно ужасно по ней скучаю.
Она подняла глаза к небу, сдерживая слёзы. А потом впервые рассказала Астрид, почему подбирает выброшенные цветы.
— Каждый раз, когда я нахожу такие букеты, я напоминаю себе одну вещь. Цветы не перестают быть цветами только потому, что их выбросили. Даже если их растоптали. Даже если они побывали в руках мерзавцев.
Её голос дрогнул.
— Я вдыхаю их запах и повторяю себе, что тоже не стану мусором только потому, что меня пытались растоптать. Вы даже не представляете, как сильно мне хотелось расправиться с братом и его дружками. Иногда мне казалось, что даже страх перед тюрьмой меня не остановит.
Ксюша опустила взгляд.
— Но я держала слово, которое дала маме. Не потому что была хорошей. Просто не хотела вонять так же, как они.
Она сжала стебли цветов.
— Не хотела, чтобы вместе с телом они смогли искалечить ещё и мою душу. Только не смотрите на меня как на героя, — тихо добавила она. — Я борюсь. Каждый день борюсь. Повторяю себе, что остаюсь цветком, даже если меня выбросили. Но глубоко внутри всё равно ненавижу себя за то, что произошло. Моё тело постоянно напоминает мне о них. О каждом прикосновении. О каждом дне. И от этого мне бывает так стыдно...
Ксения умолкла и снова спрятала лицо в лепестках роз. Некоторое время она стояла неподвижно. Только мелкая дрожь время от времени пробегала по её плечам.
— Когда я впервые вас увидела, — наконец заговорила она, не поднимая головы, — то сразу поняла, что вы знаете, каково это — быть униженной... использованной...
Последнее слово далось ей с трудом.
— Не знаю почему. Просто поняла.
Она нервно рассмеялась.
— Все вокруг говорят одно и то же. Что это не конец света. Что надо жить дальше. Что нельзя зацикливаться. Что нельзя себя жалеть.
Ксюша подняла глаза на Астрид. В её взгляде было столько затравленности, словно она прожила не восемнадцать лет, а несколько жизней подряд.
— А я ведь себя и не жалею, — тихо сказала она. — Правда не жалею. Но скажите мне вы... Вы, которая сама пережила насилие...
Ксюша замолчала, пытаясь справиться с подступающими слезами.
— Скажите честно... Ведь это не пустяк? Ведь это не то же самое, что переболеть гриппом, а потом забыть? Не то, о чём можно сказать: «Ну было и было»?
Слёзы уже текли по её щекам.
— Мне иногда кажется, что со мной что-то не так. Что я слишком слабая. Что должна была уже давно перестать об этом думать. Что должна улыбаться, строить планы, жить дальше...
Она прижала букет к груди так сильно, что несколько лепестков осыпались на асфальт.
— Но мне больно.
Последние слова прозвучали почти шёпотом.
— Мне до сих пор больно.
Ксюша закрыла лицо ладонью.
— И самое страшное даже не то, что они сделали. А то, что после этого я словно перестала чувствовать себя собой. Будто меня ограбили. Забрали что-то важное, чего уже никогда не вернуть.
Она посмотрела на Астрид сквозь слёзы.
— Скажите мне только одно. Я имею право горевать об этом? Имею право плакать столько, сколько хочется? Или мне действительно пора взять себя в руки и перестать быть слабачкой?
Голос её сорвался окончательно.
— Потому что мне так хочется хотя бы немного оплакать всё это. Иногда кажется, будто душу сводит судорогой от этой боли.
Ксиша ещё пыталась удержаться. Пыталась сохранить привычное спокойствие, но с каждой секундой это давалось ей труднее. Букет выпал из её рук. Девушка опустилась прямо на асфальт и вдруг разрыдалась так отчаянно, словно все слёзы, которые она сдерживала целый год, наконец нашли выход. Её крик прозвучал неожиданно громко, дико, надрывно.
Никто из ребят никогда прежде не слышал, чтобы Ксюша плакала. Тем более так. Сеня замер на месте. Замолчали Аслан и Витя. Даже самые шумные студенты растерянно отвели глаза. Перед ними больше не стояла упрямая девчонка, которая всегда держалась из последних сил. Перед ними был измученный ребёнок, слишком долго пытавшийся справиться со всем в одиночку.
Астрид опустилась рядом на колени и крепко прижала Ксюшу к себе. Девушка вцепилась в неё обеими руками так отчаянно, словно боялась утонуть.
— Милая моя... — шептала Астрид, гладя её по волосам. — Конечно, ты имеешь право плакать. Конечно.
На глаза Астрид навернулись слёзы.
— Кто сказал тебе, что такое можно просто забыть? Кто сказал, что после этого человек обязан подняться и сделать вид, будто ничего не произошло?
Ксюша лишь всхлипывала в ответ.
— Это рана, — продолжала Астрид. — Настоящая рана. И она останется с тобой навсегда. Как шрам остаётся на теле после тяжёлой травмы.
Она осторожно коснулась дрожащей щеки девушки.
— Я не буду тебе врать. Ты не забудешь этого ни через год, ни через десять лет. Возможно, даже в глубокой старости будешь иногда вспоминать. Но знаешь, что изменится?
Ксюша подняла на неё заплаканные глаза.
— Однажды боль уйдёт. Не сразу. Очень не сразу. Но уйдёт.
Она крепче прижала девушку к себе.
— Поэтому плачь. Гори. Злись. Ненавидь. Не запрещай себе чувствовать всё это. Не притворяйся сильной ради чужого спокойствия.
Слёзы текли уже по лицу самой Астрид.
— Только не оставайся в этой боли навсегда. Дай себе время пережить её. Дай себе время, чтобы страдать. А потом вставай и живи дальше.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Посмотри на меня. Я рядом с тобой. Я жива. Я счастлива. И я говорю тебе: это можно пережить.
Ксюша уткнулась лицом ей в плечо и заплакала ещё сильнее. Астрид продолжала качать её на руках, как ребёнка. И впервые за долгие годы Астрид искренне поблагодарила небеса за всё, что когда-то пришлось вынести самой. Как бы странно, почти кощунственно это ни звучало, но в ту минуту она не желала вычеркнуть из своей жизни ни одного пережитого унижения, ни одной ошибки, ни одной ночи отчаяния. Потому что именно эта боль придала её словам вес. Не книги, не образование, не жизненный опыт сами по себе, а те раны, которые она когда-то получила и сумела пережить. Её постыдное прошлое, которого она столько лет прятала, и которое так долго пыталась забыть, вдруг обрело смысл. Оно дало ей право говорить эти слова. Дало возможность не отделываться пустыми утешениями, не прятаться за красивыми фразами, а смотреть в глаза чужому страданию и не отводить взгляда. Астрид знала, что Ксюша верит ей не потому, что перед ней учительница или наставница. Она верила ей потому, что чувствовала: эта женщина сама проходила через тьму и говорит не о том, что прочитала в книгах, а о том, что выстрадала собственной жизнью. И, прижимая к себе рыдающую девушку, Астрид вдруг с пронзительной ясностью поняла: возможно, все её падения, все унижения и все годы терзаний не были напрасны. Если хотя бы кто-то благодаря этому не останется один на один со своим горем, значит, её страдания не исчезли бесследно. Значит, они сумели превратиться во что-то большее, чем просто рана.