Зелёная тетрадь N14. 2

«Его слова «примитивизм» были и похвалой, и приговором. Он увидел в этом стиль. А для меня это была правда, голая и неприличная. Мне стало стыдно, как будто он застал меня голой не телом, а душой. И когда он предложил позаниматься, мой порыв тут же накрыла волна быта. «Потом». Это слово — мой главный тюремщик. Я сама накинула на только что родившееся «я» смирительную рубашку дел. Я испугалась этой силы. Испугалась, что если дам ей волю, то развалю хрупкую конструкцию выживания, которую так долго строила. Ночью приснился первый в жизни цветной сон: красные, синие, жёлтые пятна мелькали и кружились, сливаясь в ослепительный калейдоскоп, который невозможно было остановить. Сон в цвете был последним эхом той вспышки. А утром головная боль — не высказанные слова, краски, которым не дали излиться. Они бунтовали в моей голове. Я загнала их обратно, глубоко, залила крепким кофе и списком дел. Я предала ту самую себя. Но втайне я знала: дверь приоткрылась. И даже если я её захлопнула, щель осталась. Краска капнула на порог моего сознания. Стереть её уже нельзя».

Регина с трудом оторвала внезапно потяжелевшую голову от подушки. Острая головная боль засела в висках.
«Как же я буду сегодня работать?— думала она, заваривая кофе. — Обход пяти палат. Двадцать человек. Назначения. Жизни в твоих руках. Нельзя ошибиться».

Первый урок рисования длился ровно пять минут. Вмешалась реальность: нужно было готовить ужин, гладить рубашки Михаилу и Серёже, мыть пол.
— Не до занятий сейчас, — сказала она себе, откладывая кисть. — Потом. Когда-нибудь потом.
Оставалось только одно важное, неоспоримое «надо». И она держалась.

Михаил стоял перед мольбертом и угрюмо смотрел на холст. Кисть не слушалась. Синий цвет выходил плоским, как синька для белья. Белая пена на волнах казалась ватой, приклеенной к холсту. Он делал мазок, отступал, смотрел, замазывал другой краской. Холст покрылся грязно-серыми пятнами. Чем больше он старался, тем безжизненнее становилось изображение. Это была не вода. Это была тряпка, выкрашенная в синий цвет.

Он вздохнул, потер виски.
В этот момент дверь скрипнула. В мастерскую, держа в руках лист ватмана, заглянула Регина.
— Миша, ты посмотри... Я, пока Серёжа спал, попробовала... — в её голосе звучала робкая надежда, смешанная со страхом.

Он резко обернулся, и весь его внутренний стыд, вся злость на собственную беспомощность нашли мгновенный выход.
— Что?! Я же сказал, без стука не входить! Я работаю! — зарычал он.
Регина замерла на пороге, прижав к себе лист.
— Извини... Я просто хотела...
— Что «хотела»? Показать свою мазню?— Он тяжело поднялся с табурета и подошёл к ней, выхватывая ватман. На нём была акварель: вид из их окна на грязный двор, бельё на верёвке и кривое дерево. Но дерево это было написано яростным, зелёным мазком, бельё трепетало на ветру, который был почти осязаем, а в окнах соседних домов угадывались не лица, а свет — жёлтый, уставший, но живой.

В его картине не было жизни. В её каракулях — была.
— Что это? — он ткнул пальцем в зелёное дерево. — Это что, ёлка? Деревья такими не бывают! Перспективы ноль! Воздуха нет! Сплошная декорация!

Каждое его слово было ударом молотка, прибивающий её попытку к столбу некомпетентности. Он говорил о «перспективе» и «воздухе», которых не хватало его собственной картине. Он разносил в пух и прах её наивную смелость, потому что сам этой смелости был до ужаса лишён.

— Ты думаешь, искусство — это просто мазнуть краской? — его голос стал ядовито-снисходительным. — Это труд. Это школа. А не детские пятна.

Он швырнул лист на стол, и тот, перевернувшись, упал на пол изображением вниз.
— Иди, займись сыном. Готовь ужин. И не лезь не в своё дело.

Регина, не проронив ни слова, вышла, тихо прикрыв дверь.
Михаил вернулся к своему холсту. Тишина в мастерской снова сгустилась, но теперь она была звонкой от его собственных слов. Он смотрел на плоскую синь и чувствовал себя не художником, а надзирателем. Надзирателем над пустотой в себе и над любым проблеском жизни, который осмеливался возникнуть рядом — будь то море в памяти или зелёное дерево на бумаге жены. Критиковать, ломать, указывать на ошибки — это было единственное ремесло, в котором он был по-настоящему уверен.

В руках Михаила палитра с засохшими красками. Регина заглянула через плечо: холодные синие краски легли прерывистыми мазками, в центре возвышался голубой айсберг. Нижняя его часть уходила под воду и плохо просматривалась. В лицо подул порывистый холодный ветер, заставивший её съёжиться. «Неужели так выглядит его душа?»  Она молча, не нарушая тишину комнаты отошла в сторону, услышав в спину вздох Михаила: «Никак не могу найти правильную композицию. Замажу её... Надо написать заново.