Якутская сага и Чёрное море...

Юрий из Якутска совсем не доверял морю. Во-первых, оно было солёным, а любой уважающий себя якут знает, что вода должна быть пресной и лучше всего в виде льда. Во-вторых, оно было жидким,  это нарушало привычную картину мира, где твёрдая поверхность надёжно держит тебя, твои сани, твою собачью упряжку и твои надежды на завтрашний день. В-третьих, внутри этого жидкого солёного безобразия кто-то плавал, и этот кто-то явно не подписывал с Юрием договор о ненападении.

— Юра, ты чего застыл, как олень перед фарами на дороге? — крикнула ему Ирина с пирса.

Она стояла на самом краю, босиком, в стареньком купальнике цвета морской волны, и ветер трепал её длинные русые волосы так небрежно, будто они были его собственностью. Юрий, глядя на неё, в очередной раз про себя подумал:

— «Если я не утону в этом море, я точно утону в этих глазах».

Мысль была немного пошлой, но оттого не менее верной. Вот так он и влюблялся: внезапно, нелепо и посреди любого абсурда.

Ирина была дочерью хозяйки дома, где Юрий снимал комнату второй год подряд. Первый год он просто лежал на гальке, обливался потом и пытался не умереть от жары. В Якутии в это время было минус сорок,  там он чувствовал себя человеком. Здесь, в Джубге, в июльском пекле, Юрий чувствовал себя эскимо на раскалённой сковородке, которое забыли спрятать в холодильнике...

— Я не застыл, — соврал Юрий, поправляя очки, которые тут же запотели от влажности. — Я медитирую на тему «почему вода не твёрдая?».

— Потому что плюс тридцать, — терпеливо объяснила Ирина. — У нас тут, на югах, вода бывает твёрдой только в холодильнике. И то не всегда, если холодильник сломался...

Она спрыгнула с пирса легко, как кошка, которую воспитывали, наверное, дельфины. Юрий попытался повторить и въехал коленом в перила так, что чайки на соседней крыше одобрительно захохотали: «Урод! Урод! Урод!», а он чуть не завопил им в ответ от боли.

— Ты в порядке? — Ирина прищурилась, и в её глазах заплескалось что-то такое, от чего Юрий сразу забыл про колено, про боль, про жару, про то, что он вообще-то давно собирался жениться на девушке из Олёкминска, которая вязала крючком и варила супы из карасей.

— Ага, — сказал он, потирая ушиб. — Просто мы, северяне, не рассчитаны на гравитацию южного полушария!

— Это ещё намного севернее, — напомнила она, указывая подбородком на горизонт. — Чёрное море,  не Индийский же океан?

— Для человека, который привык, что земля, это лёд, а вода,  это небо, разница не принципиальна. Я однажды провалился под лёд на Лене, — добавил он с гордостью. — Вылез. Меня собаки вытащили!

— Собаки? — переспросила Ирина.

— Ездовые. Лайки. Они вообще умные. В отличие от меня, — он вздохнул. — Потому что я снова приехал на это ваше море!

Ирина рассмеялась. Смех у неё был тихий, будто внутри неё жило своё маленькое море с очень спокойными волнами. Юрий, сам того не замечая, уже две недели пытался рассмешить её снова и снова. Как маньяк, но  только с чувством юмора...

— Ладно, храбрый воин вечной мерзлоты, — она протянула ему руку. — Пойдём закаляться. Вода сегодня, как парное молоко!

— Парное молоко? — Юрий ужаснулся. — В Якутии парное молоко,  это когда выдох превращается в снежинки. А если выдохнуть на улице зимой посильнее, можно ослепнуть от собственного пара!

Он всё же взял её за руку. Ладонь у неё была прохладной, неестественно прохладной для такого пекла. Юрий списал это на её привычку вечно сидеть в тени инжира и пить холодную чачу,  настойку из винограда, которую Зинаида Петровна делала по старинному рецепту: «на глазок, на душок, и чтоб ноги не заплетались!».

Они вошли в воду. Юрий зашёл по щиколотку и остановился, как вкопанный. Галька под ногами была скользкая, и он чувствовал себя бомжом на катке.

— Дальше, — скомандовала Ирина.

— Там глубоко!

— Там всего-то по пояс!

— Я как-то тонул в 2007-м в озере Тёплое, — Юрий посмотрел на горизонт с трагизмом былинного героя, который понимает, что ему не суждено вернуться домой с победой. — С тех пор море для меня личный враг. Мы с ним в состоянии холодной войны...

— В 2007-м тебе было всего пятнадцать, и ты тонул в большой луже после дождя, — безжалостно сказала Ирина. — Рассказывала мне всё это твоя мама, когда звонила нам вчера. Не ври!

Юрий покраснел. Во-первых, потому что это правда. Во-вторых, потому что Ирина знала его маму. Мама звонила каждый вечер и успела рассказать Ирине всё: про неудачную любовь, про то, что Юра в третьем классе боялся темноты, про хомяка Мамонта, который умер от ожирения в 2019-м, про то, что Юра до сих пор хранит его зуб в спичечном коробке...

— Предательство в стане врага, — буркнул он и шагнул глубже. — Теперь понятно, почему ты на меня так смотришь. Ты знаешь про хомяка?

— Это придаёт тебе шарма, — серьёзно сказала Ирина. — Не каждый мужчина готов признаться, что оплакивал грызуна!

— Я не оплакивал. Я совершил погребальный обряд. С бубном.

— У тебя есть бубен?

— У меня был бубен, — поправил Юрий. — Я его утопил в этом море в прошлом году. Пытался вызвать дождь, чтобы не платить за кондиционер...

Ирина рассмеялась так, что от её смеха по воде пошли круги. Юрий заметил: круги были странными,  они расходились не от неё, а к ней. Будто вода сбегалась к Ирине, а не наоборот. Но он списал это на оптический обман. Или на начинающийся солнечный удар...

Вода оказалась тёплой, как объятия алкоголика-непросыхайки: немного липкой, немного душной, но в целом располагающей к тому, чтобы закрыть глаза и забыть, кто ты и откуда. Юрий ожидал холода, бодрящей северной гадости, испытания характера,  а получил ласковый суп с креветками. Это его дезориентировало окончательно...

— Так нечестно, — сказал он, когда вода дошла до пояса. — Где укутывание холодом? Где синюшные губы и мысль «зачем я вообще сюда полез»?

— Море у нас очень гостеприимное, — улыбнулась Ирина. — Оно тебя сначала обнимет, а потом… — Она запнулась, и улыбка её странно дрогнула. — Потом решит, что с тобой делать!

— В смысле «что делать»? — насторожился Юрий. — Оно что, принимает какие-то решения?

— Всё принимает, — тихо сказала Ирина. — Чёрное море очень старое. И очень мудрое. И иногда ему бывает одиноко...

Юрий хотел спросить, что значит «одиноко» применительно к водоёму, занимающему четыреста двадцать тысяч квадратных километров. Но в этот момент под водой что-то скользнуло по его ноге. Не рыба. Не водоросль. Не пластиковый пакет, которых в Чёрном море, к сожалению, полно. Что-то гладкое, холодное и явно неслучайное. Что-то, что имело форму руки.

Он испуганно подпрыгнул, взметнув тучу брызг, и едва не упал, потому что галька под пяткой предательски уехала в сторону.

— Там! — заорал он, показывая пальцем в воду. — Там кто-то есть! Я чувствовал пальцы на себе!

Ирина даже не вздрогнула. Она посмотрела на воду, потом на Юрия, потом снова на воду, и в её взгляде мелькнуло выражение, которое Юрий видел у своей бабушки-шаманки, когда та гадала на оленьих костях и кости показывали «приезд дальнего родственника с плохими новостями».

— Никого там нет, — мягко сказала она. — Просто, наверное, краб. Или камушек. Или коряга...

— У камушков нет намерений, — возразил Юрий, всё ещё стоя на одной ноге, как испуганный фламинго. — А у этого было намерение. Оно меня схватило за икру. Я чувствовал его пальцы.

— Крабы тоже пальцами хватают, — философски заметила Ирина. — У крабов клешни. Похоже на пальцы, если очень хотеть так видеть.

— Ты издеваешься надо мной?

— Немного, — призналась она. — Но ты так забавно прыгаешь! Как заяц, которого ужалила пчела...

Юрий насупился. Он хотел обидеться, но обижаться на Ирину было невозможно,  она тут же взяла его за руку, и прохлада её ладоней разлилась по его предплечью, заставляя забыть обо всех крабах мира.

— Пошли поглубже, — сказала она. — Я тебя поддержу. Не утонешь.

— Ты обещаешь?

— Обещаю, — серьёзно кивнула Ирина. — Море меня всегда слушается.

Юрий хотел спросить, что значит «слушается», но язык не повернулся. Вместо этого он сделал шаг, потом другой. Вода поднялась до груди. Он почувствовал, как тело становится лёгким, почти невесомым, а страхи — мелкими и глупыми, как песок на дне.

— Вот видишь, — прошептала Ирина ему в ухо. — Море тебя приняло.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он, глядя на её профиль — нос с горбинкой, ресницы длинные, кожа с лёгким зеленоватым отливом, которого он раньше почему-то не замечал.

— Потому что оно перестало шуметь, — ответила она.

Юрий прислушался. Действительно, море вокруг них было совершенно тихим. Ни волн, ни всплесков, ни криков чаек. Только лёгкое, едва уловимое гудение, будто под водой работал огромный, очень древний двигатель.

— Странно как-то, — сказал он.

— Не бойся, — повторила Ирина. И улыбнулась.

В тот момент, если бы Юрий умел плавать, он бы, наверное, поплыл прочь. Но он не умел. А ещё он был влюблён, а это, как известно, всегда мешает работе инстинкта самосохранения.

Вечером того же дня мать Ирины, Зинаида Петровна,  кормила Юрия ужином на веранде. Дом у них был старый, довоенной постройки, с резными наличниками и такими скрипучими половицами, что они оповещали о каждом шаге, как сирена ПВО. Но веранда выходила прямо на море, и оттуда было видно, как солнце садится в воду, красиво и печально, будто хороший актёр, играющий театральную смерть.

— Ешь, ешь, — приговаривала Зинаида Петровна, подкладывая Юрию хинкали. — Худой, как вобла. В Якутии не кормят, что ли?

— Кормят, — уныло отвечал Юрий, пытаясь впихнуть в себя четвёртый хинкали. — Строганиной, олениной, супом из карасей, кровяной колбасой.

— Вот! — Зинаида Петровна торжествующе ткнула вилкой в сторону моря. — А тут что? Аджика, кинза, шашлык, чача, хачапури по-аджарски, баклажаны с грецкими орехами. Ты через неделю округлишься.

— Как шарик, — мечтательно сказал Юрий. — Улечу в вечную мерзлоту. Только сначала попрощаюсь с налоговой...

— С налоговой у нас тоже свои отношения, — вздохнула Зинаида Петровна. — Они, знаешь, плавать так же умеют. Приплывают на лодках, говорят: «Зинаида Петровна, Вы нам должны за аренду пирса». А я им: «Пирс мой, дед мой строил, идите лесом». А они: «У нас не лес, у нас море». Так и живём...

Из сада вышла Ирина. Волосы влажные, пахнет морем и чем-то сладким,  то ли инжиром, то ли тайной, то ли тем и другим вместе. Она села напротив, взяла помидор и откусила с таким видом, будто это был запретный плод, а она  змий, который этот плод рекламирует.

— Мама, — сказала она, не глядя на Юрия. — Ты Юре не рассказывала про... нуууу...

Зинаида Петровна даже замерла. Ложка с чаем зависла в воздухе на полпути между чашкой и ртом. На веранде вдруг стало тихо,  так тихо, что Юрий услышал, как где-то за холмом вздохнул дикий виноград.

— Про что? — переспросил он, чувствуя, как в комнате холодеет. Буквально. Температура упала градусов на пять. Для Якутии это норма, для Джубги в июле, это  аномалия. У него даже мурашки побежали по рукам.

— Ни про что, — быстро сказала Зинаида Петровна, убирая ложку в чашку с таким звоном, будто хотела заглушить собственные мысли. — Про штормы. Про то, что море капризное. Про то, что в этом году медуз много.

— И про русалок не рассказывала? — добавила Ирина с лёгкой, едва заметной усмешкой. Усмешка была кривой — один уголок губ поднялся выше другого, — и от этого её лицо стало чужим, древним, будто она сейчас не сидела за столом, а лежала на дне и смотрела на корабли сквозь толщу воды.

Юрий поперхнулся чаем. Хинкали встал поперёк горла.

— Про кого? — прохрипел он.

— Шучу, — сказала Ирина, но глаза её не шутили. В них, как и сегодня в воде, скользнуло что-то холодное и очень древнее. — У нас тут много легенд. Туристам нравится. Придаёт экзотики...

— У нас в Якутии тоже есть... — Юрий замялся. — Нууу, эти духи... Байанай, хозяин тайги. Водяные чучуна. Абаасы,  злые духи. Но чтобы русалки на Чёрном море...

— Не русалки, — поправила Ирина. — Одна... Очень старая русалка. Очень одинокая. И иногда ей бывает... скучно...

Разрезанный помидор на её тарелке вдруг потёк красным соком так быстро, будто рана на его месте решила напомнить о себе. Юрий сморгнул,  и всё стало нормально. Помидор, как помидор. Сок, как сок. Обычное южное лето, обычные странные люди с обычными странными разговорами...

«Привыкай, — сказал он себе. — Ты же в гостях. У людей свои традиции. Может, у них помидоры так текут. Может, у них русалки под пирсом сидят и сплетничают о курортниках. Главное,  не паниковать и не пить местную воду из-под крана».

Но спать он в ту ночь лёг с включённым светом и с ножиком под подушкой. Ножик был складной, туристический, купленный на рынке в Джубге за пятьсот рублей. Продавец уверял, что нож «разработан спецназом ГРУ», но Юрий подозревал, что спецназ ГРУ вряд ли пользуется ножами, у которых на лезвии написано «SUPER COCK» и нарисован петух...

В два часа ночи Юрию приснился сон. Не просто сон — какая-то явь, перемешанная с бредом.

Будто он стоит на дне моря. Песок белый, ракушки светятся, рыбы проплывают мимо с любопытством, как соседи по коммуналке, которые увидели нового жильца и теперь обсуждают его мебель. И в центре этого подводного царства Ирина...

Только не такая, как днём. Волосы её струятся зелёным дымом, глаза,  два чёрных омута, а вместо ног  длинный, переливающийся чешуёй хвост. На чешуе играют блики, будто внутри неё заперто маленькое солнце.

— Ты не боишься? — спрашивает она голосом, в котором слышен шум прибоя, крики чаек и скрип корабельных снастей.

— Боюсь, — честно отвечает Юрий. — Но я вообще многого боюсь. Например, пауков. И когда на пляже включают оглушительную музыку с чужого телефона. И когда в туалете кончилась бумага. Твой хвост меня пугает меньше...

Ирина-русалка смеётся, и от её смеха поднимаются волны, которые огибают Юрия, не касаясь его.

— За это я тебя и люблю, — говорит она. — Ты же не врёшь!

Проснулся Юрий в холодном поту. За окном шумело море, на подушке валялся сушёный краб, откуда?,  а на стекле была нарисована чья-то мокрая ладонь. Пятипалая, с длинными тонкими пальцами и нечеловеческими пропорциями: средний палец был почти вдвое длиннее указательного.

Он выскочил из комнаты босиком. Коридор был пуст. Кухня пуста. Веранда пуста. Только на перилах висело чужое мокрое платье,  то самое, в котором Ирина была сегодня днём. Юрий потрогал платье. Холодное. Солёное...

— Ирина? — позвал он шёпотом.

Никто не ответил. С моря донёсся низкий, тягучий звук, будто огромная труба запела под водой. Юрий постоял, подышал, посчитал до десяти. Потом вернулся в комнату, закрыл дверь на крючок (крючок тут же выпал из трухлявой дверной коробки) и приставил к двери стул.

«Ты просто спишь, — сказал он себе. — Тебе приснился краб. Ты просто объелся хинкали. Завтра всё пройдёт»...

Завтра не прошло...

За завтраком Ирина была обычной. Пила кофе с видом на горы, читала книгу (Айтматова, «Пегий пёс, бегущий краем моря», и  это просто символично, чёрт возьми), бросала крошки голубям. И никакого зелёного дыма, никакого хвоста.

— Ты ночью не выходил купаться? — спросила она, не поднимая глаз.

— Нет. Я спал. С включённым светом.

— Странно. На крыльце твои мокрые следы. От самой двери до моря. И обратно их нет.

Юрий посмотрел на свои ноги. Сухие. В тапках.

— Может, это краб, — сказал он.

— Краб с ногой сорок третьего размера? — Ирина наконец подняла взгляд. В её глазах плясали чёртики,  буквально, маленькие тени, похожие на силуэты с рожками. Юрий опять сморгнул, и чёртики исчезли. — Крабы в Джубге маленькие, Юра!
Душевные, но маленькие. И они не умеют открывать двери.

— Ты хочешь сказать, что я лунатик?

— Я хочу сказать, — она отпила кофе и поставила чашку на блюдце с тихим, зловещим звоном, — что море иногда забирает то, что ему нравится. А потом возвращает обратно. Не всегда в том же состоянии...

Юрий почувствовал, как у него зачесалась правая ладонь. Он посмотрел,  на коже выступила мелкая серебристая чешуя. Три крошечные чешуйки, похожие на блёстки...

— У вас тут солнце немного странное, — сказал он, пряча руку под стол. — Аллергия, наверное?

— Наверное, — согласилась Ирина.

Она улыбнулась. Тепло так... По-человечески. Но Юрий уже знал: в этой улыбке плещется всё море! Глубокое, тёмное, древнее, и ему почему-то очень не хотелось оттуда выплывать...

— Ирина, — сказал он, собрав волю в кулак. — Твоя мама говорила про тайну вашего рода. Что-то связанное с водой...

Она поставила чашку:

— Ты же не поверишь...

— Я из Якутии, — напомнил Юрий. — У нас шаманы снег вызывают и с духами разговаривают. Я поверю во что угодно. Даже в то, что чача полезна для печени!

Ирина помолчала. Потом протянула руку ладонью вверх:

— Трогай!

Юрий коснулся. Её кожа была холодной. Не от кондиционера, не от морского ветра. Холодной, как лёд. Как вечная мерзлота на глубине двадцати метров.

— Я не совсем человек, — тихо сказала она. — И море, когда меня зовёт... я не всегда могу отказать.

За окном, в полной тишине, вдруг ударила волна. Одна. И затихла, будто спрашивала разрешения войти.

Юрий убрал руку. Посмотрел на свои пальцы,  на них остался тонкий налёт соли.

— Ладно, — сказал он. — Это многое объясняет. Например, почему ты единственная на пляже не носишь крем от загара и всё равно не обгораешь?

Ирина моргнула, вопросительно подняв брови:

— Это всё, что ты хочешь спросить?

— Пока да. — Юрий взял свою чашку, сделал глоток. Чай был тёплый, но внутри разливалась странная прохлада. — Хотя нет. Ещё вопрос: когда море зовёт, оно по делу зовёт или так, побаловаться?

Ирина рассмеялась. По-настоящему, громко, с какими-то нотками, которых не было, но которые явно били по воде где-то глубоко под полом.

— Второе, — сказала она. — Почти всегда второе.

— А первое когда?

Она посмотрела на море. Волны шептались у пирса, чайки спорили о жизни, старушка на соседней веранде громко объясняла мужу, что кинзу надо рвать руками, а не ножом.

— Когда приходит настоящий север, — сказала Ирина почти неслышно. — И приносит с собой любовь, от которой даже солёная вода становится пресной...

После этого разговора Юрий продержался целых три часа без паники. А потом пошёл в душ, и из крана вместо обычной воды потекла солёная. Он перекрыл кран, открыл снова — обычная пресная, чуть с хлоркой.

— Привет, — сказал он пустому помещению. — Я знаю, что ты меня слышишь. Давай договоримся: я не лезу в твоё море, ты не лезешь в мой душ.

Из слива донеслось тихое бульканье, похожее на смех. Юрий принял это за согласие.

Следующие три дня прошли в режиме «романтическая комедия с элементами хоррора».

Утром Ирина кормила его оладьями с ежевичным вареньем, и варенье на тарелке складывалось в узоры, подозрительно напоминавшие русалочьи хвосты. Днём они ходили на пляж, и Юрий наконец-то научился плавать,  Ирина держала его за руку, и вода расступалась перед ним, как перед своим. Он даже не тонул. Это было странно и немного обидно: он готовился к подвигу, а море просто взяло и подружилось с ним.

Вечером Зинаида Петровна рассказывала байки. Оказывается, её прапрабабка была «полынной русалкой» — такой вид, который не живёт в море постоянно, а приходит из северных рек. Когда-то давно одна из предков Ирины уплыла из Якутии, добралась по Лене до Северного Ледовитого океана, обогнула Евразию и спустилась в Чёрное море. Там и осталась.

— Так что вы, Юрий, почти земляки, — подмигнула Зинаида Петровна. — Она из Якутии, вы из Якутии. Только она через воду, а вы самолётом.

— Разница небольшая, — сказал Юрий. — Я тоже иногда чувствую себя мигрирующей рыбой.

— Ага, — усмехнулась Ирина. — Сельдь в томате...

На четвёртую ночь случилось то, что Юрий начал называть «необходимое погружение».

Проснулся он от того, что на кровати сидела Ирина. Мокрая, с ног до головы, но в платье, которое утром было сухим и висело в шкафу.

— Тихо, — сказала она, прижав палец к губам. — Ты обещал мне поверить. Пора!

— Куда? — шёпотом спросил Юрий, потому что кричать в такой ситуации было бесполезно.

— Ко мне домой, — ответила Ирина. — В настоящий дом...

Она взяла его за руку, и комната тут же  поплыла.

Юрий не понял, как они оказались в воде. Одно мгновение,  он в тапках и трусах (спасибо, что хотя бы не голый), и вот он уже на дне моря, и дышит.
Обычно дышит. Вода вокруг прозрачная, как слеза, и не мокрая. Или мокрая, но ему сейчас уже всё равно.

— Не бойся, — раздавался голос Ирины отовсюду. — Я дала тебе своё дыхание.

— Это звучит, как медицинская процедура, — пробормотал Юрий. — Надеюсь, без иголок?

Вместо ответа перед ним открылся город.

Не Атлантида в стиле Диснея, а что-то гораздо более странное: якутские балаганы вперемешку с греческими колоннами, старые деревянные избы на рыбьих позвонках, улицы, вымощенные ракушками, и фонари из светящихся медуз. Посреди этого великолепия стоял дом с резными наличниками — точно такой же, как у Зинаиды Петровны, только под водой.

— Добро пожаловать в Подводную Джубгу, — сказала Ирина.

Она была в своём русалочьем обличье: волосы зелёные, хвост серебристый, глаза,  как две бездны. Юрий вдруг понял, что она прекрасна так, как бывает прекрасна гибель, когда смотришь и не хочешь отворачиваться.

— Ты реально русалка? — выдохнул он.

— Реально, — она вильнула хвостом, и песок поднялся облачком. — Частично. Мама у меня человек, отец... ну, ты всё понял?

— А где он сейчас?

— В море. — Ирина пожала плечами. — Он вообще-то большой начальник. Местный водяной. Но мы не общаемся,  он слишком занят: топит корабли, пугает дайверов, собирает налоги с креветок...

Юрий хотел сказать что-то остроумное, но в этот момент из дома выплыла старуха. Буквально выплыла,  в ситцевом платье и с платком на голове, но вместо ног у неё был мощный красный хвост с наростами, похожими на артритные суставы.

— О-о-о! — сказала старуха. — Северный залётный! А я уж думала, Ирка врёт!

— Это бабушка Нюра, — представила Ирина. — Самая старая полынная русалка в Чёрном море. Ей четыреста лет!

— Четыреста двадцать три, — поправила бабушка Нюра. — И не русалка я, а ундина-пенсионерка. Слышь, парень, вареников с вишней хочешь?

— Под водой? — удивился Юрий.

— А ты под водой же дышишь? — парировала бабка. — Значит, и вареники будут. Садись, не стой, как истукан!

Они сели на крыльцо (крыльцо было настоящим, из сосны, и почему-то не гнило). Бабушка Нюра щёлкнула пальцами,  из ниоткуда возникла тарелка с варениками, сметана в пиале и три ложки.

— Ешь, — сказала она Юрию. — А то на тебя смотреть страшно. Как обглоданный омуль...

— Я нормально ем, — обиделся Юрий, но вареник взял. Вишня внутри оказалась тёплой и чуть солоноватой, с  морским  привкусом.

— Так, — бабушка Нюра упёрла руки в бока. — Рассказывай, чего приплыл? Жениться? Или так, развлечься?

— Бабуль! — возмутилась Ирина.

— А что? — не смутилась та. — Молодёжь нынче несерьёзная. Вон прошлым летом один курортник клялся в вечной любви, а как увидел чешую,  в обморок упал и больше не нырял. Трусы несчастные, а не парни!

— Я не упаду, — сказал Юрий. — Я из Якутии. У нас падать в обморок от холода, это  признак слабости. А я слабак только в одном,  в умении плавать...

— Это лечится, — махнула рукой бабка. — Главное, сердце чтобы не промёрзло. У вас, северных, с этим туго. Как сантименты,  сразу айсберг!

Ирина закатила глаза, но всё же  улыбнулась. Юрий заметил, что под водой она улыбается шире, и зубы у неё чуть острее, чем на суше. Но ему это даже нравилось...

— Бабушка, — сказал он, набравшись смелости. — А почему Ирина живёт на суше, если она полурусалка?

— Выбор, — ответила старуха, жуя вареник. — Каждый сам решает: хочешь —плавай, хочешь  ходи. Но если влюбишься по-настоящему, море начинает тянуть. Сильнее. Чем глубже любовь, тем солонее вода вокруг!

Она посмотрела на Ирину многозначительно...

— Два года назад она перестала мокнуть по ночам. А в этом июне опять начала. Думаешь, почему?

Ирина покраснела. Под водой это выглядело странно: кожа наливалась розовым, а чешуя на хвосте серебрилась ярче.

— Потому что вода тёплая, — буркнула она.

— Ага, — хмыкнула бабушка. — Тёплая. Скажи спасибо, что Юрка из Якутии, а не из Египта. Там вообще не понять,  любовь это или тепловой удар!

Юрий вдруг осознал, что они всерьёз говорят о нём и о любви. Якутский интроверт, который три года не мог решиться поменять зимнюю резину, теперь обсуждал романтические перспективы с четырёхсотлетней русалкой?

— Я не против, — сказал он. — Любви, то есть...
Просто я к ней не привык. У нас в Оймяконе любовь, это когда пурга стихает на пять минут!

Бабушка Нюра расхохоталась. Хвост её забил по воде, поднимая муть.

— Хороший парень! — объявила она. — Ирка, не упусти! Такие вообще  редко заплывают. Обычно алкаши или блогеры. А этот,  с юмором и без тату «Спаси и сохрани» на спине!

Ирина молчала...
Она смотрела на Юрия в упор, и в её взгляде было что-то, от чего вода вокруг начала понемногу замерзать. Буквально. На песчаном дне проступили крошечные кристаллики льда.

— Ты чувствуешь что-нибудь? — спросила она тихо.

Юрий посмотрел на свои руки. От них исходил слабый голубоватый свет. Холодный. Якутский. Настоящий...

— Кажется, да, — сказал он. — Я чувствую твоё море. А оно чувствует меня!

— Плохо, — прошептала Ирина. — Если лёд и вода встретятся, начнётся...

— Любовь? — предположил Юрий.

— Цунами, — мрачно сказала бабушка Нюра. — Либо любовь, либо цунами! У нас, у русалок, всё через край!

Они пробыли под водой ещё целый час. Юрий узнал, что у русалок нет кнопки звонка и вместо домофона они используют осьминогов, что бабушка Нюра лично знала Пушкина («пловец был так себе, но его стихи про море,  закачаешься!») и что каждый год перед штормовым сезоном в Подводной Джубге проводят конкурс на самую красивую чайку.

— Нам, русалкам, без смеха нельзя, — объяснила бабушка. — Если три дня не шутить, чешуя тускнеет. Это вам не шутки!

Когда пора было возвращаться, Ирина проводила Юрия до границы сна и яви. Там, где тёплая вода встречалась с холодным воздухом, она взяла его лицо в свои ладони.

— Ты не боишься всего этого? — спросила она. — По-настоящему не боишься?

— Боюсь, — честно сказал Юрий. — Но я уже понял: моя северная магия любит твою южную. И если из-за этого случится цунами... ну, значит, мы займёмся сёрфингом!

Ирина поцеловала его. Холодными, солёными губами. Вода вокруг превратилась в кипяток, потом в лёд, потом в пар. А потом всё исчезло...

Юрий открыл глаза уже в своей комнате. Сухой. В тапках. На тумбочке лежала ракушка с тихо-тихо шепчущим голосом:

— «Завтра на пляж в шесть! Не опаздывай!».

Он улыбнулся и нажал на ракушке «ответ» (это было трудно, потому что ракушка не была смартфоном, но ведь любовь творит чудеса техники?).

— Приду, — сказал он. — И с собой возьму вареники. Только спрошу у твоей мамы рецепт.

Из ракушки донеслось:

— «Мама сказала: бери тесто на кефире, а начинку с морской солью! И не забудь сметану! Я люблю тебя, Юра с вечной мерзлоты!».

Он не ответил сразу. Потому что вдруг понял: ради этих слов стоило пережить и солёный душ, и краба-шутника, и бабушку-русалку с её варениками.

— И я тебя, — сказал он наконец. — Ирка из Джубги!

Ракушка засмеялась. Море за окном плеснуло одобрительно...

Утром Юрий пришёл на пляж с термосом чая и двумя тарелками вареников. Ирина уже ждала в воде,  по пояс, в купальнике, с обычными ногами и обычными глазами. Только улыбка была особенная, как из-под воды.

— Ты сегодня не мокрая, — заметил он.

— Это ты меня согрел, — ответила она, выходя из волн. — Вечная мерзлота, это не приговор. Иногда она просто ждёт своего Чёрного моря!

Они сели на гальку, ели вареники и смотрели на горизонт. Чайки орали, как таксисты в час пик. Пахло рыбой, йодом и чем-то очень древним, что было сильнее любого из них.

— Юра, — сказала Ирина, слизывая сметану с пальца. — А ты не хочешь остаться? Совсем?

Он немного помолчал:

— У меня в Якутии работа, мама, хомяк по кличке Мамонт и долг перед налоговой...

— А у меня здесь море, — тихо сказала она. — И бабушка, которая хочет правнуков с холодным сердцем!

— С холодным? — улыбнулся Юрий. — Оно уже оттаяло, Ира. Ещё чуть-чуть,  и потечёт!

— Тогда придётся тебя заморозить обратно, — она ткнула его в бок. — Иначе тебя потеряем! Русалки тоже  собственницы, ты в курсе?

— Я в курсе, — кивнул Юрий. — У нас, шаманов, тоже такие же  собственники. Моя,  значит моя! Даже если она плавает и ест вареники под водой!

В ту же ночь Юрий снова стоял на пирсе один. Ирина задержалась в доме,  Зинаида Петровна попросила помочь с варениками на завтра. Луна полная, море чёрное, только лунная дорожка разрезает его на две половины: светлую и тёмную...

Юрий чувствовал, что кто-то смотрит на него из воды. Не Ирина. Другой. Тот, высокий, с хвостом?

— Выходи, — сказал Юрий. — Я уже не боюсь!

Вода колышется. Из глубины поднимается мужчина, этот отец Ирины. Он стоит на поверхности, как на твёрдой земле, и вода не касается его выше пояса.

— Ты смелый, северянин, — говорит он голосом, в котором слышен скрежет гальки и шум далёкого шторма. — Или глупый?

— И то и другое, — кивнул Юрий. — В Якутии без этого не выжить.

— Я знаю. Я бывал там. Давно, когда Лена была ещё молодой. — Мужчина смотрит на Юрия изучающе. — У тебя в роду были наши. Речные. Ты не простой человек!

— Мне уже это сказали!

— Что ты чувствуешь к моей дочери?

— Всё, — просто ответил Юрий. — От страха и до счастья. И ещё то, для чего сейчас пока нет названия...

Отец Ирины молчит. Потом протягивает руку,  большую, с длинными пальцами и перепонками между ними.

— Держи, — говорит он.

Юрий протягивает свою. Ладонь оказывается холодной, как лёд на Северном полюсе, но в этом холоде есть жизнь,  пульсирующая, древняя, сильная.

— Если ты решишь остаться, — говорит отец Ирины, — ты сможешь жить и на суше, и в воде. Но твоё сердце разделится надвое. Одна половина будет биться в такт сердцу Ирины, другая в такт приливам. Ты готов к этому?

— А третья половина? — спрашивает Юрий. — Для Якутии?

Мужчина улыбается впервые за весь их разговор:

— Для Якутии у тебя есть мороз! Он никуда не денется. Ты всегда сможешь вернуться. Но каждый раз, когда ты будешь уезжать, море будет звать тебя обратно. Всё громче и громче. Ты выдержишь это?

Юрий смотрит на воду. На лунную дорожку. На далёкий берег, где в доме горит свет,  там Ирина режет тесто, а бабушка Нюра командует: «Больше вишни!».

— Выдержу, — говорит он. — Я северный человек. Мы выдерживаем всё. Даже любовь!

Отец Ирины кивает, разжимает руку и исчезает под водой так же бесшумно, как появился. На поверхности остаётся только лунная дорожка и два следа на песке: один от ног Юрия, второй,  длинный, извилистый, похожий на хвост.

Утром Юрий проснулся от того, что кто-то целовал его в щёку. Он открыл глаза,  Ирина сидела на краю его кровати, сухая, одетая, с широкой улыбкой.

— Ты так храпишь!, — сказала она. — Как паровоз!

— Я не храплю, — ответил он сонно. — Я так дышу с северным акцентом.

Она рассмеялась, и в её смехе снова послышался шум волн, но теперь Юрий уже ничего не боялся. Он просто лежал и смотрел на неё. На её зелёные глаза, на лёгкую сетку морщинок вокруг них (смеялась она много, даже под водой), на родинку над губой, похожую на маленькую звезду.

— Юра, — сказала она. — Ты вчера разговаривал с моим отцом?

— Утверждение или вопрос?

— Утверждение. Он мне сам рассказал. Мы с ним на одной волне!

— Это каламбур такой?

— Это жизнь. — Она взяла его за руку. — Слушай. Моему отцу ты понравился. Он сказал, что ты «твёрдый, как лёд, но внутри жидкий, как вода». Это комплимент!

— Звучит, как угроза!

— В нашем семействе это одно и то же!

Они выбрались на пирс. Солнце садилось, море было маслянисто-спокойным. Рыбаки на соседнем пирсе ловили бычков и ругались матом,  как молитвой, так и благословением к улову.

— Ты правда останешься? — спросила Ирина, глядя на закат.

— Неправда, — признался Юрий. — Но я же северный человек. Мы делаем глупости, а потом удивляемся, почему не замёрзли...

Она взяла его за руку, и они вместе шагнули в воду. На этот раз Юрий не чувствовал страха. Только любопытство и странное тепло, которое разливалось от ладони Ирины по всему телу.

Вода сомкнулась над головой. И,  о чудо!, он дышал!
Обычно дышал, как на суше. Вокруг не было мокроты, холода, давления. Просто прозрачное пространство, в котором можно было двигаться и говорить.

— Ты почти привык, — сказала Ирина. — Море приняло тебя окончательно...

А дальше была  неизвестность...

Потому что рассказчик не знает, уехал ли Юрий в Якутию или остался. Не знает, появились ли у него жабры и хвост или чешуйки остались просто странной аллергией. Не знает, как отреагировала мама на новость о том, что её невестка  русалка. И что сказала налоговая, когда Юрий перестал платить налоги, потому что «я теперь живу под водой и у меня нет никакого адреса?».

Всё это остаётся за кадром...

Известно только одно: следующим летом на пирсе в Джубге видели двоих.
Он  с обычными ногами, но с серебристой россыпью на левой ладони. Она с длинными волосами и глазами цвета моря. А на перилах сушилось чужое мокрое платье, и внутри него шевелился маленький крабик.

Краб был душевный, но очень настойчивый. Он махал клешнёй в сторону моря, будто звал кого-то...

И море ему откликалось...

И так было теперь каждый день...