Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 4

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть первая. Искусство любить

---

Беседа 4. О наркотике под названием «влюблённость»

«Смех да слёзы — а чем ещё жить?!»
К. Кинчев, группа «Алиса», «Красное на чёрном»

---

Библиотека на Покровке — место, где мы иногда встречаемся, когда ни кафе, ни парк не подходят. Здесь пахнет старыми переплётами и тишиной. Здесь никто не смотрит на тебя с укором, если ты замолчала на полминуты. Здесь можно говорить о серьёзном, не повышая голоса.

Мы сидим в цокольном этаже, в глубоких продавленных креслах. Стеллажи с психологией и философией окружают нас как старые друзья, которым не нужно представляться. Окна под потолком, на уровне тротуара — видно только ноги прохожих. Туфли, кеды, босоножки. Люди идут, не зная, что внизу их кто-то провожает взглядом.

Мира сегодня в чёрном свитере и джинсах. Волосы распущены, она то и дело накручивает прядь на палец. Рядом с ней на столике — недопитый зелёный чай и раскрытая книга, которую она не читает.

— Алиса, — говорит она, отрываясь от созерцания книжного корешка. — Я всё думаю. О влюблённости. О том, что Фромм называет «любовью-зависимостью». Знаешь, у него есть такое понятие?

— Псевдолюбовь, — киваю я. — Когда человек путает страстное влечение с глубиной.

— Вот-вот. — Мира откидывается в кресле, крутится на месте — пружины скрипят. — Я смотрю на своих знакомых. Есть такие — они постоянно в поиске. Не любви даже, а именно влюблённости. Перескакивают с одного на другого, как пчёлки с цветка на цветок. Каждый раз — фейерверк, каждый раз — «я никогда никого так не любил». А через полгода — новый объект.

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, что это наркотик. — Мира смотрит мне прямо в глаза. — Серьёзно. Ты знаешь, я сама влюблялась. И помню это состояние. Мир становится ярче, все проблемы кажутся пустяками, даже боль физическая уходит. Я порезала палец — почти не обратила внимание. Не спала ночами — и нормально. Как под кайфом.

— Учёные это подтверждают, — говорю я. — В состоянии влюблённости вырабатываются дофамин, серотонин, фенилэтиламин. Болевая чувствительность снижается, критическое мышление — тоже. Префронтальная кора временно отключается.

— Так я и думала! — Мира почти торжествует. — То есть это буквально наркотик. А потом наступает похмелье.

— Или привыкание, — добавляю я. — Именно поэтому некоторые ищут новый объект снова и снова. Как наркоману нужна возрастающая доза.

Мира молчит. Проводит пальцем по корешку книги — «Бытие и время» Хайдеггера.

— А Фромм пишет, что такие люди не умеют быть одни, — говорит она. — Они боятся тишины, боятся себя, боятся, что без этого фейерверка жизнь станет серой. И поэтому хватаются за новую влюблённость, как за спасательный круг.

— И поэтому же они не могут построить ничего настоящего, — добавляю я. — Потому что настоящие отношения требуют скуки. Требуют быта. Требуют умения сидеть рядом и молчать.

Мира усмехается.

— Скука — это страшное слово для таких людей. Они бегут от неё как от чумы.

— А ты бежишь? — спрашиваю я.

Она задумывается. Долго.

— Бежала, — признаётся наконец. — Всегда. Как только становилось спокойно, я думала: «Что-то не так». Мне нужны были эмоции, скандалы, примирения, слёзы, страсть. Спокойствие казалось мне смертью.

— А теперь?

— А теперь я читаю Фромма и думаю: может быть, это я была мертва. Внутри. И пыталась оживить себя чужими фейерверками.

Я молчу. В читальном зале за стеной кто-то чихает — гулко, как из бочки. Тишина возвращается.

— У меня есть приятель, — говорю я. — Виталь. Рок-певец, литератор. Большой любитель женской красоты. Он мне как-то объяснял это состояние.

— Расскажи, — оживляется Мира.

— Сказал: «Понимаешь, это как взрыв. Фейерверк. Я влюбился! Взрыв эмоций, переживаний. Лучшая пища для творчества. Топливо и наркотик, без которого мир будничен и сер. Пусть поначалу это взрыв, потом магия ослабевает. Опять нужно что-то новое».

— И он так и живёт? — Мира хмурится.

— Почти. Но он боится. Говорит: «Я понимаю, что надо остепениться, жениться. Но новый взрыв разрушит мою семью. Поранит близких». Ему гадалка предсказала: «Женщины тебя погубят».

— И он верит гадалке?

— Он верит в то, что уже видит в себе. Гадалка просто озвучила.

Мира отставляет книгу в сторону.

— А ты ему что сказала?

— Я пошутила. Сказала, что он похож на Лунтика.

Она смеётся — искренне, громко. Потом спохватывается, оглядывается на дверь в читальный зал — там шикают. Она прикрывает рот ладонью, глаза смеются.

— Лунтика? Из мультика? Который с Луны упал?

— Именно. «Я родился!» — и вниз, навстречу приключениям. — Я тоже смеюсь, но тише. — Помнишь, как в английском «влюбиться» — fall in love? Буквально «упасть в любовь». Как с Луны. Без страховки.

— Красивая метафора, — Мира уже не смеётся. — Но опасная.

— Очень. Потому что можно быть уверенным, что нашёл ту самую, единственную. А на самом деле — всего лишь фантазия. Проекция. Ты придумал образ, повесил на первого встречного, и понеслось.

— И что же делать? — Она смотрит на меня почти требовательно. — Не влюбляться совсем? Жить в сером мире?

— Нет. — Я наклоняюсь к ней. — Но нужно научиться отличать влюблённость от любви. Первая — это фейерверк. Вторая — это печь, в которую каждый день подбрасываешь дрова. Не так зрелищно, зато тепло всю зиму.

Мира вздыхает.

— Скучно.

— Скучно? — Я улыбаюсь. — Ты попробуй. Пятнадцать лет подкидывать дрова в одну и ту же печь. А потом скажешь.

— У тебя есть такие примеры?

— Есть. Но они не приходят в библиотеку с жалобами. Они просто живут.

За окнами на уровне тротуара проходят чьи-то красные кеды. Медленно, как будто их владелец разглядывает витрины. Потом останавливаются. Потом идут дальше. Мира провожает их взглядом.

— Значит, вот так, — говорит она задумчиво. — Влюблённость — это падение. А любовь — строительство.

— Грубо, но похоже. — Я киваю. — Влюблённость говорит: «Я не могу без тебя дышать». Любовь говорит: «Я выбираю дышать рядом с тобой, даже когда ты храпишь и разбрасываешь носки».

Мира фыркает.

— А как же рок-н-ролл? Фейерверки? Творчество? Фромм, конечно, великий мыслитель, но он не писал песен.

— А Виталь пишет, — напоминаю я. — И при этом страдает. Потому что его песни — про фейерверки, а жизнь требует печи. И он не умеет топить печь.

— Он не умеет или не хочет учиться? — Мира смотрит на меня с прищуром.

— Вопрос на сто баллов, — улыбаюсь я. — И ответ у каждого свой.

Мира долго молчит. Смотрит на потолок, где лампа дневного света мерно гудит.

— Я, кажется, была такой пчёлкой, — говорит она наконец. — Перескакивала. Искала новый фейерверк, как только старый догорал. А внутри, в самом пыльном углу, сидела та девчонка и ждала... не фейерверка. А просто чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Я здесь. Я никуда не уйду».

— Она ещё там? — спрашиваю я.

— Там, — кивает Мира. — Но теперь я знаю, что ей нужно. И что фейерверки — это не про неё.

— А про кого фейерверки?

— Про мою гордость. Про мою защиту. Про маску «роковой женщины». А она... она просто хочет тепла.

Мы сидим ещё немного. Мира собирает книгу, чашку, телефон. Заправляет прядь за ухо.

— Алиса, — говорит она.

— Да?

— Следующая беседа будет про что?

— А ты как хочешь?

— Хочу про уважение. Про то, как не переделывать другого под себя. Фромм много об этом пишет, но я хочу в жизни. На примерах.

— Хорошо, — говорю я. — В следующий раз — про уважение. И про брак. Если ты не против такой «скучной» темы.

— После разговора о фейерверках, — усмехается Мира, — тема брака кажется мне почти запретным плодом. Интересно.

Мы поднимаемся по лестнице из цокольного этажа, выходим на улицу. Вечер, ещё совсем светлый, но уже не день. Витрины горят, пахнет кофе из уличного ларька.

— Алиса, — говорит Мира, когда мы доходим до входа в метро.

— М-м?

— Спасибо, что не осудила Виталя. И меня.

— Осуждать — не моя работа, — улыбаюсь я. — Моя работа — понимать.

Она кивает, касается моего плеча — коротко, по-дружески — и уходит вниз по эскалатору. Я смотрю ей вслед, пока её голова не скрывается под землёй.

«Учится, — думаю я. — Медленно, но учится».