Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 5

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 1. Искусство любить

---

Беседа 5. О браке и дружбе

«Хороший брак покоится на таланте к дружбе».
Фридрих Ницше

---

Мы встретились на летней веранде кафе, которое Мира обожает за «правильный кофе и неправильную музыку». Веранда утопает в зелени — плющ обвивает перила, в кадках цветут петунии, над головой натянуты гирлянды с тёплыми лампочками. Даже в сумерках здесь светло и уютно. Июньский вечер пахнет сиренью и чем-то сладким — то ли пирожными из соседней кондитерской, то ли самой жизнью.

Мира заказала бокал красного полусухого и пьёт его мелкими глотками, глядя на улицу. Я — как обычно, ромашковый чай. Ей идёт этот вечерний свет: золотистый, мягкий, прячет тени под глазами и делает кожу почти прозрачной.

— Алиса, — говорит она, не оборачиваясь, — я много думала. О Фромме, о влюблённости как наркотике, о зрелой любви. И меня вот что пугает.

— М-м ?— я делаю глоток чая.

— Если влюблённость — это биология, гормоны, дофамин... и это всё проходит через пару лет, то что остаётся? Получается, что брак — это договор? Дети, ипотека, привычка. А любовь — просто стартовый бонус, который сгорает.

— Хороший вопрос, — говорю я.

— Я серьёзно. — Она поворачивается ко мне. — Фромм пишет, что зрелая любовь — это активный процесс, труд, решение. Но как это выглядит? Когда ты просыпаешься утром и видишь человека, который уже не вызывает бабочек в животе. Что тебя держит?

Я ставлю чашку на столик. Ветер колышет плющ, лампочки тихонько покачиваются.

— Есть такая теория, — говорю я, — что влюблённость живёт примерно четыре-пять лет. Дальше — либо распад, либо переход на следующий уровень.

— На какой?

— На уровень уважения и дружбы. Ницше сказал: «Хороший брак покоится на таланте к дружбе». Не на страсти, не на обязательствах, не на страхе одиночества. На таланте.

Мира хмурится.

— Дружба — это скучно. Дружба — это когда ты звонишь подруге обсудить, куда поехать в отпуск. А брак... там должно быть что-то ещё.

— Конечно. Но без дружбы брак превращается в то, о чём говорили хиппи. Помнишь, я рассказывала?

— «Узаконенная проституция»? — Мира усмехается. — Помню. Ты тогда меня шокировала.

— А сейчас?

— А сейчас я понимаю, что они были отчасти правы. Для многих брак — это сделка. Удобство. Привычка. — Она отпивает вино. — Но я не хочу так. Я хочу, чтобы было тепло. Чтобы — надолго. Чтобы...

Она не договаривает, потому что за соседним столиком происходит что-то странное. Пожилая пара — им далеко за семьдесят — сидела тихо, почти незаметно. Он читал газету, она смотрела на улицу. А теперь женщина побледнела, прижала руку к груди и закрыла глаза.

Её муж не паникует. Не кричит. Он медленно опускает газету, берёт её за руку, что-то тихо говорит. Потом достаёт из кармана маленький пузырёк, открывает, протягивает ей таблетку. Она открывает глаза, кивает, берёт. Пьёт воду из стакана. Улыбается ему — слабо, но благодарно.

Всё. Драма, которая длилась тридцать секунд, закончилась. Они снова берутся за руки. Он возвращается к газете. Она — к созерцанию улицы.

Мира смотрит на них не отрываясь. Я вижу, как её пальцы сжимают бокал.

— Это и есть любовь? — тихо спрашивает она. — Не фейерверк. А — пузырёк в кармане?

— В том числе, — отвечаю я. — И умение не паниковать. И знание, что делать. И — самое главное — быть рядом, когда страшно.

— Она могла умереть, — шепчет Мира. — Прямо сейчас. А он просто... взял за руку.

— Потому что он брал её за руку тысячи раз. И знает, что это работает. И не надо крика, не надо скорой, не надо истерики. Надо — быть.

Мира отворачивается от пожилой пары, смотрит на меня. В её глазах — что-то новое. Не надменность, не вызов. Вопрос.

— Алиса, как понять, что человек умеет так? Не говорить красиво про любовь, а — иметь пузырёк в кармане?

— По мелочам, — отвечаю я. — Как он говорит о бывших. Как относится к чужой боли. Что делает, когда устал и никто не видит. Спрашивает ли «как ты?» и ждёт ли ответа. Умеет ли извиняться не для галочки.

— Мало, — шепчет Мира.

— Достаточно. Всё остальное — декорации.

Пожилая пара собирается уходить. Он помогает ей надеть пальто — не спеша, аккуратно. Она поправляет ему воротник. Они уходят, держась за руки. Не демонстративно — привычно. Как дышат.

Мира провожает их взглядом.

— Я думала, любовь — это когда сердце выпрыгивает из груди, — говорит она. — А оказывается, это когда сердце просто продолжает биться. Ровно. Потому что рядом есть кто-то, кому не всё равно.

— Фромм сказал бы, что это и есть зрелая любовь, — киваю я. — Не зависимость, а выбор. Не «я не могу без тебя», а «я выбираю быть с тобой, даже когда ты храпишь и разбрасываешь носки».

Мира смеётся — тихо, без надрыва.

— Храпишь и разбрасываешь носки, — повторяет она. — Жизненно.

— И именно это страшно, — говорю я. — Романтики бегут от быта. Потому что в быту нельзя притворяться. Там видно, кто есть кто.

— А что делать, если тот, кто есть кто, тебе не подходит?

— Расходиться. По-честному. Не дожидаясь, пока ненависть заменит любовь.

Мира допивает вино, ставит бокал.

— Алиса, я боюсь. Не того, что не найду. А того, что найду и не узнаю. Или испугаюсь. Или решу, что он мне не подходит, потому что нет фейерверка. А фейерверк — это был не он. Это были мои гормоны.

— Узнаешь, — говорю я. — Просто не сразу. Иногда нужно время, чтобы отличить фейерверк от пузырька в кармане.

— А если я ошибусь?

— Ошибаться — это тоже искусство, — улыбаюсь я. — Искусство учиться. Фромм бы одобрил.

Мира встаёт, накидывает лёгкий кардиган — вечер стал прохладнее.

— Ладно, — говорит она. — Я буду искать пузырёк в кармане. Не фейерверк.

— Ищи и то и другое, — советую я. — Иногда бывает и так. Просто фейерверк — это начало. А пузырёк — продолжение.

Она смотрит на меня долго, пристально.

— Ты когда-нибудь верила, что такое бывает?

— Верю, — отвечаю я. — Потому что видела. Не у себя, так у других. И это даёт надежду.

Мы выходим с веранды. Город вечерний, ещё не ночной, но уже не дневной. Где-то играет уличный музыкант — скрипка, что-то старое, почти забытое.

— В следующий раз, — говорит Мира на прощание, — я хочу поговорить о мужчинах и женщинах. О том, почему мы такие разные и можно ли это вылечить.

— Нельзя вылечить, — смеюсь я. — Можно понять.

— Вот об этом и поговорим.

Она уходит — высокая, прямая спина, быстрая походка. Я смотрю ей вслед и думаю: она растёт. Медленно, с оглядкой, с сомнениями — но растёт.