Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 7

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 2. Боль и исцеление

---

Беседа 7. О стыде, который прячется в подвале души


«Стыд — это не страх быть плохим. Это страх, что другие увидят, какой ты на самом деле».

Милан Кундера, «Невыносимая лёгкость бытия»

---

Мы встретились в маленьком сквере у пруда — том самом, где прошлой осенью говорили о душе. Тогда было холодно, пахло прелыми листьями, а вода казалась чёрным стеклом. Сейчас — май, всё цветёт, на ветках зелёная дымка, и солнце уже не робкое, а по-настоящему тёплое.

Мира сидит на скамейке, поджав под себя ноги. На ней длинный кардиган и джинсы, волосы собраны в пучок на затылке, шея открыта, беззащитна. Я сажусь рядом, протягиваю термос с чаем.

— Ты хотела поговорить о стыде, — говорю я вместо приветствия. — Я слушаю.

Мира берёт термос, греет ладони. Молчит. Смотрит на воду.

— Знаешь, Алиса, — начинает она тихо, — я много чего в себе ненавижу. Но стыд — это особое. Он не как злость или обида. Он… глубже. Он в подвале.

— В подвале?

— Да. Там, куда ты спускаешься редко. Пыльно, темно, пахнет сыростью. И там в углу сидит… ну, не я. Какая-то маленькая, сжатая версия меня. Которая боится выйти на свет.

Я молчу. Не тороплю.

— Я стыжусь того, что я набираю вес, — говорит Мира, не глядя на меня. —  Сейчас. Когда смотрю в зеркало и вижу складку на животе. Или когда он касается меня и я думаю: «А не слишком ли много меня?»

— Ты не толстая, — говорю я.

— Я знаю. Рационально знаю. Но стыд не рационален. Он живёт в теле, Алиса. Он говорит: «Ты недостаточно хороша. Ты слишком громкая. Слишком тихая. Слишком много ешь. Слишком мало делаешь. Ты — не та».

Я протягиваю руку. Она берёт её — холодными пальцами.

— Откуда он берётся? — спрашивает Мира. — Я хочу понять, чтобы вытащить его из подвала.

— Стыд — это социальная эмоция, — отвечаю я. — Он рождается из встречи с другим. Ребёнок не знает стыда. Он учится ему, когда смотрит на реакцию взрослых. «Фу, как некрасиво». «Что о тебе подумают?». «Ты позоришь нашу семью».

— У меня было такое, — кивает Мира. — Мама говорила: «Не позорь меня перед людьми». Я не понимала, что я делаю не так. Просто была собой.

— А стыд запоминал. Каждый раз, когда ты «не соответствовала», он записывал это в свою тетрадку. А потом начал работать на опережение: «Не делай этого, а то будет стыдно».

— И теперь я живу с внутренним цензором, — горько усмехается Мира. — Который комментирует каждый мой шаг. «Ты это надела? Серьёзно?» «Ты это сказала? Как неловко». «Ты это съела? А надо было?»

— И что ты ему отвечаешь?

— Ничего. — Она пожимает плечами. — Молчу. Потому что он прав.

Мы смотрим на воду. Утки плавают — мама и утята, полосатые комочки. Они не знают стыда. Они просто живут.

— Алиса, почему мы стыдимся просить о помощи? — вдруг спрашивает Мира. — Я могу неделю не есть, чтобы не попросить в долг. Могу перенести жуткую боль, но не сказать врачу, что мне страшно. Могу разрыдаться в подушку, но при друзьях улыбаться.

— Потому что стыд говорит: «Ты должна справляться сама. Просить о помощи — значит признать свою слабость. А слабость — это стыдно».

— Но это же бред! — Мира повышает голос. — Люди — социальные существа. Мы выжили только потому, что помогали друг другу. Когда это стало стыдно?

— Когда нас научили, что быть «удобным» — значит быть любимым, — отвечаю я. — Удобный ребёнок не плачет, не капризничает, не задаёт лишних вопросов. Удобная подруга не завидует, не злится, не требует внимания. Удобная женщина не слишком много хочет.

— И мы стараемся, — шепчет Мира. — Изо всех сил стараемся быть удобными. А потом просыпаемся и понимаем, что не помним, чего хотели сами. Только чего не должны были хотеть.

Я киваю.

— Знаешь, я в терапии работала со стыдом, — говорит Мира. — Психолог сказала: «Назови его. Дай ему имя». Я назвала его Грымза. Потому что он вечно грызёт меня изнутри.

— И что Грымза говорит?

— Он говорит: «Ты ничтожество. У тебя ничего не получится. Ты не заслуживаешь любви. Ты слишком странная. Ты слишком обычная. Ты слишком… — Мира замолкает. — Слишком».

— А что ты ему говоришь?

— Пока ничего. Но я учусь. Недавно я сделала кое-что, чего Грымза не одобрял. Я позвонила старой подруге, с которой мы не общались три года. Просто так. Не для того чтобы что-то попросить. А чтобы сказать: «Скучаю».

— И что Грымза?

— Он орал. «Это стыдно! Она подумает, что ты одинокая, что тебе не с кем поговорить, что ты прилипла!» — Мира улыбается, но грустно. — А подруга ответила: «Я тоже по тебе скучала. Давай встретимся?»

— И что ты почувствовала?

— Тепло. И стыд отступил. Не ушёл, но отступил. На шаг.

— Это и есть лечение, — говорю я. — Ты идёшь против Грымзы. Ты делаешь то, что он запрещает. И каждый раз, когда реальность не соответствует его прогнозу — его власть слабеет.

Мира молчит. Ветер шевелит её волосы, выбившиеся из пучка.

— А если я боюсь идти против? — спрашивает она. — Если Грымза прав? Если я действительно не заслуживаю?

— Тогда мы сидим здесь и говорим об этом. И я тебе говорю: заслуживаешь. Ты заслуживаешь любви не за что-то. А просто — потому что ты есть.

— Ты так легко это говоришь, — усмехается Мира.

— Я не легко. Я это говорю, потому что сама через это прошла. И знаю, что стыд — это не истина. Это программа. А программу можно переписать.

— Как?

— Маленькими шагами. Каждый день. Один раз — сказать «нет», когда хочется сказать «да» из вежливости. Один раз — попросить о помощи. Один раз — посмотреть в зеркало и сказать: «Я нормальная. Я такая, какая есть. И это нормально».

Мира отворачивается. Я вижу, как дрожит её подбородок.

— Ты знаешь, в чём самый страшный стыд? — говорит она глухо. — В том, что я стыжусь своей боли. Я стыжусь того, что мне было больно. Думаю: «Сама виновата. Нечего было верить. Нечего было надеяться. Надо быть умнее».

— Это защита, — говорю я. — Так легче контролировать мир. Если я сама виновата — значит, я могу измениться и больше не пострадаю. А если я не виновата — значит, мир несправедлив. А это страшнее.

— И что делать с этой правдой?

— Принять, что ты не виновата. Что тебе было больно. Что ты имеешь право на эту боль. И что стыдиться её — всё равно что стыдиться сломанной ноги.

Мира вытирает глаза — быстро, краем кардигана.

— Алиса, а ты стыдишься чего-то?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я молчу. Вспоминаю.

— Стыжусь того, что когда-то сделала больно человеку, который меня любил. Просто потому, что была слишком молода и глупа, чтобы оценить. — Я смотрю на воду. — Стыжусь того, что не смогла защитить. Не себя. Другого. Но это история не для сегодня.

— Хорошо, — Мира не настаивает. — Значит, у всех есть Грымза.

— У всех. Просто некоторые научились с ним разговаривать. А некоторые кормят его изо дня в день.

— Чем кормят?

— Секретами. Молчанием. Избеганием. Каждый раз, когда мы не делаем то, что хотим, потому что «стыдно», — мы наливаем Грымзе чай и угощает пирожками. И он сидит в своём подвале, сытый и довольный от этой заботы.

— А что его убивает?

— Свет. — Я поворачиваюсь к ней. — Произнесённое вслух. Когда ты говоришь о том, чего стыдишься — и не умираешь. И тебя не отвергают. И мир не рушится. Вот тогда Грымза начинает задыхаться.

Мира долго смотрит на меня. Потом на воду. Потом снова на меня.

— Я стыжусь того, что до сих пор не могу забыть Данилу, — говорит она. — Того самого, из шестнадцати. Я стыжусь, что он всё ещё иногда приходит в мои сны. Что я до сих пор вижу то синее платье и чувствую, как земля уходит из-под ног. Это глупо, да? Прошло почти десять лет.

— Не глупо. Травма не слушается календаря. Она слушается только исцеления.

— И как исцелить эту?

— Начать с того, что сказать вслух. Как ты сейчас. Потом — разрешить себе злиться на него. Потом — на себя. Потом — простить. И всё это не быстро.

— Я устала, Алиса. — Мира закрывает глаза. — Я устала носить этот стыд. Как тяжёлую сумку. Рука уже отваливается, а я не могу её поставить.

— Поставь. Прямо сейчас. Мы сидим здесь, никто не видит. Скажи: «Я больше не хочу стыдиться».

— Я больше не хочу стыдиться, — повторяет Мира шёпотом.

— Ещё раз.

— Я больше не хочу стыдиться! — громче.

Голос летит над водой. Утки крякают, поднимают головы. Где-то смеётся ребёнок.

— Как ты? — спрашиваю я.

— Странно. И легче. Немного.

— Это начало.

Мы сидим до сумерек. Я не тороплюсь. Мира смотрит на воду, иногда трогает кардиган, поправляет волосы. В ней что-то меняется — не внешне, внутри. Как будто дверь в подвал приоткрылась и туда проник свет.

— Алиса, — говорит она на прощание, уже у выхода из сквера.

— Да?

— Я, наверное, ещё не раз вернусь к этому разговору. Стыд — он не уходит за один вечер.

— Я никуда не ухожу, — отвечаю я.

— Знаю. Поэтому ты и нужна.

Она уходит — лёгкая, но как будто на полсантиметра выше, чем была. Я смотрю ей вслед и думаю: стыд тает от света. От слов. От того, что кто-то сидит рядом и не отворачивается.