Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 8

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 2. Боль и исцеление

---

Беседа 8. О девочке с плюшевым мишкой

«Рана — это место, куда входит свет»
Руми, персидский поэт-суфий, XIII в.

---

Она позвонила сама. Не писала, не скидывала мем в мессенджер — позвонила. Это было первым знаком.

— Приезжай сегодня вечером, — сказала Мира. — Я тебя встречу. У меня дома.

Я не спрашивала зачем. Психолог во мне, конечно, включился, но подруга сказала: «Просто приезжай».

Её квартира — маленькая студия на окраине, которую она снимает третий год. Я здесь впервые. Мира никогда меня сюда не приглашала. Говорила: «Это моя нора. Сюда просто так никого не пускают».

В "норе" у Мирославы оказалось чисто, почти стерильно. Белые стены, серый диван, кухонный уголок, окно во двор. Никаких фотографий, никаких безделушек, ничего личного. Только на подоконнике — старый плюшевый мишка. С оторванным ухом и зашитым животом.

Мира заварила чай в большом глиняном чайнике. Поставила на стол две кружки, варенье и печенюжки. Села напротив, поджав под себя ноги. В её позе было что-то детское, незащищённое, чего я раньше не замечала.

За окном темнело. Вечер тянулся долго, но наконец сдал. Включился фонарь во дворе, жёлтый свет пятном лёг на стену.

— Помнишь, ты спрашивала про шестнадцатилетнюю девочку? — сказала Мира. Не спросила — сказала. Утвердительно.

— Помню.

— Я тогда не ответила. Сбежала. — Она сделала глоток чая, поморщилась — горячо. — А теперь... сижу и думаю. Если не тебе, то кому?

Я молчала. В такие минуты молчание — не пауза, не приём. Оно — дом. Место, где можно упасть, не разбившись.

В этот момент в дверь позвонили. Мира вздрогнула, посмотрела на меня — я пожала плечами. Она пошла открывать. Вернулась с букетом полевых ромашек — странный контраст со стерильной белизной комнаты.

— Курьер, — сказала она, ставя цветы на стол. — Для соседки из тридцать седьмой. Её нет дома, а он, видно, решил не таскаться с букетом дальше. Оставил мне.

Она посмотрела на ромашки, потом на мишку. Улыбнулась — грустно, но не горько.

— Хорошая девчонка, кстати, соседка. — Мира пожала плечами. — Студентка, тихая, в библиотеку вечно таскается. Таких обычно называют ботаниками. А ей кто-то ромашки дарит. Мило.

Она провела пальцем по лепестку.

— Ромашки были любимыми цветами той девчонки, — тихо сказала она. — Шестнадцатилетней. Забавно. Знак, наверное.

Она села обратно, придвинула кружку.

— Мне шестнадцать, — начала Мира ровным голосом, словно диктовала письмо. — Десятый класс. Я была... не такой, как сейчас. Не надменной. Не роковой. Я была... толстой. Нет, не толстой, слишком грубо.  Пухлой и неуклюжей девицей. С прыщами. И с этим дурацким мишкой. — Она кивнула на подоконник. — Его подарил папа, ненадолго до того, как ушёл от нас. Я тогда рыдала три дня. Мама хотела его выбросить, а я спрятала.

Она замолчала. Я слышала, как внизу хлопнула дверь подъезда, как кто-то прошёл по двору, разговаривая по телефону.

— Его звали Данила. — Мира произнесла это имя так, будто оно всё ещё имело вес. — Учился в параллельном. Играл на гитаре. Курил «Винстон». И на школьной дискотеке он на меня посмотрел.

Она поставила кружку. Руки не дрожали — она их контролировала.

— Посмотрел — и всё. А я решила, что это судьба. Дорисовала всю картину. Он станет моим парнем. Он посвятит мне песню. Я похудею к лету, и он увидит, какая я на самом деле красивая.

— Ты с ним говорила? — спросила я тихо.

— Ни разу. — Мира усмехнулась. — Я просто смотрела на него в коридоре. Он иногда улыбался мне — вежливо, как улыбаются всем. А я переводила это в «он меня любит».

Она встала, подошла к подоконнику, взяла мишку. Вернулась на диван, посадила его рядом с собой. Гладила уцелевшее ухо — механически, не глядя.

— Новый год. Школьная вечеринка. Я пришла в синем платье — копила на него со школьных обедов, а ещё добавила бабушка. Оно было маленьким, но я влезла. И ждала весь вечер. Думала, он подойдёт, пригласит танцевать, скажет что-то...

— Подошёл?

— Подошёл. — Мира смотрела в окно, на жёлтый фонарь. — С друзьями. Они напились дешёвого шампанского. И он сказал, громко, чтобы все слышали: «Слушай, ты чего на меня пялишься? Думаешь, у меня нет глаз? Иди отсюда, жирная».

Тишина. В соседней комнате за стеной кто-то включил телевизор — негромко, кажется, старушка смотрела сериал.

— А потом его друзья заржали, — продолжала Мира. — А я стояла. В этом синем платье. Со всеми этими мечтами. И ничего не могла сказать. Потому что он был прав.

— В чём прав?

— Я была "жирной". Я пялилась. Я придумала то, чего не было. — Она выдохнула, долго, медленно. — Я выбежала из школы. В одном платье, зимой. Прибежала домой.

Я знала, что дальше. У психологов есть профессиональная привычка — додумывать конец, когда рассказчик замолкает. Но сейчас я не включала эксперта. Я просто сидела и слушала.

— Резала вены, — сказала Мира. — Левую руку. Плакала и резала. Обнимала мишку другой рукой. Ждала, когда станет легче. Не становилось. Только больно и мокро.

— Кто тебя нашёл? — спросила я.

— Мама. Вернулась с работы. — Мира провела пальцем по левому запястью — там, где шрам, почти незаметный, если не знать. — Она не кричала. Молча перевязала полотенцем. Вызвала скорую. А потом три дня со мной не разговаривала. Не потому что злилась. Потому что боялась: если начнёт говорить — заплачет и не остановится.

Я протянула руку. Мира посмотрела на неё, потом взяла.

— Ты никогда никому не рассказывала? — спросила я.

— Никому. — Её пальцы были холодными. — Друзьям говорила — порезалась стеклом. Врачам — неудачно упала. А потом решила: больше никогда. Никогда не буду слабой. Никогда не буду верить в то, чего нет. Никогда не буду надеяться на чужой взгляд. Сделаю себя сама. Похудею. Научусь ходить на каблуках. Смотреть свысока. Первой уходить. Первой бросать.

— И ты сделала.

— И я сделала. — Она отпустила мою руку, погладила мишку по зашитому животу. — Но этот дурацкий мишка всё ещё здесь. Я не могу его выбросить. Потому что тогда придётся выбросить и ту девочку. Которая верила. Которая умела мечтать. Которая даже после всего всё ещё шепчет по ночам: «А вдруг?»

Я смотрела на неё — красивую, строгую, с безупречной осанкой. И видела ту другую. Шестнадцатилетнюю. В маленьком синем платье. С зажатым в кулаке билетиком в никуда.

— Мира, — сказала я. — Ты не жирная. Ты никогда ею не была. Ты была ребёнком. Который хотел любви. И встретил жестокость.

— Так все хотят любви, — ответила она. — И многие встречают жестокость.

— Но не все решают стать роковой женщиной, чтобы больше никогда не чувствовать боли.

Она молчала долго. Я не торопила. В комнате темнело, фонарь за окном горел всё ярче. Ромашки на столе стояли удивительно уместно — живые, простые, нелепые в этом почти пустом пространстве.

— А что мне оставалось? — тихо спросила Мира. — Остаться с мишкой и плакать до тридцати?

— Нет. — Я покачала головой. — Но можно было не ломать себя. Можно было вырасти, не надевая доспехов на голое тело.

— Доспехи защищают.

— Да. — Я кивнула. — И не дают обнять.

Она подняла мишку, посмотрела ему в стеклянные глаза.

— Я иногда с ним разговариваю, — призналась она. — По ночам. Шёпотом. Чтобы никто не слышал. Говорю: прости, что я выросла. Прости, что стала другой. Прости, что иногда ненавижу тебя за то, что ты напоминаешь мне о том времени.

— А он что?

— Он молчит. — Она улыбнулась — впервые за этот вечер. Не надменно, не загадочно, а просто. Грустно. По-человечески. — Но мне почему-то легче.

Мы сидели ещё долго. Чай остыл. Я не торопилась уходить. Мира не торопилась меня отпускать.

— Алиса, — сказала она перед самым моим уходом. — А у тебя есть что-то такое? Не мишка. Но что-то, что ты хранишь из того времени? Из боли?

Я задумалась. Потом кивнула.

— Старый компакт-диск. Сплин, альбом «25-й кадр». Мне его подарил парень, которого я любила в семнадцать. Он уехал, сказал, что вернётся. Не вернулся. Я слушала этот альбом каждый вечер несколько недель подряд. А потом спрятала в шкаф.

— И не выбросила?

— Не выбросила. Лежит в коробке с другими дисками. Я на него не смотрю, но знаю, что он там. Как напоминание: я умела чувствовать. Даже если потом было больно.

Мира посмотрела на меня с новым выражением — не жалостью, а чем-то вроде узнавания.

— Значит, мы обе храним боль в материальных вещах, — сказала она. — Ты — диск. Я — мишку.

— Мы храним не боль, — поправила я. — Мы храним ту себя. Которая умела надеяться.

Мы постояли ещё минуту. Молча. Потом она кивнула, и я вышла.

На лестнице, уже за закрытой дверью, я услышала, как она тихо сказала: «Спасибо».

Или мне показалось.