Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 9

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 2. Боль и исцеление

---

Беседа 9. О ревности — зелёном драконе

«Ревность — это страх потерять то, что ты никогда не имел»
Е. Гришковец

---

Мы встретились в сквере у пруда — том самом, где говорили о душе и о стыде. Но теперь не весна, не осень. Середина июля, жара спала только к вечеру, и воздух стал прозрачным, мягким. Вода в пруду неподвижна, отражает розовеющее небо. Утки спят на берегу, свернув головы под крылья.

Мира села на скамейку, поджав ноги. В руке - бутылка негазированной воды. На ней лёгкий сарафан цвета лаванды, волосы распущены, на носу — веснушки, которых я раньше не замечала. Лето.

— Алиса, — сказала она, не глядя на меня, — я хочу поговорить о ревности.

— Хорошо, — сказала я.

— Я ревнивая. Ужасно. И ненавижу себя за это. — Она открутила крышку бутылки, сделала глоток. — Когда я вижу, как он с кем-то смеётся — не флиртует, просто смеётся — у меня внутри всё переворачивается. Я начинаю придумывать. Дорисовывать. Как тогда, в шестнадцать.

— Как тогда?

— Ну, ты знаешь. С Данилой. Я придумала себе любовь из ничего. А теперь я придумываю себе измену из ничего. — Она усмехнулась, но горько. — Тот же механизм. Та же болезнь.

Я молчала. Ждала. Она продолжила:

— Он ничего не делает. Просто живёт. Разговаривает с коллегой, улыбается официантке, ставит лайк под фото подруги. А я сгораю. Сгораю от того, чего нет на самом деле.

— А что ты чувствуешь в этот момент? — спросила я.

— Страх, — сказала Мира сразу, будто давно знала ответ. — Просто страх. Что меня бросят. Что я недостаточно хороша. Что он найдёт кого-то лучше. Красивее. Интереснее.

— А ещё? — спросила я.

Мира задумалась. Долго.

— Злость, — сказала она наконец. — Чувство, что он моя вещь. Что он не имеет права смотреть на других, улыбаться другим, смеяться с другими. Это ужасно звучит, правда? «Моя вещь».

— Это честно звучит, — сказала я. — Потому что ревность — это не только страх потери. Это ещё и чувство собственничества. Мы присваиваем себе другого человека. Начинаем думать, что он принадлежит нам — как сумочка или машина.

— Да, — Мира кивнула. — Именно. Когда он смеётся с кем-то, я злюсь не потому, что боюсь его потерять. А потому что он — моё. И не имеет права давать своё тепло другим.

— Но он не твоя вещь, — сказала я. — Он отдельный человек. Он дышит, смотрит, чувствует. Он может считать кого-то симпатичным. Он может скучать по бывшей. Он может мечтать о ком-то. Это не значит, что он тебя не любит. Это значит, что он живой.

— А я хочу, чтобы он жил только мной, — тихо сказала Мира. — Видишь, какая я.

— Не «какая я», — поправила я. — Какая твоя ревность. Ты не равна своей ревности. Ты больше.

— Иногда мне кажется, что нет, — сказала Мира. — Иногда мне кажется, что ревность — это и есть я. Что без неё я перестану волноваться, перестану замечать, перестану ценить.

— Это обман, — сказала я. — Ревность — это не страсть. Это не признак любви. Как раз наоборот.

— А что тогда?

— Ревность — это неуверенность. И собственничество. Желание владеть, а не быть рядом.

Мы помолчали. В этот момент к пруду вышли двое — парень и девушка. Они встали на мостик, облокотились на перила. Он что-то говорил, она смеялась, потом вдруг перестала смеяться, посмотрела на него и сказала что-то короткое. Он побледнел. Она развернулась и ушла быстрым шагом. Он остался стоять, глядя в воду.

— Смотри, — сказала Мира. — Ревность. Или обида. Или то и другое. За секунду сломала то, что строилось месяцами.

— Или сломала то, что уже трещало, — поправила я.

Мира кивнула.

— Знаешь, я читала, что ревность — это про детскую травму. Про то, что тебе не хватало внимания, и теперь ты требуешь, чтобы тебе давали его в полном объёме. И любой, кто отвлекает «твоего» человека, становится врагом.

— Да, — сказала я. — И чем больше ты требуешь, тем меньше тебе хотят давать. Потому что чувство долга убивает желание. Ты не хочешь обнимать человека, который требует: «Обними меня сейчас!»

— А хочешь обнимать того, кто просто рядом, — добавила Мира. — Кто не давит, не контролирует, не проверяет телефон.

— Ты проверяешь телефон? — спросила я.

Мира молчала долго. Потом кивнула.

— Бывает. Когда он в душе. Или спит. Я знаю, что это ужасно. Я знаю, что это разрушает доверие. Но я не могу остановиться. Внутри что-то щёлкает, и рука сама тянется.

— И что ты там находишь?

— Ничего, — сказала Мира. — И это самое странное. Я ничего не нахожу, но это не успокаивает. Мне кажется, он просто хорошо прячет.

— То есть ты ищешь доказательства своей фантазии? Даже если их нет, ты придумываешь, что они есть?

— Да. Как с Данилой. Тогда я придумала любовь. Теперь я придумываю измену.

— Тот же механизм, — сказала я. — Ты дорисовываешь реальность под свой страх.

— И как его сломать? — спросила Мира.

— Никак. — Я вздохнула. — Его нельзя сломать. С ним можно научиться жить. Как с хронической болезнью. Как с аллергией.

— И что, я всю жизнь буду сгорать от того, что он с кем-то улыбнулся? — голос Миры дрогнул.

— Нет, — сказала я. — Ты научишься отличать реальную угрозу от твоей фантазии. Ты научишься говорить ему: «Мне страшно, мне нужна твоя помощь». Вместо того чтобы проверять его телефон.

Мира замолчала. Парень на мостике всё ещё стоял, глядя в воду. Девушка не вернулась.

— А если он мне не поможет? — тихо спросила Мира. — Если я скажу «мне страшно», а он скажет «ты с ума сошла»?

— Тогда это не твой человек, — сказала я. — Потому что тот, кто любит, не будет смеяться над твоим страхом. Даже если ему кажется, что страх глупый. Он обнимет и скажет: «Я здесь. Я никуда не ухожу».

— А если он скажет: «Перестань меня проверять, я устал»?

— Это тоже честно. — Я вздохнула. — Ревность изматывает не только тебя. Она изматывает и того, кого ты ревнуешь. Постоянные проверки, подозрения, сцены — это убивает любовь медленно, но верно.

— Значит, я сама разрушаю то, что пытаюсь сохранить, — сказала Мира.

— Да. Как тот человек, который крепко сжимает птицу в руках. Сжимает, чтобы не улетела — а она задыхается.

— И когда он разжимает руки, птица падает мёртвой, — тихо сказала Мира. — Я не хочу, чтобы он падал.

— Тогда учись дышать, — сказала я. — Оставь ему пространство. Доверяй не потому, что он доказал. А потому что ты решила.

Мира долго смотрела на воду. Утки проснулись, поплыли к середине пруда.

— Я помню, — сказала она, — как моя бабушка ревновала дедушку. Он уходил в гараж — она сидела у окна. Он задерживался на работе — она не спала. Он разговаривал с соседкой — она молчала три дня. А потом он умер. И она осталась одна. С пустым окном и сожалением о годах, потраченных на страх и собственничество.

— Тяжёлое наследство, — сказала я.

— Очень. — Мира повернулась ко мне. — Я не хочу быть такой. Я не хочу сидеть у окна. Я хочу верить. По-настоящему. Не умом, а сердцем.

— Для этого нужно, чтобы сердце было целым, — сказала я. — А твоё — в шрамах.

— И что делать с шрамами?

— Принять их. — Я взяла её за руку. — Сказать себе: да, меня предавали. Да, мне было больно. Но этот человек — не они. Он не заслужил, чтобы я наказывала его за чужие грехи. И он не моя вещь. Он отдельный человек. И если я буду его душить — он задохнётся.

Мы сидели до темноты. Парень на мостике наконец ушёл. Утки уплыли. Включились фонари.

— Алиса, — сказала Мира на прощание, — я, наверное, ещё не раз вернусь к этому разговору. Ревность — она не уходит за один вечер.

— Я здесь, — сказала я.

— Знаю. Поэтому ты и нужна.

Она ушла — лёгкая, в своём лавандовом сарафане. Я смотрела ей вслед и думала: зелёный дракон ревности дремлет в каждом из нас. Кто-то научился с ним разговаривать. Кто-то кормит его до размеров монстра. Выбор за нами. И выбор этот — дышать или душить.