Даурия

III. Жизнь в Тобольске и Даурии
Тринадцать недель везли сосланного протопопа с семьей до Тобольска и немало нужды и лишений пришлось им вытерпеть на этом долгом пути. Между прочим, жена Аввакума в дороге родила ребенка и ее больную везли дальше в телеге. Но по прибытии на место судьба Аввакума изменилась к лучшему, благодаря сочувствию, встреченному им здесь со стороны епархиального начальства. Архиепископ тобольский Симеон, сам втайне сочувствовавший тому протесту против новшеств, одним из деятелей которого выступил и за который пострадал Аввакум, склонен был видеть в последнем не ссыльного, а неповинного страдальца, притом пользующегося всеми правами священнического сана, с него не сложенного. Это обстоятельство опять давало протопопу возможность свободной и беспрепятственной деятельности. Симеон дал ему церковь, и он вновь являлся перед обществом облеченный авторитетом своего сана, признанным церковной иерархией, выступал с ничем не стесняемой проповедью. Таким положением Аввакум как нельзя лучше и воспользовался для целей пропаганды своих идей, «браня от писания и укоряя ересь Никонову». В далекую Сибирь с ним впервые проникала весть о волнениях, происшедших в среде русской церкви, и в его устах она принимала конечно характер извещения и предупреждения о появившейся ереси, соединенного с резким ее обличением. Последнее и само по себе могло уже произвести свое действие на общество, строившее свое мировоззрение по преимуществу на религиозных началах, но это действие еще усиливалось, благодаря личности проповедника. Его несокрушимая стойкость духа, навлекшая на него ссылку и помогавшая ему выносить все страдания последней, и строго подвижническая жизнь приобретали для него славу человека высоко нравственного или, что считалось тем же самым, религиозного и такой ореол подвижничества, окружавший проповедника, в значительной мере переносился и на его учение. При таких условиях горячая проповедь Аввакума действительно многих привлекала к нему, вооружая их против деятельности патриарха Никона, как направляемой стремлением ввести новшества в русскую церковь и исказить чистоту ее правоверия.

Деятельность ссыльного протопопа в Тобольске не исчерпывалась, впрочем, одним протестом, против патриарших реформ в деле церковных обрядов, и сообразно этому происходила и не на одной почве убеждения и проповеди. Положение, занятое теперь Аввакумом, хотя бы и в силу только случайно сложившихся благоприятно для него обстоятельств давало ему во всяком случае в руки власть, позволявшую проводить в жизнь идеалы и положительного характера путем непосредственного воздействия на общество, и не такой человек был Аввакум, чтобы этой возможностью не воспользоваться. Смотря на себя, как на носителя идей, освященных всем авторитетом церкви и потому составляющих непреложные истины, и вместе, как на представителя духовной иерархии, обладающей широкой властью над обществом, он ставил известные требования к окружающим во имя своих нравственных идеалов, вооружаясь для их защиты как духовным своим авторитетом, так подчас и прямо материальной силой. Защищать же было что, так как на далекой Сибирской окраине еще гораздо более, чем в центральных областях, в значительной части общества преобладала сильная нравственная распущенность. Здесь, как и в других местах перед тем, Аввакум повел деятельную борьбу и факты этой борьбы, в которой он далеко не всегда оставался победителем, в ярком освещении выставляют нам личность протопопа.

Уехал как-то архиепископ в Москву, и в его отсутствие произошло столкновение между Аввакумом и архиепископским дьяком Иваном Струной. Последний за что-то придрался к дьячку аввакумовой церкви и «мучить напрасно похотел» его, но тот убежал и спасся в церковь. Струна, собрав людей, последовал за ним и туда и, ворвавшись в церковь во время вечерни, схватил стоявшего на клиросе, дьячка за бороду. Тогда Аввакум, прекратив службу, запер церковные двери, так что пришедшие со Струной люди не могли войти в храм и, принявшись за самого Струну вместе с дьячком, «посадил его среди церкви на полу и за церковный мятеж постегал его ремнем нарочито-таки» и уже после того, приняв от него покаяние, отпустил его домой. Но эта выходка не прошла даром не в меру рьяному протопопу: родственники Струны возмутили против него население города и в ту же ночь пытались вломиться во двор Аввакума, намереваясь схватить его и утопить. Только случай спас Аввакума, но и после того он целый месяц должен. был прятаться от своих раздраженных врагов и даже не ночевал дома из опасения нового нападения; «иное в церкви ночую, – рассказывает сам он об этом времени, – иное к воеводе уйду, а иное в тюрьму просился, – ино не пустят». Наконец, уже возвращение архиепископа избавило его от гнета постоянного страха. Симеон, найдя Аввакума, совершенно правым, за его дело и за другой еще проступок приказал посадить Струну на цепь. Дьяк, однако, ушел от этого наказания и явился к воеводам с доносом на Аввакума, сказав на него «слово и дело государево», а воеводы отдали Струну за пристава сыну боярскому, Петру Бекетову. Такое вмешательство светской власти изменило положение дела, и тогда архиепископ, подумав с Аввакумом, избрал иной путь для наказания непокорного дьяка и на неделе православия предал его проклятию в церкви. Прослышав об этом, Бекетов пришел в церковь и стал бранить и Симеона, и Аввакума, но, возвращаясь из церкви, он скоропостижно умер. Тогда архиепископ, все по совету Аввакума, приказал оставить его труп на улице на жертву собакам в течение трех дней, «даже граждане оплачут согрешение его». Лишь по истечении этого срока архиепископ с протопопом, все это время молившиеся об отпущении Бекетову греха его, сами «честно погребли» его тело.

Такой непреклонный ригоризм, не останавливавшийся ни перед какими средствами, равно готовый действовать духовным и материальным оружием, но неспособный на уступки и подчинение, мог вызывать недовольство, резкий протест и даже насмешки со стороны окружающих, но мог и подчинить их своему влиянию. Даже наиболее грубые средства, пускавшиеся в ход Аввакумом, иногда производили действие среди некультурной обстановки. Пришел к нему однажды пьяный монах, известный всему городу своим буйством, так что никто с ним и говорить не смел, и стал кричать под окном: «Учитель! дай мне скоро царствие небесное», Аввакум сперва терпел насмешку, но, видя, что «искуситель» неотступен, позвал его в избу и спросил: «Можешь ли пить чашу, которую я тебе поднесу?» Получив утвердительный ответ, он приказал поставить посреди избы стол, принести топор и сделать толстый канатный шелеп, а сам, взяв книгу в руки, стал читать чернецу отходную. Задумался монах, увидав такие приготовления, но все же по приказу протопопа положил голову на стол и тотчас же пономарь нанес ему удар шелепом по шее. Закричал монах от боли, хмель с него соскочил, а бежать от суровой расправы некуда, и стал он просить пощады у протопопа, пав перед ним на колени. Аввакум назначил ему епитимью, велел положить полтораста поклонов перед образом, и в то время, как монах отвешивал поклоны, пономарь сзади угощал его шелепом. «Да уже насилу дышать стал, – рассказывает протопоп, – так его употчивал пономарь. Вижу я, яко довлеет благодати Господни: в сени его пустили отдохнуть и дверь не затворили. Бросился он из сеней, да и чрез забор, да и бегом. Пономарь кричит во след: отче, отче! манатью и клобук возьми! Он же отвеща: горите вы и со всем». Оригинальное средство доставления царствия небесного не осталось, однако, без результата: через месяц монах явился к Аввакуму уже трезвый просить прощения, получил его и с тех пор всегда, встречаясь с протопопом, кланялся ему издали в землю, да и своего архимандрита и братию стал почитать, так что даже сами воеводы Тобольска были благодарны Аввакуму за усмирение никому до тех пор не покорявшегося инока.

Суровый протопоп не только в прямой борьбе употреблял, однако, такие средства, не только на непосредственный протест в виде насилия или вызывающей насмешки отвечал силой, но и практиковал последнюю, как средство проповеднической и учительской деятельности, как наказание за проступки, совершенные против правил церкви. Случилось ему раз застать на грех мужчину с женщиной и, не добившись покаяния, он свел их в Приказ к воеводам. «Те к тому делу милостивы, – с негодованием замечает Аввакум, – смехом делают: мужика, постегав маленько, и отпустил, а ее мне же под начал и отдал, смеючись». Не так милостив оказался сам протопоп: он посадил присланную к нему женщину в холодное подполье и три дня держал ее там в темноте и на морозе, не давая пищи, пока, наконец, грешница с криком стала каяться и просить помилования, так что ее вопли мешали протопопу совершать обычное ночное правило. Тогда, наконец, он велел вывести ее и спросил: «хочешь ли вина и пива?» «Нет, государь, – дрожа, отвечала женщина, – не до вина стало! Дай, пожалуйста, кусочек хлебца». Услыхав такой ответ, Аввакум обратился к ней с увещанием: «Разумей, чадо, похотение то блудное пища и питие рождает в человеке, и ума недостаток, и к Богу презорство и бесстрашие», а затем дал ей четки и приказал класть поклоны. Истомленная трехдневным постом женщина упала среди этих поклонов, и тогда кум велел пономарю бить ее все тем же пресловутым шелепом. «И плачу перед Богом, а мучу», – прибавляет и так заканчивает свое повествование об этом случае: «Начала иного дал, да и отпустил. Она и паки за тот промысл, сосуд сатанин». Этот неожиданный для протопопа конец нимало не поколебал, однако, его веры в спасительность «начала», производимого при помощи шелепа.

Полтора года провел таким образом Аввакум в Тобольске, ревностно исполняя то, что считал своим призванием и долгом, строго наблюдая за нравственностью и правоверием своих прихожан, наставляя одних, обличая других, наказывая третьих, словом и делом осуществляя свой идеал подвижнической жизни. Деятельность эта принесла свои плоды: не только в самом Тобольске, но и за пределами его, в окрестных деревнях носилась молва о благочестивом протопопе. К нему шли люди за поучением и советом в вопросах веры, к нему вели на исцеление бесноватых, и в доме протопопа теперь, как некогда еще в Лопатицах и потом в Москве, постоянно было несколько больных такого рода, которых он старался лечить молитвой и постом. Вокруг самого Аввакума собрался кружок людей, привлеченных его поучениями к строгой аскетической жизни, решившихся отказаться от мира и посвятить себя Богу. Дом протопопа с постоянно совершавшимися в нем молениями, правилами, всенощными бдениями и т. п. представлял из себя образец обрядового благочестия и привлекал всех любителей и ревностных поклонников обрядности, формировавшихся здесь окончательно в фанатиков ее под влиянием примера и проповеди хозяина. Влияние это заходило очень далеко, так что в этом кружке на Аввакума смотрели, как на великого страдальца и непогрешимого учителя, старались беспрекословно исполнять все его веления, видя в нем прямого руководителя ко спасению, одного из немногих людей, могущих охранить грешное человечество от бесовских искушений, и трепеща перед его осуждением. Как силен был такой страх учеников перед ним, может показать следующий пример. Была в числе домочадцев протопопа одна девушка Анна, прежде служившая у одного из тобольских жителей, но затем отпущенная хозяином к Аввакуму, когда поучения последнего пробудили в ней желание остаться девушкой и посвятить себя Богу. Несколько времени прожила она в аввакумовом доме, но затем беспрестанная молитва утомила ее, не давая полного душевого удовлетворения, а между тем еще раньше она любила своего хозяина, и теперь заглушенная было любовь вспыхнула с новой силой. Аввакум сумел подавить этот порыв и удержать девушку, но, когда он уехал из Тобольска, Анна таки не вынесла аскетического подвига и вышла замуж за бывшего хозяина своего. Восемь лет прожила она с мужем, двух детей уже имела, как пронеслась весть, что Аввакум опять будет проезжать через Тобольск: Анна отпросилась у мужа, за месяц до приезда Аввакума постриглась в монахини и, явившись к протопопу уже черницей, вымолила у него прощение и вновь вступила в число его домочадцев.

Но та же самая деятельность, которая так привязывала к Аввакуму одних, обращая их в покорных учеников протопопа, восстановляла против него других. Его резкие проповеди и обличения задавали чересчур много интересов и по тому самому не могли не вызывать сильного отпора, постоянные же столкновения с окружающими создавали вокруг него массу врагов. На протопопа пошли жалобы, за полтора года «пять слов государевых сказывали» на него, и наконец слухи о его энергичной пропаганде против новшеств патриарха дошли до Москвы. Оттуда прислан был указ – ехать Аввакуму дальше в ссылку на Лену. Одновременно с этим получил он из столицы известие, что два его брата, жившие на Верху у царицы, равно как их жены и дети, умерли во время мора, бывшего перед тем в России. Со стесненным сердцем поехал протопоп в назначенную ссылку, а уже в Енисейске застал его новый указ, повелевавший ему ехать в Даурию с отправлявшимся туда под начальством воеводы Афанасия Пашкова военным отрядом. Пашков получил поручение искать в Даурской земле пашенных мест со всякими угодьями и на таких местах для укрепления русского владычества ставить остроги; к этой-то экспедиции был прикомандирован и Аввакум в качестве священника и в этом новом своем положении он очутился в непосредственной зависимости от начальника отряда, Пашкова. При широкой власти, какой пользовались тогда отдельные воеводы, очень мало подвергавшиеся контролю со стороны центрального управления, они являлись по большей части вполне самовластными правителями, а царившая грубость нравов часто накладывала на их самоуправные действия еще и отпечаток крайней жестокости. В Сибири, откуда жалобы населения и служилых людей не скоро могли дойти до Москвы, такой порядок давал себя чувствовать сильнее, чем где-бы то ни было; здесь произвол воевод часто принимал такие грубые формы, какие все-таки невозможны были в областях Европейской России. Пашков, в отряд которого попал Аввакум, был именно типичным образцом такого администратора: глубоко невежественный, грубый, жестокий, одаренный в большой мере суеверием и в очень малой какими-либо религиозными понятиями, он представлял из себя как бы образчик беспощадной материальной силы: «Суров человек, – говорит о нем Аввакум, – беспрестанно людей жжет, и мучит, и бьет». Казни, плети и кнуты, пытки, в большинстве случаев кончавшаяся также смертью подвергшихся им лиц, служили у него обыкновенными средствами поддержания дисциплины среди подчиненных. И этому-то человеку дано было из Москвы еще специальное приказание строго наблюдать за Аввакумом и «мучить» его. При наличности таких условий непривлекательная будущность открывалась теперь перед ссыльным протопопом, особенно если принять во внимание и все трудности и опасности далекого пути. Сравнительно с нею и жизнь в Тобольске со всеми ее невзгодами можно было счесть привольной.

Казалось, только полная и безусловная покорность могла бы при таких условиях сколько-нибудь обезопасить Аввакума от проявлений грубого насилия со стороны воеводы. Но Аввакум неспособен был к такой покорности и не искал спокойствия и мира. Физической силе, над ним тяготевшей, он смело противопоставил духовный авторитет, произволу – нравственные законы и религиозные заповеди, жестокости – отважное свободное слово проповедника и гордое смирение мученика. Столкновение между этими двумя столь противоположными людьми было неизбежно, и Аввакум не только не уклонялся от него, но еще, вмешавшись в распоряжения Пашкова, первый вызвал борьбу, которая затем продолжалась уже все время их совместной жизни и о которой сам он впоследствии выражался таким образом: «Он меня мучил или я его, не знаю: Бог разберет в день века».

По дороге, на р. Тунгуске отряд Пашкова встретил караван, в котором, между прочим, плыли две вдовы, уже старухи, лет за шестьдесят, думавшие вступить в монастырь. Пашков стал принуждать их возвратиться и выйти замуж; не вытерпел этого Аввакум и начал увещевать воеводу не нарушать апостольских правил. Крутой воевода не потерпел в свою очередь такого вмешательства и в виде наказания стал гнать проповедника с дощаника, уверяя, что из-за его еретичества суда плохо идут по реке, и требуя, чтобы он совершал путешествие по берегу, по горам. «О горе стало! – рассказывает протопоп, – Горы высоки, дебри непроходимые; утес каменный, яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову». Аввакум опять прибег к увещанию, что в его устах было почти равносильно с обличением, и отправил к Пашкову «малое писанейце». «Человече, – писал он здесь, – убойся Бога, седящаго на херувимех и призирающа в бездны, Его же трепещут небесныя силы и вся тварь со человеки, един ты презираешь и неудобства показуешь...» Такое послание окончательно вывело Пашкова из себя, и он решил усмирить дерзкого ослушника своей воли. Последовавшая затем сцена так характерна для обоих противников и вместе так живо передана Аввакумом в его автобиографии, что мы решаемся привести ее из этого источника целиком.

«А се бегут человек с пятьдесят: взяли мой дощаник и помчали к нему, версты три от него стоял. Я казакам каши наварил, да кормлю их: и они, бедные, и едят, и дрожат, а иные плачут, глядя на меня, жалеют по мне. Привели дощаник; взяли меня палачи, привели пред него: он со шпагой стоит и дрожит. Начал мне говорить: поп ли ты или распоп? И я отвечал: я Аввакум протопоп; говори, что тебе дело до меня? Он же рыкнул, как дикий зверь, и ударил меня по щеке, так же по другой, и еще в голову, и сбил меня с ног, и, чекан ухватя, лежачего по спине ударил трижды и нанес по той же спине семьдесят два удара кнутом. А я говорю: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помогай мне! Да то же, да то же беспрестанно говорю: пощади! Ко всякому удару молитву говорил. Да посреди побоя вскричал я к нему: полно бить-то! Так он велел перестать. И я промолвил ему: за что ты меня бьешь? Ведаешь ли? И он велел еще бить по бокам, и отпустили. Я задрожал, да и упал. И он велел меня в казенный дощаник оттащить: сковали руки и ноги, и на беть (поперечную скрепу в барке) кинули. Осень была: дождь на меня шел, всю ночь под капелью лежал».

Этим не кончилось еще, однако наказание, наложенное Пашковым на непокорного протопопа; всю остальную дорогу Аввакума везли скованными, пока наконец отряд добрался до Братского острога, где и остановился на зимовку. Здесь Аввакума сперва посадили в холодную тюрьму и только в половине ноября воевода перевел его в теплую избу, но здесь держал, как преступника, в оковах, «с аманатами и с собаками», тогда как семья его была сослана в другое место, верст за двадцать. Когда же раз один из сыновей протопопа, еще мальчик, вздумал навестить отца, Пашков приказал на ночь бросить его в ту студеную тюрьму, в которой прежде сидел сам Аввакум, а утром прогнал обратно, не допустив и повидаться с отцом. Так в заключении и одиночестве и закончился для Аввакума первый год его пребывания в отряде Пашкова.

С началом весны открылся и дальнейший поход: переплыв озеро Байкал, прибыл отряд на р. Хилку и целое лето тянулся вверх по ней; дальше путешествие продолжалось уже и летом, и зимой; летом плыли по рекам, зимой на лошадях и пешком совершали переходы по суше, тащились волоком. Теперь с Аввакума сняты были оковы, и он снова соединился со своей семьей, но за то Пашков заставил его работать наравне с казаками; вместе с другими должен был он тянуть лямкой суда и исполнять всякие другие работы, а сверх того ему еще приходилось заботиться о детях и жене. Тем тяжелее было ему, что у него, при большой семье, совсем не было помощников; дети были еще малы, а работников, какие были у него, Пашков отнял и другим наниматься к нему запретил, да и нанимать Аввакуму было уже почти не на что: имущество, вывезенное из Москвы и сохраненное в Тобольске, по преимуществу состоявшее из одежды и книг, частью погибло во время разных дорожных невзгод (три раза тонул Аввакум на пути), частью же было разграблено казаками или отнято самим Пашковым, так что у него остались уже лишь немногие вещи. А тем временем ко всем бедам прибавилась еще новая: в отряде не хватило хлеба и началась жестокая нужда, не коснувшаяся только одного воеводы, у которого «казачьими трудами» всего было запасено достаточно. Благодаря этой нужде, окружавшая протопопа обстановка, и без того уже мрачная, сделалась еще мрачнее, еще непригляднее. «Стало нечего есть, – так описывает сам он это время своим образным языком, – люди учали с голоду мереть и от работныя водяныя бродни. Река мелкая, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, пытки жестокие – огонь да встряска, люди голодные: лишо стянут мучить, ано и умрет! Ох времени тому!» Сперва еще сам Аввакум кое-как пробивался с семьей; хлеб, какой он вывез с собой из Енисейска, Пашков у него отнял, правда, но на остававшиеся еще у него вещи он выменивал у воеводы хлеб и питался вареной немолотой рожью. Затем, однако и этот источник иссяк, и протопопу с женой и детьми пришлось испытывать на себе весь ужас голода, пришлось питаться травами и сосновой корой вместо хлеба, есть павших лошадей и найденные по дороге трупы животных, зарезанных волками: «Что волк не доест, то мы доедим». И долго спустя уже протопоп с сокрушением сердечным вспоминал, что и он «волей и неволей причастен кобыльим и мертвечьим звериным и птичьим мясам». Его железное здоровье выдержало все эти испытания, но из детей его два маленьких сына умерли в эту тяжелую пору.

Между тем, терпя голод и лишения, вынося жестокие истязания воеводы и теряя людей по дороге, отряд все подвигался вперед, и самая эта дорога способна была уже навести ужас. Летом было еще легче, но зимой, когда суровые морозы сковывали руки и землю ледяным покровом, жутко было в дикой и пустынной стране немногочисленным пришельцам среди редкого, но враждебного населения, которое они еще только собирались подчинить своей власти. Тяжесть пути особенно давала себя знать Аввакуму: для детей и кое-какого остававшегося у него имущества, «рухляди», воевода дал ему двух лошадей, но сам он с женой должен был идти пешком и не раз, должно быть, на этой долгой дороге, продолжавшейся около двух лет, разыгрывались сцены, подобные той, описание которой мы находим в «Житии» Аввакума.

«Страна варварская; иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет, бредет, да и повалится – скользко гораздо! В иную пору, бредучи, повалилась, а иной, томный же человек, на нее набрел, тут же и повалился: оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: матушка–государыня, прости! А протопопица кричит: что ты, батько, меня задавил! Я пришел, на меня бедная пеняет, говоря: долго ли муки сея, протопоп, будет? И я говорю: Марковна, до самыя смерти. Она же, вздыхая, отвечала: добро, Петрович, ино еще побредем».

Немногим легче стало протопопу и с момента прибытия на место. Голод почти не прекращался, так как урожаи были плохи: по большей части дожди уничтожали посевы, нужда царила жестокая, а Аввакуму приходилось среди этой нужды пропитать многочисленную семью и нужно было без устали работать, подвергаясь притом постоянному гонению со стороны воеводы. При такой жизни не на одну только мужественную протопопицу, обыкновенно так твердо верившую в своего мужа и так охотно делившую с ним все лишения, находило временами уныние. Под тяжким гнетом этих лишений подавалась иногда и железная твердость самого Аввакума; бывали минуты, когда он, истомленный мучениями Пашкова, собирался уже просить у него пощады; бывало, что под непосильным бременем житейских забот он «изнемогал в правиле», но эти моменты слабости продолжались у него лишь короткое время. Проникавшая все существо его глубокая уверенность в правоте своего подвига помогала ему оправиться от уныния; воображение, вечно работавшее в одном направлении, вызывало перед ним чудесные видения, в которых деятельную роль играли небесные и адские силы, и угасшая было бодрость духа снова в нем воскресала. Ангелы являлись протопопу и возбуждали в нем мужество, предупреждая о возможности полной гибели, «сила Божия возбраняла» ему смиряться перед воеводой, и Аввакум, находя в себе под впечатлением этих видений новую мощь, налагал на себя еще большее бремя молитвенного подвига, еще с большим рвением обличал Пашкова, терпеливо вынося все его истязания. В эти моменты духовного экстаза самые обыденные явления жизни принимали в его глазах чудесные очертания, и он всюду сознавал присутствие невидимой силы, его охраняющей. Находил ли он прорубь во льду озера, когда ему хотелось пить во время путешествия, осекалось ли ружье, направленное Пашковым на своего сына, вздумавшего заступиться за протопопа, во всем этом Аввакум видел проявление божественной силы, стерегущей своего служителя.

Это живое сознание своей правоты и вытекающая отсюда уверенность в близости небесной поддержки давали ему силу переносить всю тяжелую обстановку жизни, какую ему приходилось теперь вести, и терпеть все издевательства и истязания со стороны воеводы. По отношению к этому последнему Аввакум не ограничивался даже пассивной ролью мученика, постоянно переходил в роль обличителя и проповедника. Неумолчно обличал и осуждал он Пашкова всякий раз, как видел в его действиях отступление от правого пути, постоянно убеждал его исполнять религиозные предписания и церковные обряды и с непоколебимою стойкостью выносил все мучения, которыми щедро осыпал его взбешенный воевода, не отступая даже перед страхом смерти. Занятое им таким образом положение не входило в рамки обычных отношений ссыльного и его начальника и придавало скорее этим отношениям характер борьбы двух противников, вооруженных различным оружием и воплощающих в себе противоположные начала. Это была как бы борьба грубой силы и убеждения, борьба, в которой первая не только не одерживала к тому же полной победы, а напротив еще, терпела порой поражения.

Действительно, строгая подвижническая жизнь протопопа и то непоколебимое мужество, с каким он отстаивал свои взгляды, даже в суровом воеводе пробуждали сознание в существовании чего-то высшего, чем простая сила, невольно импонировали ему до такой степени, что он временами как бы подчинялся протопопу и признавал его авторитет; так, он, по совету Аввакума стал было служить вечерни и заутрени, надеясь на то, что это соблюдение обряда доставит хороший урожай; так, он поверил в чудесное исцеление своего внука протопопом и смиренно благодарил последнего. Правда, перевес, приобретавшийся таким образом Аввакумом над Пашковым, держался лишь очень короткое время: такие приливы набожности и сравнительного смирения у воеводы продолжались весьма недолго и быстро сменялись по какому-нибудь поводу новой, часто еще более жестокой вспышкой, в которой вполне давала себя знать его необузданная, непривычная к какой бы то ни было нравственной сдержке натура.

Но страдая от жестокости воеводы сам, видя страдания других и осуждая эту жестокость, Аввакум в свою очередь не довольствовался одной защитой своих взглядов, мученичеством за них и распространением их посредством убеждения. Резкий фанатизм увлекал его далеко за эти границы и, отстаивая свои верования, согласно общему своему мировоззрению, не на почве свободы убеждений, а путем доказательства исключительного превосходства лично ему принадлежащих взглядов он способен был в этих доказательствах явиться насильником, мало чем уступавшим в этом отношении мучившему его воеводе. Случилось раз так, что Пашков отправлял своего сына Еремея с небольшим отрядом казаков в поход на один из соседних народцев и призвал шамана погадать, удастся ли это предприятие. Шаман предсказал полный успех похода, обещал богатую добычу и благополучное возвращение, и ратные люди обрадовались. Но глубоко опечалился протопоп, видя, что христиане слушают «бесов» и верят им. Возгорелся он благочестивой ревностью и решил посрамить бесовские козни и наказать людей, осмелившихся искать предсказаний и советов у дьявольского служителя вместо того, чтобы обратиться к христианскому священнику. С этой целью он «во хлевине своей кричал с воплем ко Господу: послушай мене, Боже послушай мене, Царю небесный, свет, послушай мене да не возвратится вспять ни един от них и гроб им там устроиши всем! Приложи им зла. Господи, приложи, и погибель им наведи, да не сбудется пророчество дьявольское!»

В своем фанатическом рвении протопоп доходил, стало быть, до сознательного изуверства, так же готов был жертвовать жизнью неповинных людей ради торжества своих взглядов, как жертвовал ею Пашков ради удовлетворения своего произвола и корыстолюбия, употребляя для этого такое средство, которое в его представлении должно было быть вполне, действительным. Противники таким образом сталкивались на одной и той же почве, боролись почти одинаковым оружием. Пашкову донесли о такой молитве Аввакума, но он сперва не обратил на это внимания и вспомнил о ней лишь тогда, когда отправленный в поход отряд не возвратился к сроку. Тогда он решил, что это результат заклятий протопопа, и собрался было пытать его; Аввакум, видя беду, приготовился уже к смерти, но от последней его избавило случайное возвращение сына Пашкова, который один только и спасся из всего отряда, истребленного инородцами. Еремей своим заступничеством перед отцом за Аввакума и на этот раз успел отклонить беду от его головы и спасти его от угрожавшей ему пытки.

В своих постоянных столкновениях с воеводою, в тяжелой жизни своей, полной нужды и лишений, бывший юрьевецкий протопоп не оставался действительно совершенно одиноким: у него были заступники и помощники, часто спасавшие его и от последствий воеводского гнева, и от тяжелых, подчас совершенно невыносимых тисков нужды. Если уже на самого воеводу нравственная личность Аввакума оказывала сильное влияние, так что по временам он склонялся перед нею, то еще более глубокое впечатление производила она на многих других из окружавших его людей и прежде всего на семью воеводы, состоявшую, кроме самого Пашкова, из его жены, сына, уже упомянутого выше, и снохи. Для этих людей, мало сведущих в вопросах религии, настолько невежественных и суеверных, что они могли обращаться за предсказанием к шаману и за лечением к «мужику шептуну», одно было ясно в протопопе – что это человек, чтущий веру и благочестие выше всего, страдающий за свои религиозные убеждения и готовый умереть за них. Какого рода были эти убеждения, насколько они были истинны и насколько заключали в себе заблуждения, такие вопросы были бы не под силу этим людям, но они видели, как ревностно соблюдает Аввакум все подробности религиозной обрядности, наиболее доступной их пониманию, и это в связи с его мученическою жизнью порождало в их умах представление о нем, как о великом подвижнике благочестия, поборнике истины. В дальнейшем это представление находило себе еще новое обоснование в проповеди самого Аввакума, в его горячем осуждении новшеств, занесенных в русскую церковь патриархом, и защите старины: понятие о ереси, в которой его обвиняли, плохо вязалось с отстаиванием русской церковной старины в умах людей, привыкших эту последнюю считать единственно правой врой. Так среди семейных воеводы и установился взгляд на Аввакума, как на невинного страдальца и учителя, даже как на чудотворца. К нему и здесь присылали для лечения бесноватых; сноха Пашкова приглашала его лечить ее сына, а раз протопоп совершил для нее чудо уже не над людьми, а над курами.

«У боярыни куры все переслепли и мереть стали, – рассказывает он об этом со своей неподражаемой, эпической наивностью, – так она, собравши в короб, ко мне их прислала, чтобы-де батко пожаловал, помолил о курах. И я су подумал: кормилица то есть наша, детки у ней, надобно ей курки! Молебен пел, воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чего есть, и водою покропил, да к ней все и отослал. Куры, Божиим мановением, исцелели и исправились по вере ее».

Совершая такие чудеса для веровавших в него людей, Аввакум вместе с тем удовлетворял и их духовные нужды своими поучениями. В свою очередь они, чем могли, облегчали его тяжелую долю: сын Пашкова несколько раз заступался за него перед отцом, рискуя при этом даже собственной жизнью, так как воевода в гневе не щадил никого; жена и сноха воеводы иначе помогали Аввакуму, снабжая его и семью его припасами во время самой жестокой нужды, пристигшей было протопопа в Даурии. Припасы приходилось пересылать Аввакуму втайне от Пашкова, много поэтому не мог получать протопоп от своих поклонниц и учениц; ему доставляли то хлеб, то кусок мяса, то немного муки, бывало, что присылали и корму, взятого из куриного корыта, но все же эти скудные даяния помогли ему перебиться кое как в течение голодного времени, которое трудно иначе было бы пережить ему с семьей.

И не в одной воеводской семье находил для себя ссыльный протопоп приверженцев и последователей. Не мало их нашлось с течением времени и среди казаков, составлявших отряд Пашкова. Видя равным образом в Аввакуме высокого подвижника и борца за веру, склоняясь перед его нравственной мощью, они вместе с тем сближались с ним, благодаря тому обстоятельству, что испытывали общее притеснение от одного человека. Это обусловливало их теплое чувство в отношениях к Аввакуму, и если последний в числе их, самих беспомощных перед воеводской властью и терпевших всегдашнюю нужду, не мог найти ни заступников, ни помощников, если все их услуги по отношению к нему могли исчерпываться разве предупреждением об опасности, грозившей со стороны Пашкова, за то многие из них явились ревностными учениками его, равно готовыми пострадать за то, что он считал истинным древним благочестием, и почти все относились к нему в высшей степени сердечно, как к невинному страдальцу. Лишь немногие из непосредственных сотрудников Пашкова составляли исключение в этом случае и вместе с воеводой старались всячески преследовать Аввакума; но это были уже наиболее отчаянные люди из всего отряда, прислужники воеводы, всеми ненавидимые.

Так и в далекой ссылке, пребывая под властью грозного мучителя-воеводы, Аввакум не только не отступился от своих убеждений и проповеди, но еще успел приобрести себе друзей и сторонников, сумел, благодаря непреклонной своей энергии, развить пропаганду своих идей. Ни суровый климат, ни голод, ни пытки и мучения воеводы не сломили его духа, и он не только победоносно выдерживал эту борьбу, но даже своим мужеством и стойкостью поколебал самого Пашкова, своего сурового палача, успевая иногда, хотя на время, подчинять его своему нравственному влиянию. Чем могла бы кончиться такая борьба между протопопом и воеводой, сказать трудно, но она была прекращена со стороны. Шесть лет провел Аввакум в отряде Пашкова, как пришли из Москвы, в начале 1661 года, указы: один, сменявший Пашкова с воеводства, другой, приглашавший протопопа вернуться в столицу. Пашков поехал вперед с ратными людьми, а Аввакума оставил с одними почти больными и стариками, надеясь, быть может, что с таким конвоем протопоп погибнет на пути от иноземцев. Но Аввакум мало и внимания обратил на это: долголетняя ссылка наконец прекратилась, его призвали в Москву, и конечно, призвали потому, что убедились в истине защищаемых им мнений. Пророческие видения сбывались наяву, и мог ли он, взысканный ими, сомневаться в том, что та же божественная сила, которая выводила его теперь из тяжкого плена, охранит его на пути и не даст погибнуть, не совершив своего призвания? С глубоким умилением, полный энтузиазма и веры, стал собираться он в дорогу и, окончив через месяц сборы, отправился, везя с собою 17 человек. Не будучи по природе человеком злопамятным на личные обиды, он менее всего мог помнить их теперь, когда перед ним открывалось искупление всего прошлого, всех вынесенных мук и страданий, и, уезжая, он выкупил у казаков и увез с собой одного из бывших приспешников Пашкова. При последнем этот человек преследовал протопопа и искал его смерти; теперь Аввакум великодушно отплатил ему спасением от смерти, так как казаки, избавившись, наконец, от гнета воеводы, собирались своим судом расправиться с его наиболее ревностными слугами. Другого подобного прислужника бывшего воеводы казаки не хотели отдать Аввакуму, и уже на пути он перенял протопопа, моля спасти его от погони и лютой смерти. Ради спасения человеческой жизни всегда правдивый протопоп решился на тяжелый для его совести грех лжи: он спрятал беглеца под постелью, на которую положил свею жену с дочерью, а догнавшим его казакам сказал, будто нет у него того, кого они ищут. Всю лодку обыскали казаки, а постели протопопицы не тронули. «Опочивайте, матушка и так ты, государыня, горя натерпелась», – говорили они мужественной женщине, долгие годы безропотно страдавшей на их глазах и вместе с ними. Погоня уехала ни с чем. С таким-то экипажем, вооружив лодку крестом, вместо всякого оружия, двинулся протопоп в далекий и опасный путь, в конце которого лучезарной звездой горела для него надежда полного примирения, полной победы.