Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 12

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 4. Дружба

---

Беседа 12. О женской дружбе — ночной телефонный ангел

«Подруга моя, подруга! Ночной телефонный ангел».
Песня Ирины Грибулиной

---

Мы встретились в маленькой кофейне на Арбате — не в той, где туристы, а в той, куда заходят свои. Здесь пахнет корицей и старыми книгами, на стенах висят чёрно-белые фотографии Москвы семидесятых, и всегда тихо, даже в час пик. Я люблю это место за то, что оно не меняется.

Сегодня Мира  пришла первой — это случается редко, обычно я жду её до  пятнадцати минут. Она сидит за нашим обычным столиком у окна, держит в руках телефон и смотрит на улицу. На ней тёмно-зелёный свитер, волосы распущены, никакого макияжа — лицо почти детское, беззащитное. Я подхожу, сажусь напротив. Она вздрагивает, возвращаясь из своих мыслей.

— Привет, — говорю я. — Ты рано.

— Ну, так вышло...— отвечает Мира. — Сегодня все наперекосяк. Начнем с того, что я не выспалась. И ещё ночью я думала. О дружбе.

— Это хорошая тема для бессонницы, — улыбаюсь я.

Официантка приносит нам заказ — ей двойной эспрессо, мне травяной  чай, чисто ромашкового тут нет в ассортименте. Мира берёт свою чашку, греет ладони, но не пьёт.

— Алиса, — говорит она, — ты знаешь, когда мне было восемнадцать, лучшая подруга украла у меня парня.

Я поднимаю бровь.

— Не буквально, конечно. — Она усмехается. — Просто однажды утром я застала их за кофе в нашей забегаловке. Он аккуратно снимал пенку с её капучино. При том что всегда смеялся над моей любовью к «этой сладкой бурде».

— Больно, — говорю я.

— Было. А потом я поняла две вещи. Во-первых, женская дружба действительно существует — иначе мне было бы плевать. А во-вторых, она куда сложнее, чем кажется.

Мира отпивает эспрессо, морщится — горько.

— Есть такая писательница, Дороти Паркер. Она сказала: «Женская дружба — это когда вы вместе красите губы, а потом целуете одних и тех же мужчин… но в разное время». Я тогда подумала: а вдруг она права?

— А ты как думаешь сейчас? — спрашиваю я.

— Сейчас я думаю, что права, но не полностью. — Мира ставит чашку. — Потому что та подруга, которая «украла» моего парня... через год она примчалась ко мне в три ночи, как раз тогда, когда у меня случилась паническая атака перед экзаменами. Привезла торт. Включила «Короля и Шута» — хотя до этого вроде ненавидела их. И сказала: «Ладно, признаю — он был говном».

Я смеюсь.

— И что ты сделала?

— Простила. Не сразу, но простила. И знаешь, что самое смешное? Она сейчас крестная моей дочери. А тот парень по-прежнему продаёт страховки. — Мира разводит руками. — По-моему, это идеальный хэппи-энд.

— Идеальный, — соглашаюсь я.

Мы пьём молча. За окном темнеет, зажигаются фонари. Кофейня постепенно наполняется людьми — кто-то приходит после работы, кто-то с ноутбуком, кто-то просто сидит и смотрит в стену.

— Алиса, почему женская дружба такая... сложная? — спрашивает Мира. — Почему мы можем одновременно держать подругу за руку и тайно сравнивать отражения? Почему мы склонны конкурировать, даже если отрицаем это?

— Потому что нас так научили, — отвечаю я. — Тысячи лет назад нужно было выжить в племени, привлечь лучшего самца. Конкуренция была вопросом выживания. Теперь вместо шкур — лайки в соцсетях, вместо копья — статус. Но механизм тот же.

— То есть это не мы такие плохие, это эволюция?

— И эволюция, и воспитание, и культура. — Я отпиваю чай. — Нас с детства учат, что мы должны быть лучшими, но при этом милыми. Должны поддерживать, но при этом не слишком высовываться. Должны дружить, но при этом помнить, что «женской дружбы не бывает». Сплошные противоречия.

Мира кивает.

— Помню песню Лолиты и Апиной: «Пусть говорят, что женской дружбы не бывает». И там такие слова: «Мы с тобою не делили женихов». Ложь во спасение, да?

— Абсолютная, — улыбаюсь я. — Все делили. Просто молча, как партизаны.

— И ещё: «Сердечной дружбы нам подаренной судьбой». Это код, да? «Ты моя психотерапевтка, и я твоя».

— Точно.

Мира отодвигает чашку, садится удобнее.

— Психологи говорят, что мужская дружба строится на совместном действии — рыбалка, футбол, поход в гараж. А женская — на совместном переживании. То есть «Он действительно сказал, что у тебя новый лак похож на плесень?!» — Мира изображает неподдельный ужас, и мы обе смеёмся.

— Именно, — говорю я.

— Бабушка моя говорила, — вспоминает Мира, — «мужчины дерутся кулаками, женщины  орудуют ножницами». Мы редко бьём в лоб. Мы отрезаем по кусочкам — молчанием, намёком, внезапной занятостью в тот самый день, когда подруге нужна помощь.

— Но именно поэтому, — добавляю я, — женская дружба, если выживает, становится прочнее стали. Потому что ты знаешь: эта женщина видела тебя в самом чёрном свете — и всё равно осталась.

Мира смотрит в окно. За стеклом проходят люди — кто-то с цветами, кто-то с собакой, кто-то просто идёт, опустив голову.

— Знаешь, Алиса, — говорит она, — та ночь, когда она примчалась с тортом и «Королём и Шутом»... Я тогда поняла: она не враг. Она просто другая версия меня. Такая же напуганная. Такая же ищущая.

— И это и есть женская дружба, — говорю я. — Не «подружки-припевочки» из ромкомов. А сложный, живой организм. То тёплый, то колючий. Как ёжик в одеяле.

Мира улыбается.

— Я вспомнила свои студенческие годы. У нас на курсе была «королева» — девушка, которая умела говорить так, что профессора забывали ставить ей дедлайны. Мы её ненавидели. Всех бесило, как легко ей всё даётся. А потом нашли её в туалете, рыдающую над тестом на беременность. Сидит на полу, тушь потекла, дрожит.

— И что вы сделали? — спрашиваю я.

— Я села рядом. Не знаю, зачем. Просто села. Сказала: «Хочешь, сходим в аптеку за другим тестом? Перепроверим?» И она кивнула. — Мира смотрит на меня. — Мы не стали лучшими подругами. Но перестали быть врагами. И я поняла: она не стерва. Она просто другая версия нас — такая же напуганная. Просто лучше прячет.

— Это и есть женская дружба, — говорю я. — Не всегда до гроба. Но всегда — честная в ключевые моменты.

Мира вздыхает, потягивается.

— А ещё мы помним всё, — говорит она. — Мужчины не запоминают, кто кому что сказал в две тысячи седьмом. А женщины помнят даже интонацию. И это не проклятие. Это... память сердца, наверное.

— Да, — киваю я. — Мы помним дни рождения и дни нечастых свиданий. Помним, какую книгу подруга хотела прочитать. Помним, что она сказала в тот вечер, когда у неё разбилось сердце. И через десять лет можем повторить дословно.

— И это делает нас уязвимыми, — добавляет Мира. — Потому что ты помнишь не только хорошее. Ты помнишь и то, как тебя предали. И это не уходит. Но если ты прощаешь — то навсегда. Не как мужчины: «было и прошло». А как женщины: «было, я помню, но я выбираю быть рядом».

Мы пьём уже второй чай. Кофейня постепенно пустеет, официантка протирает столики.

— Алиса, — говорит Мира, — я хочу тебя спросить. Ты когда-нибудь чувствовала, что подруга тебя предала? Не так, как я — с парнем. А просто — в мелочах. В том, что не позвонила, когда нужно было. Или сказала что-то за спиной.

Я молчу. Вспоминаю.

— Да, — говорю я. — Было. И я злилась. Долго. А потом поняла, что она не хотела мне зла. Она просто была слабой. Или уставшей. Или не знала, как иначе.

— И ты простила?

— Простила. Но дружба уже не стала прежней. Не потому что я затаила обиду. А потому что я увидела её по-новому. Не как ту, на кого можно положиться в любой ситуации. А как просто человека. Со своими слабостями.

— Это грустно, — говорит Мира.

— Это честно, — отвечаю я. — Дружба, как и любовь, не терпит иллюзий. Ты можешь идеализировать подругу, пока не столкнёшься с её человеческой стороной. А потом у тебя выбор: принять её такой или уйти.

— И что лучше?

— Лучше — принять. Потому что идеальных людей нет. И если ты будешь ждать идеальную подругу — останешься одна.

Мира долго молчит. Вертит в пальцах салфетку.

— Знаешь, Алиса, — говорит она, — я думаю, что женская дружба — это такой же труд, как и любовь. Фромм писал об искусстве любить. А я бы написала об искусстве дружить.

— Напиши, — улыбаюсь я.

— Когда-нибудь, — она улыбается в ответ. — А пока я просто учусь. Учусь не завидовать, когда у подруги всё хорошо. Учусь не радоваться, когда у неё плохо. Учусь говорить «я тебя ревную» вместо того, чтобы делать вид, что мне всё равно.

— Это самое трудное, — говорю я. — Признать свою зависть, свою ревность, свою слабость. Потому что когда ты это признаёшь — ты становишься уязвимой. А быть уязвимой страшно.

— Но без этого нет настоящей близости, — подхватывает Мира.

— Именно.

Мы сидим до закрытия. Официантка уже не скрывает, что ждёт, когда мы уйдём. Мира наконец поднимается, накидывает пальто.

— Алиса, — говорит она.

— Да?

— Ты — мой ночной телефонный ангел. Даже когда не звонишь среди ночи.

— А ты — мой, — отвечаю я.

Она уходит в вечер, лёгкая, быстрая. Я смотрю ей вслед и думаю: женская дружба — это сложно. Но именно ради таких вечеров она и существует.