Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 17

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 5. Выбор

---

Беседа 17. О матери — первой любви и первой боли

«Мать — это имя Бога на устах и в сердцах маленьких детей».
Уильям Мейкпис Теккерей

---

Мы встретились в субботу, когда город казался вымершим. Многие на дачах, кто-то в последний раз в этом году. Магазины закрыты, машины редки, только редкие прохожие торопятся по своим делам. Бабье лето прошло и осень окончательно вступила в права — жёлтые листья шуршали под ногами, небо было низким и серым, лишь иногда выглядывало солнышко.

Мира пришла в парк — на нашу скамейку у фонтана, который уже отключили до весны. Она сидела, глядя на пустой стаканчик, и на её лице было то выражение, которое я выучила за месяцы наших встреч: сейчас будет что-то важное.

Я села рядом, протянула ей стаканчик с чаем. Она взяла, но не пила, просто грела ладони.

— Алиса, — сказала она, — я хочу поговорить о матери.

— Давно пора, — мягко сказала я.

— Ты знаешь, я её люблю. Очень. Но у нас с ней... сложно. Она не понимает меня. Вернее, понимает, но по-своему. Она считает, что я должна быть другой. Что я должна выйти замуж, родить детей, быть хорошей женой. А я... я не знаю, хочу ли я этого.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы она меня приняла. Такой, какая я есть. — Мира посмотрела на меня. — Не за что-то. А просто.

— Это самое трудное, — сказала я. — Потому что матери часто любят не нас. Они любят образ, который придумали.

— Да! — Мира почти выкрикнула это слово. — Именно! Она придумала меня. Красивую, успешную, замужнюю, с двумя детьми и собакой. А я — живая. Я хочу путешествовать, хочу писать стихи, хочу иногда лежать на диване и ничего не делать. Я не хочу соответствовать.

— А что будет, если ты не соответствуешь?

— Она расстраивается. Молчит. Или говорит: «А вот у Ленки дочка...» — Мира горько усмехнулась. — Я ненавижу Ленкину дочку.

Я улыбнулась.

— Знаешь, — сказала я, — я много работала с темой материнства. С девушками, которые выросли с чувством «я не такая, как надо». И самое трудное для них — это признать, что их мамы не идеальны. Что мама может ошибаться. Что мама может не уметь любить безусловно.

— Моя мама умеет любить, — сказала Мира. — Она просто... она меня не видит. Видит кого-то другого.

— Это больно, — сказала я.

— Очень. Я до сих пор жду, что однажды она проснётся и увидит. Настоящую. — Мира сжала пальцы на стаканчике. — Но она не просыпается. И чем старше я становлюсь, тем меньше надежды.

Я помолчала, подбирая слова. Потом сказала:

— Мира, есть такая теория — и её подтверждают многие исследования, особенно в контексте женской психологии. Говорят, что у многих женщин, которые в итоге строят интимные отношения с другими женщинами, в детстве были сложности в семье. В первую очередь — в отношениях с матерью. Не потому, что это «причина», а потому, что недополученное тепло, непринятость, желание быть понятой без слов — всё это ищет потом другой путь.

Мира замерла. Её пальцы перестали крутить стаканчик.

— Ты о чём? — спросила она тихо.

— Я о том, что современные психологи всё чаще говорят: многие наши взрослые проблемы — оттуда, из детства. Оттого что нас недолюбили. Не так, не столько, не тем способом. И мы ищем это тепло везде. В мужчинах, в работе, в друзьях. Иногда — в женщинах. Потому что женщина может понять женщину так, как не поймёт мужчина. Просто потому, что она прошла через то же.

Мира смотрела на меня каким-то новым взглядом — не удивлённым, не испуганным. Скорее — внимательным. Изучающим. Как будто она видела меня впервые или замечала то, что всегда было, но не решалась назвать.

— Ты это серьёзно? — спросила она.

— Я это — к тому, — сказала я, — что твои сложности с мамой — не твоя вина. И не её. Просто вы говорите на разных языках. И это больно. Но это не приговор.

Мира отпила чай, поставила стаканчик на скамейку. Посмотрела на пустой фонтан, потом снова на меня.

— Алиса, — сказала она, — а ты поэтому стала психологом? Чтобы понимать? Или чтобы тебя поняли?

— И то и другое, — честно ответила я. — Наверное, я искала ответы на свои вопросы. А потом поняла, что могу помогать другим искать их. Кстати, при это писал Фромм. Познай самого себя - с этого и начинается психология.

Мы помолчали. Ветер шуршал листьями, где-то гуляла мама с коляской, ребёнок смеялся.

— Знаешь, — сказала Мира, — я боюсь, что не успею. Что мама умрёт, а мы так и не поговорим. Не по-настоящему.

— Тогда поговори сейчас, — сказала я. — Не жди. Скажи ей: «Мама, я тебя люблю. И мне важно, чтобы ты меня понимала. Но если не можешь — я всё равно тебя люблю».

— А если она снова начнёт про Ленкину дочку?

— Улыбнись и скажи: «Мама, я не Ленкина дочка. Я твоя. И это навсегда».

Мира задумалась.

— Ты идёшь со мной? — неожиданно спросила она.

— Куда?

— К маме. Завтра. Я ей позвоню и скажу, что мы приедем. Вдвоём.

— Я не могу решать за тебя, — сказала я. — Но если ты хочешь — я буду рядом.

— Физически, — твёрдо сказала Мира. — Чтобы я не сбежала.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Завтра так завтра.

Мира вдруг рассмеялась — негромко, но как-то по-новому, свободно.

— Слушай, — сказала она, — я вспомнила. Пару лет назад я приводила к ней знакомиться своего парня. Серьёзно так, с цветами, с тортом. Она его рассматривала, как жениха. А теперь... — она посмотрела на меня, — приведу знакомиться девушку. М-да.

Я подняла бровь.

— Чтобы она не подумала чего-то не того, — добавила Мира, уже серьёзнее. — Можем сказать правду: что ты психолог? Ну, подруга-психолог, которая помогает мне разобраться в себе.

— Не, ну ты что, — я покачала головой. — Мама у тебя старомодная, она не поймёт. Подумает, что я тебя лечу. Уйдёт в себя, обидится.

— Точно, — кивнула Мира. — Она у меня такая: «Ты что, больная, что ли? Зачем тебе психолог?» Нет, так нельзя.

— Скажем просто, — предложила я. — Мы близкие подруги. Друзья. Которые поддерживают друг друга.

— Близкие подруги, — повторила Мира. — Это правда. Мы ведь близкие. Очень.

Она посмотрела на меня с той теплотой, которая бывает только между людьми, прошедшими через многое вместе.

— Да, — сказала я. — Очень близкие.

Мы сидели до сумерек. Говорили о мамах, о детстве, о том, как важно быть прощённым и как важно прощать. Я рассказывала о своих пациентах, которые не могли отпустить обиду на родителей даже в сорок лет. Мира слушала, кивала, иногда задавала вопросы.

Перед уходом она обняла меня — долго, крепко, как будто искала опору. Я обняла в ответ. Её волосы пахли яблоками и осенью. В этом объятии было что-то большее, чем просто дружеское прощание, а появление  глубокой душевной близости.

— Завтра в два? — спросила она.

— Завтра в два. Я заеду за тобой.

— Спасибо, — сказала Мира. — За всё.

Она ушла, и я смотрела ей вслед. Внутри было тепло и немного грустно. Не та грусть, от которой плачут. А та, после которой легче дышать.

Я подумала о том, что сказала ей про исследования, про недолюбленность в детстве. И поняла, что говорила не только о ней. О себе тоже.

«Ты у меня есть», — подумала я. И не поняла, к кому это относилось — к ней, к себе или к той девочке, которая когда-то не успела сказать маме главного.