Диалоги Алисы и Мирославы. Беседа 18

Диалоги Алисы и Мирославы

Книга бесед о том, что по-настоящему важно

---

Часть 5. Выбор

---

Беседа 18. О возвращении — и о том, что не кончается

«Самое трудное — выбрать не того, с кем хорошо, а того, без кого нельзя»

             Из интернет-дневников

Декабрь укутал город в снег. Не тот робкий, осенний, который тает на асфальте, а настоящий — белый, пушистый, хрустящий под ногами. Мы поднялись на крышу моей девятиэтажки, когда стемнело. Я взяла с собой термос с моим фирменным глинтвейном — на грейпфрутовых корочках, с черносливом.  И главная фича - с  мёдом вместо сахара.
Мира ждала меня внизу, закутанная в длинное пуховое пальто, которое делало её похожей на нарядное облако. На голове — вязаная шапка с помпоном, которую я раньше не видела.

— Новая? — спросила я, кивая на шапку.

— Старая, — улыбнулась она. — Просто раньше я стеснялась её носить. Думала, глупо выгляжу.

— А теперь?

— А теперь — плевать. — Она взяла меня под руку. — Пошли, замёрзну.

На крыше нас ждал сюрприз. Кто-то —  притащил сюда старую деревянную скамейку. Не у одной меня был несанкционированный доступ к крыше!

— Смотри-ка, — заулыбалась Мира, — у нас теперь есть мебель. Почти как в кафе.

— Только вид лучше, — улыбнулась я.

Мы сели, я налила глинтвейн  в две керамические чашки — Мире досталась тёплая, охристая, с трещинкой на ободке, которую я почему-то особенно любила. Почти как в старинных японских чайных церемониях, где ценились старинные,  пусть даже и колотые и битые чашки. Опрощенность и близость к природе. Почти как у нас, хотя какая тут вроде природа. На крыше девятиэтажки в огромном мегаполисе.
Мира сделала глоток, зажмурилась от удовольствия.

— Господи, Алиса, что это за нектар?

— Секрет фирмы, — сказала я. - Но лавное - нужно пить в хорошем настроении.

— И в хорошей компании, — добавила Мира, чокаясь со мной керамической чашкой.

Снег падал завораживающе медленно, крупными хлопьями. Где-то внизу город жил своей жизнью — шуршали шины, лаяли собаки, смеялись люди. А здесь, наверху, было наше пространство — тихое, снежное, почти волшебное.

— Ну вот, — сказала Мира, вдыхая пар. — Мы на крыше. Зимой. Как в кино.

— Как в жизни, — поправила я.

— В жизни бывает лучше. — Она помолчала. — Знаешь, Алиса, я сегодня оглянулась назад. На этот год. На наши беседы. На всё, что было.

— И что ты увидела?

— Я увидела себя. Другую. — Она повернулась ко мне. — Помнишь, как мы начинали? Я приходила злая, надменная, уверенная, что любви нет, а все вокруг — дураки или обманщики. Я носила маску так плотно, что она приросла к лицу.

— Помню, — улыбнулась я.

— А теперь... — Мира посмотрела на снег, который медленно падал вниз, кружась в свете уличных фонарей. — Теперь я знаю, что любовь есть. И что я умею любить. Не только других — себя.

— Это самое трудное, — сказала я. — Научиться любить себя. Не за что-то. А просто.

— Ты меня этому научила, — тихо сказала Мира.

— Нет, — покачала я головой. — Ты научилась сама. Я просто была рядом.

Мы помолчали. Мира вдруг поставила чашку, слепила снежок и запустила в меня. Снаряд попал в плечо, рассыпался белой пылью.

— Ах ты, — засмеялась я, слепила ответный и попала ей в шапку.

Мы играли в снежки, как дети, смеялись, уворачивались, падали в сугробы — благо, снега было по колено. Потом Мира предложила слепить снеговика. Слепили — невысокого, немного кривого, с глазами из двух кусочков рубероида, который нашли здесь же и обрещали маникюрными ножницами.   Нос сделали из сосульки, а на голову водрузили тоже кусок рубероида — вместо шляпы.

— Как его назовём? — спросила Мира.

— Адам, — сказала я. — Первый снежный человек на моей крыше.

— Адаму холодно, — сказала Мира, поправляя ему "шляпу". — Но он не жалуется. Всё как мы любим.

Мы вернулись на скамейку допивать  глинтвейн из термоса. Мира смотрела на снег, на город, на Адама, потом повернулась ко мне.

— Алиса, — сказала она, — я хочу рассказать тебе про тот день. Когда мы ходили к моей маме.

— Давай, — сказала я.

— Помнишь, я взяла торт? — Она усмехнулась. — «Рог изобилия». Я тогда не сказала тебе, зачем.

— А зачем?

— Понимаешь, пару лет назад я приводила к ней знакомиться своего парня. Серьёзно. С цветами, с тортом. И торт был точно такой же — «Рог изобилия». Из той же кондитерской, где мы брали сейчас.

— Ты хотела, чтобы она вспомнила? — спросила я.

— Сама не знаю, — призналась Мира. — Может, хотела. Может, играла с судьбой. Она тогда ещё сказала: «Хороший торт». Интересно, помнит ли она?

— И что, вспомнила?

— Нет. — Мира улыбнулась. — Или сделала вид. Мама у меня дипломатичная. Она не подаёт вида, даже если что-то заметила.

— А ещё? — спросила я. — Что было ещё?

— Самое смешное случилось, когда я вышла в туалет. Ты осталась с её котом Васей. Помнишь, как он требовал, чтобы ты его гладила?

— Ещё бы, — засмеялась я. — Он меня чуть не загрыз любовью.

— Вот. И пока ты играла с Васей, я пошла... ну, ты поняла. А мама меня перехватила в прихожей. Отвела в соседнюю комнату. Я думала — сейчас будет нотация. Про работу, про женихов, про то, что я «упускаю время».

— И что она сказала?

— А она смотрит на меня пристально так и говорит: «У вас с Алисой что? Шуры-муры что ли? Вроде всегда ты водилась с парнями... Я же вижу, как вы друг на друга смотрите!»

Мира замолчала, глядя на меня. Я почувствовала, как что-то ёкнуло внутри.

— И что ты ответила? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я сделала обескураженное лицо, — Мира изобразила удивление — очень натурально, видно, давно репетировала, — и говорю: «Да мама, как ты могла подумать такое! Мы просто близкие подруги!»

— А она?

— А она пошла на попятную. Увидела мою реакцию и говорит: «Ох! Ладно, дочка... И пошутить нельзя». — Мира усмехнулась. — А потом добавила... самое неожиданное. Она сделала такое хитрое лицо и говорит: «Живи как хочешь. Но если пока не нашла себе достойного избранника... Если уж на то пошло, то по крайней мере не залетишь, когда с девкой. Вижу, что твоя Алиса баба хорошая, умная».

Я поперхнулась глинтвейном.

— Она так и сказала?

— Слово в слово. — Мира покачала головой. — Тут я была действительно поражена. Понимаешь, мы никогда не обсуждали с ней лесбийские отношения. Никогда. Я никогда не давала ей повода заподозрить меня в этом. И вдруг — такой поворот.

— И что ты ей ответила?

— Ничего, — честно сказала Мира. — Стояла с открытым ртом. А она улыбнулась, погладила меня по щеке и сказала: «Не думай, я не дура. Всё вижу".

— Ты не сказала, — заметила я.

— Не сказала. — Мира посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — Потому что ещё не знаю, что сказать.

Мы молчали. Снег падал на наши плечи, на шапки, на снеговика Адама. Я чувствовала, как колотится сердце.

— Алиса, — сказала Мира.

— М-м?

— Я рада, что ты пошла со мной. Даже если мама теперь подозревает невесть что. Ты была рядом. И это главное.

— Я всегда буду рядом, — сказала я. — Что бы ни случилось. Что бы мы ни решили. Кем бы мы ни стали.

Мира сжала мою руку. Не только как  утешающая подруга.  А как человек, который держит то, что ему очень дорого.

— Знаешь, — сказала Мира после долгой паузы, — я так много тебе рассказала. О мишке, о Даниле, о стыде, о ревности, о маме. А ты мне — почти ничего. О себе.

— Тебе не нужно, чтобы я рассказывала, — сказала я. — Ты и так всё видишь.

— Вижу, — кивнула Мира. — Я вижу, что ты устаёшь. Что ты иногда сомневаешься. Что ты тоже боишься. Но ты никогда не показываешь это тем, кто от тебя зависит.

— Это моя работа, — сказала я. — И моя жизнь.

— А со мной ты можешь не работать? — спросила Мира. — Просто быть?

— А с тобой всегда просто, — сказала я. — Ты знаешь.

Мира отставила кружку, сняла варежки, положила руки на колени. Я заметила, что у неё больше нет того защитного напряжения в плечах. Она сидела расслабленно, открыто, как будто сбросила доспехи — не временно, а насовсем.

— Алиса, — сказала она.

— Да.

— Я хочу, чтобы ты знала. Всё, что я тебе рассказала — я никому не рассказывала. Никогда. Ты первая. И единственная.

— Я знаю, — сказала я.

— Я тебе доверяю. Как никому. — Она посмотрела на меня, и в её глазах отражались огни города. — Ты меня не судила. Не пыталась переделать. Ты просто... была.

— Это не подвиг, — сказала я. — Это называется дружба. Настоящая.

— Я, наверное, никогда не умела дружить по-настоящему, — сказала Мира. — У меня были подруги, но я всегда держала дистанцию. Боялась, что если подпущу близко — предадут. А с тобой... с тобой я перестала бояться.

— И как это — не бояться? — спросила я.

— Страшно, — усмехнулась Мира. — Но хорошо. Очень хорошо.

Снег всё падал и падал, укутывая город в белую тишину. Я смотрела на Миру — на её шапку с помпоном, на раскрасневшиеся щёки, на снежинки, которые таяли на ресницах — и чувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Не любовь — ещё нет. Не дружбу — уже не совсем. Просто — что она есть. Что мы есть. И что мир стал немного теплее.

— Знаешь, — сказала Мира, — я часто вспоминаю ту беседу. Первую. Про парадокс. «Два существа составляют одно целое и всё же остаются двумя». Тогда я не понимала. А теперь — кажется, начинаю.

— Это и есть зрелость, — сказала я. — Не сливаться, а быть рядом. Не терять себя, но выбирать другого.

— Я выбираю тебя, — сказала Мира. Просто. Как о погоде.

— И я тебя, — ответила я.

Мы сидели в тишине. Снег падал, последний глинтвейн согревал ладони, снеговик Адам смотрел на нас рубероидными глазами. Иногда перекидывались словами — о пустяках, о планах на Новый год, о фильмах, которые стоит посмотреть. Но главное было не в словах. Главное было в том, что мы сидели рядом и не боялись молчать.

Перед уходом Мира обняла меня — долго, крепко, как будто прощалась с чем-то старым и встречала новое. Я обняла её в ответ, чувствуя тепло даже сквозь пуховик.

— Алиса, — сказала она в моё плечо.

— М-м?

— Спасибо. За год. За беседы. За всё, что ты для меня сделала.

— И тебе спасибо, — сказала я. — За доверие. За смелость. За то, что ты не сбежала.

Она отстранилась, улыбнулась. В её глазах блестели слёзы — или снежинки, я не разобрала.

— До следующего раза? — спросила она.

— До следующего раза, — ответила я.

 Снег падал на плечи, на шапку, на ресницы. Где-то внизу залаяла собака, где-то заиграла музыка. Снеговик Адам улыбался со своим  своей сосулькой-носом, и казалось, что он что-то знает. Что-то, чего ещё не знаю я.

«Всё только начинается», — подумала я.

---

Конец первой книги.