Сияющий

Таких, как я, когда-то называли сияющими, нынче - пришельцами, но и тогда, и теперь есть те, кто считает нас ангелами. Мы, естественно, ни одно из этих имен не воспринимаем всерьез. Нас это не радует и не печалит, не придает нам большей ценности и не умаляет. Это просто есть, как эхо в горах после громкого звука.

 Мать назвала нас “снимающие жар”, и под этим именем мы известны в семье.

 Сколько помню себя, мне всегда причиняли дискомфорт почти до состояния беспокойства завязанные красным узлом болезненные переживания, будь они у животных или у людей, или у любых других живых тварей. Если бы вы только видели такие узлы моими глазами - яркие, горячие, пульсирующие как вены на лбу взбешенного человека, как кровь в жилах быка за момент до того, как он сорвется и понесется на толпу, как мысли самоубийцы за перилами моста, когда он смотрит на бурлящую внизу, безжалостную реку.

 Я не вижу людей как вы, не ощущаю цветов в их радужном диапазоне. Нижний мир темен для меня, практически черен, лишь расшит яркими цветными искрами, которые как стайки мальков снуют по подводным океанским течениям, облаками преследуя своих незримых владельцев-пастухов.

 Но я вижу эти ярко-красные переплетения нитей, подобные шаровым молниям сферы, прилепившиеся как паразиты к днищу судна и тянущие его вниз ко дну, высасывающие из него силы, перетягивающие на себя его энергию и отпущенное время в физической оболочке. И это причиняет мне почти что боль. Почти что, но не совсем. Это просто есть, и это то, что я не люблю.

 Возможно, будет понятнее, если я опишу примером, случаем, которых было миллион, и, уверен, не одним еще таким миллионом пополнится моя коллекция.

 Девушка-подросток плачет на кровати в своей комнате. Ее тело распаляется от острого ощущения одиночества и ненужности, ее грудная клетка горит и кричит немым криком. Огромный красный узел, переплетение чувств и мыслей, событий, переживаний, убеждений, чужих и своих слов испепеляет пространство за ребрами, как в знойной пустыне сыпет песком и стирает им в порошок.

 Она чувствует боль, а я вижу источник жара. И мне он не нравится.

 Я никогда не вдаюсь в детали историй. Мне не важно ее имя, его имя. Мне не важно хороший он или плохой, красива она или нет, заслужила ли она такой опыт. Все, что я вижу, - алый шар извивающихся в агонии змей, и мне это не нравится. Они вытягивают из нее все живое, впитывая в себя разноцветные искры, которыми она окружена, делая облако, обволакивающее ее пустым и безжизненным, ватным и затхлым, как старый дубовый шкаф, который веками хранился в заброшенном доме и теперь готов рассыпаться в пыль, стоит его только коснуться.

 Я ведь говорил прежде, что мне это не нравится? Нет, не противно, не дико, не мерзко. Это не грех, не порок, не преступление. Это всего лишь дисбаланс, когда чего-то где-то слишком много, и так быть не должно.

 Я мог бы пролететь мимо. Я легко могу закрыть на это глаза или отвернуться. Но мне это не нравится. Я не люблю дисбаланс. Он создает возмущение. А там, где одно возмущение, где одна крохотная искра, всегда есть шанс, что она может быть не потушена вовремя, и произойдет возгорание. И тогда не только одно это старое, мертвое, сухое дерево воспылает, но пожар накроет собой весь лес. Как вы понимаете, тогда дисбаланс перестанет быть локальным - он захватит себе слишком много того, чем владеть не должен. И тогда мне это не понравится еще больше.

 Поэтому я притормаживаю свой полет и позволяю себе проникнуть в комнату девушки.

 Мои руки холодны. Всегда. А как еще развязывать огненные узлы, чтобы самому не обжечься и не заразиться, чтобы не кормить жар дополнительной пищей?

 Она плачет, лицом уткнувшись в подушку, сжимает кулаки от бессильной боли, мечется из стороны в сторону, готовая разодрать пораженное тело на куски и выцарапать собственноручно клубок жалящих змей из удобного гнезда у нее между ребер.

 Мне все равно, какими словами она называет сейчас себя или его, каким богам молится или с каким дьяволом желает заключить сделку, лишь бы ничего не чувствовать. Я вижу только извивающихся змей, перепутавшихся так, что это пугает и их самих, а также причиняет невыносимую боль и им тоже. Но они не знают иного пути как пожирать огонь извне, потому что верят, что кто-то из них обязательно победит и разорвет путы - нужно лишь стать побольше и потянуть посильнее. Знакомая ошибка, которую я видел миллион раз, и, уверен, что не одним еще таким миллионом пополнится моя коллекция. Конечно, кто же развязывает узлы, дергая за нити во все стороны, что есть силы?

 А я спешить не люблю, не люблю дергать, точно также, как и не люблю дисгармонию. Я люблю успокаивать змей холодом своих ладоней, поглаживать их жалящие головы до тех пор, пока у них пропадет желание защищаться и нападать. Я люблю смотреть, как они остывают, как успокаиваются, как выскальзывают из хватки друг друга, возвращаясь на свои места, чтобы змеиться на отведенным им специально дорожкам. Вот тогда мне все уже нравится. Вот тогда я могу подняться и возобновить свой полет.

 А девушка? Будет спать с размазанными, но высохшими на щеках слезами, беспокойным, возможно, сном. А может, и нет.

 Она завтра проснется. Кто сказал, что она что-то забудет? Она все будет помнить, будет чувствовать, будет переживать, но узла из змей в ее грудной клетке уже не будет. И пусть пройдет немало времени, прежде чем она перестанет ощущать то, что они там были, то, как они скреблись и жалили, выпивая из нее все живое. С этим мне уже ничего не поделать.

 Моя работа закончилась. Ярко-красного обжигающего шара больше нет, как если бы оборвался истошный крик в ущелье. Осталось теперь только эхо. Но не мне спорить с природой вещей, я всего лишь - снимающий жар, и я повинуюсь законам, как и все остальные.