Как закалялась сталь...

        Жизнь близится к закату — самое время оглянуться назад, на прожитый путь. Стоит ли о чём-то жалеть? Вряд ли. Хотя, будь у меня машина времени, я бы, наверное, сделал несколько корректировок. Мелких, как доводка настроек у сложного механизма. Но в целом — я бы всё оставил так, как было.
       А времена-то были непростые. Нам довелось прошагать сквозь смену эпох: от развитого социализма, где всё было ясно и стабильно, до дичайшего капитализма, где всё надо выгрызать самому, и не факт в конце у тебя всё не отберут. Иногда я ловлю себя на мысли: кому в итоге пришлось сложнее — нам, кто «поймал ветер перемен», и взял курс в открытое море, через шторма и бури перемен, или нашим детям, которые уже родились в этой качке и не знают другой стабильности, кроме постоянной турбулентности? Точного ответа у меня нет.
       В нашей молодости всё было просто: «Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть!».  И в этой системе профессия «моряк» была в большом почёте. Помню, как пять человек претендовали на одно-единственное место в Рижском мореходном училище. Это был билет в другую жизнь, пропуск за ту самую линию горизонта. Мы были избранными, мы чувствовали свою значимость еще на берегу. А сейчас… Сейчас Морская администрация тратит деньги на рекламу профессии. Это звучит для меня как что-то из области фантастики. То, за что мы готовы были бороться, что было мечтой, теперь нужно рекламировать, как новый сорт йогурта. Мир изменился до неузнаваемости.
          Сегодня «детство» длится до двадцати лет. Наше закончилось в один день, в последние дни августа, когда нам было по пятнадцать-шестнадцать. Железные ворота между зданиями 6 и 8 на бульваре Кронвальда с громким скрипом открылись, и наша толпа будущих абитуриентов, зашла на территорию Рижского мореходного училища. Мы оставили провожающих нас матерей, отцов и друзей по ту сторону — в старой, привычной жизни. Этот скрип ворот навсегда врезался в память как звук границы между двумя мирами. Когда мы, толкаясь и путаясь, кое-как построились, дневальный с тем же неторопливым скрипом начал вручную крутить тяжелый механизм, закрывая ворота. Для нас, вновь прибывших, они захлопнулись как минимум на два месяца. Первое официальное увольнение в город было запланировано только после Посвящения в курсанты, седьмого ноября. Два месяца карантина. Два месяца в грубой «робе» — рабочей одежде, с выжженным хлоркой порядковым номером на нагрудном кармане. Два месяца жизни «по уставу», где каждая минута была расписана, а личное пространство свелось к тумбочке у кровати. Это было первым серьезным испытанием в жизни для пятнадцатилетних пацанов. Выдержали его не все. Помню, где-то через неделю, во время утренней зарядки в парке Кронвальда, один паренек просто… исчез. Свернул за дерево и сбежал. Обратно, к маме, к свободе, к детству. Мы его больше не видели. В тот момент я впервые по-настоящему понял, что путь, который мы выбрали, — это серьезно.
         Но была у нас в те два месяца и одна отдушина — воскресный «родительский день». Как же мы его ждали! Со стороны бульвара к воротам с утра начинала стекаться толпа родственников с сумками, полными домашней еды. Они стояли и ждали, чтобы на несколько коротких часов вернуть нам кусочек прежней жизни. Эти воскресенья были как глоток пресной воды для человека, измученного морской соленостью. Они давали силы продержаться еще неделю.
        И вот настал тот самый день — первое увольнение. Ты стоишь у зеркала в казарме, тщательно выравнивая гюйс на новенькой, с иголочки, «тройке» — парадно-выходной форме. Но главное сокровище лежит в нагрудном кармане: твой первый в жизни по-настоящему взрослый документ — курсантский билет. Ты идешь по знакомым улицам, но чувствуешь себя совершенно иначе. Цель — школьная дискотека. Ты заходишь в актовый зал, и музыка кажется громче, а свет — ярче. И тут начинается самое интересное. Ты становишься объектом всеобщего внимания. Пацаны, с которыми еще вчера гоняли в футбол во дворе, смотрят на тебя по-новому: кто с откровенной завистью, кто с нескрываемым уважением. А взгляды девчонок… Это было вообще нечто. На тебя смотрят те, кто раньше будто бы и не замечал. Их взгляды — любопытные, оценивающие, а их улыбки — загадочные.
           И в этот самый момент, ты понимаешь: вот она, первая настоящая награда. Ощущение, что все было не зря. Не зря ты тратил вечера на подготовительных курсах, не зря зубрил с репетиторами, чтобы пройти по невероятному конкурсу. Не зря выдержал эти два месяца карантина с его суровой дисциплиной и тоской по дому. Вся эта трудность вдруг обрела высочайший смысл. Это было глубокое понимание простой истины: серьезные цели требуют серьезных усилий. И первый сладкий вкус этой победы, смешанный с запахом новой формы и звуками школьной дискотеки, навсегда остался со мной как один из самых счастливых моментов жизни.
       Тот карантин стал для нас настоящей кузницей характера. Он закалил нас и научил ценить малейшие проявления доброты и свободы. И тот самый скрип ворот, который вначале звучал как приговор, к ноябрю стал для нас звуком новой принадлежности. Мы были уже не просто пацанами с улицы. Мы были курсантами. И за нашими плечами был первый, самый трудный переход.