Охапка луговых цветов

Всего сразу и не охватишь, что хотелось бы написать об отце, поэтому время от времени имя его снова и снова возникает в моих рассказах. В эти дни июньского разнотравья, дни хлопотной, но безмерно радостной для всякого русского мужика покосной поры, хочется, чтобы эти короткие воспоминания, как неугасимая моя память о нём, душистой охапкой, всегда так обожаемых им луговых цветов укрыли бы его могилу на погосте старинного нашего села Кирово городище.

Июнем 2019 года, таким же, как и сегодняшний, пропахшим липой и сурепкой, цветущим картошником и осеявшим его подсолнечником, поначалу ослепительно жарким, а где-то с середины вошедшим в свою обыкновенную колею: солнце - грибной дождик, солнце -  огородный дождик, солнце – на скошенных лугах оттавный дождик, тогда, в июне, помнится, как чувствовала, что подступило отцово последнее лето, приезжала в родительский дом чаще обычного.
Разговаривали, разговаривали… Будучи человеком образованным, имея за спиной не одно высшее образование, с возрастом занятие это, вести красивую беседу, он любил особенно, а коли собеседник попадался интересный, мог предаваться ей запоем, часами. Незаметно, чтобы, упаси Бог, не сбить отца с мысли, не лишить радости общения, возможности в безлюдной деревушке, наконец-таки, потолковать всласть, я включала диктофон.
Многие воспоминания и раздумья отца стали впоследствии основой моих стихов и рассказов о глубинной русской деревне, о житье-бытье немногочисленных её обитателей, о, кому-то покажется простенькой, незамысловатой, а на мой же взгляд, удивительной, самой, что ни на есть русской природе нашего срединного края.
Частенько, несмотря на преклонные отцовские года, мы выходили за калитку на заре и пускались в очередное, как ему нравилось говорить, кругосветное путешествие, каждый раз осваивая нехоженные этим летом, но знакомые-презнакомые за долгую жизнь тропы и стёжки. 
Отец уродился великим жизнелюбом. Последним, но вместе с тем таким счастливым летом втайне от меня, а я-то всё понимала, он прощался со всем, чем жил и дышал столько десятков лет, что, сули ему горы золотые, никогда бы не предал и не оставил на произвол судьбы, разве что смерть забрала бы его в какой-нибудь его коммунистический рай. Хотя… к концу жизни отец всё чаще стал вспоминать Бога, пытаясь наверстать из наших разговоров и чтения Евангелия о православии хотя бы малую толику того необходимого, что надобно знать русскому человеку, что не случилось ему обрести в течение всей его долгой, многотрудной судьбы, вышедшей из безотцовщины, дотопавшей до школьного директорства, а потом и вовсе – до руководства рентабельным колхозом.
 
Обходя одно за другим любимые наши места, я смотрела на них отцовскими глазами, с большим любопытством и вниманием погружаясь в его былины. Мне открывалось многое, о чём я и ведать не ведала, что свершилось в нашей округе за десятки, а порой, - отец был ещё тем краеведом! - и сотни лет до моего рождения. Как я сожалею, что страницы его памяти навеки закрылись с его уходом. А я не успела, не успела, не успела его наслушаться, напитаться всем тем, что он знал, через что пролегла его жизнь, что посчастливилось увидеть ему удивительно цепкими и жадными до подробностей, можно сказать, познавательными глазами, что прочувствовалось его сердцем, любому встречному нараспашку открытым.

Помнится, мы спускались нашей деревенской улочкой по пустынному просёлку от калитки своего дома с самой маковки Мишкиной горы в низину. Дождик, услышав, видно, наши вчерашние планы, крепился из всей мочи. Было ясно. Лёгкий ветерок развеивал на весь угор дух только что зацветших отцовских лип.
Наши неохватные, поднебесные липы!.. О них хочется сказать особо. Когда-то, ещё девчушкой, увязалась я по весне за отцом в Хильмечки, ближний лесок. Накопали тогда тоненькой липовой поросли столько, что едва осилили дотащить ту вязанку до своего двора. Высадили молоденькие деревца «по лицу» усадьбы. Повзрослев, они стали щедро отдариваться за полив, за уход вкуснющим липовым мёдом – серчай семейство не серчай, отец расставил под липами несколько дюжин колод, мимо ни прошмыгнуть, бывало, ни прокрасться.
В пору моего детства, когда ослабли налоги на плодовые дерева, отец кинулся поднимать на Мишкиной горе вокруг своего дома большущий плодовый сад. Кто только не пробовал нашенских антоновок, дулек, вишен-слив! Так и мало того! Выйдя из нашей калитки, сразу попадаешь в лесные чащобины. Таская из ближних и дальних лесов орешник и сосны, берёзки и осинки, всяческую лесную всячину, он умудрился вырастить у себя под боком на лысой макушке Мишкина угора настоящий лес. Как-то сами собой набежали подосиновики и поплавушки, сыроежки и свинухи; слетелось птичье братство, сползлась-набежала бесчисленная насекомь. Возрастая в созданном своими руками лесу, как его не любить? Правда, и работать приходилось на славу – гора высоченная, родник у её подножия. Сколько раз за лето надо было с коромыслом сбежать по анисовой стёжке, чтобы в летнюю жару напоить и безразмерный сад и соседствующий с ним рукотворный лес. Конечно, в их обиходе задействовано было всё семейство.

…Будто сговорившись, вчерашние тучищи ещё на заре вывернули шубы наизнанку и ослепительно белыми барашками бежали друг за дружкой наперегонки по небесной луговине. В медовых воздухах носились, радуясь погожему деньку, сикось-накось носясь над нашими головами, вжикали ласточки. Отец, ни на минуту не усомнившись заявил: мол, наши, над кухонным окошком, кой год как обустроились. Ласточка – уж такой душевный птиц, всем своим крохотным сердечком так тянется к людям, что без них и света белого не мыслит, куда человек, туда и она, родимая.

Мы шли едва приметным просёлком. Скорее уже стёжкой. Отец поминутно вздыхал, срубал батожком совсем обнаглевшие, вылезавшие на хожую часть лопухи. Даже когда на всей улице он остался один, не мог бросить без надзора эту деревенскую дорогу, помнящую и босые ступни, и лапти, и сапоги его пращуров. Начиная с Егорьева дня до самых первых заморозков, как подступит время, выходил мой старик со своей литовкой «подновить» улицу – от проезжей части до самых ворот своих ближних и дальних соседей, до калиток, порой порушенных вовсе, порой держащихся на честном слове, смахивал полынь и дурнопьян: мол, а как иначе? Покуда глаза глядят, разве могу стерпеть?
Точно так же, уже в совершенном одиночестве, ухаживал и за родничком, что вышмыгивает у самой подошвы нашего высоченного угора, того самого, что вспоил и наш сад, и все дерева, которые теперь густющим лесом укрывают маковку Мишкиной горы. Скажет, бывало: мол, разве ж это по-людски, чтобы родник, из которого ещё прадед мой водичку пивал, затянуло бы тиной? Душа об том-то и томится – не стань меня, кто за всем этим хозяйством доглядывать станет?
Прислушиваясь к отцовским причитаниям, вглядывалась в знакомую с ползункового возраста улицу. Она и сейчас, даже такая заросшая, присмиревшая, остаётся удивительно живописной и с первого погляда искони русской. Художница-дочь, наведываясь, бывало, к деду на этюды, написала их здесь столько, что и счёт потеряла.

Кое-где за бесхозными заборами всё ещё буреломят мальвы. Без хозяйского окороту вдоль ореховых изгородей самым вальяжным образом разлёгся хмель. Отвоёвывая своё место под солнцем, - будь живы хозяева разве ж позволили? – столбцы, и порожки крылечек заполонила вездесущая повилика.
Все эти выпавшие из времён, брошенные на погибель жилища, проберись внутрь – на покосившихся стенах ещё можно заглянуть в большущие семейные рамы, в облинялые, почти невидящие глаза. В глубине их почти что уже и не рассмотреть память о судьбах их хозяев, память о русских судьбах… На лавочках - вёдра, не снятые (в каких-таких попыхах?..) с кольев кубаны… Рассыпавшийся остов телеги… Проржавленный «Беларусь» … Эти покосившиеся резные наличники, по центру с линялой, алой (подновляемой, бывало, каждый май ко дню Победы) звездой…
Отец замедлил шаг. И, совершенно потерявшись во времени, в безысходности, забыв обо мне, словно опять толкует один на один со всем этим диким запустением, вдруг зарыдала его, так и не нашедшая на кого ей нынешние лета обнадёжится, душа: «Разве это не наше, не сразу узнаваемое, не русское? Почему ж в таком запустении? Чего нам, русским, не достаёт, чтобы блюсти наш мир по его достоинству? Правители никудышные?... Или сами мы стали Иванами безродными, коли всё равно нам, кем станут наши дети, по каким просёлкам станут хаживать, куда они их, чужедальние, выведут, коли свой, родной, веками проторённый путь, зарос лопухом да чернобыльником?..»

Каких только никаких вели мы с отцом разговоров… Но сегодня всё чаще и чаще всплывает именно этот. Видимо, не только для него был важен ответ на эти мучительные, но жизненно важные вопросы.
 С годами ночи становятся всё короче, раздумья всё длиннее… Вот и ищу я ответы на обращённые отцом то ли ко мне, то ли ко всему нашему роду-племени русскому в тот день слова. А сегодня ночью под бабаханье поминутно сбиваемых (и несбиваемых) беспилотников подумалось и ещё одно: а не является ли нынешняя наша беспомощность следствием того, что до сих пор те, кому, как говорится, по долгу службы и положения необходимо этим заниматься, коли они дошли до верхних эшелонов власти, - чем они заняты? - не сыскали, даже не пытались разобраться, что теперь делать простому русскому мужику, брошенному стоять в одиночку на просёлке со всеми своими тяготами и бедами? А теперь и вовсе, не правда ли, удобно сослаться на военные нужды, военные расходы?

Но не вернуться ли к одной из важнейших первопричин? Сегодняшнее положение дел в большущем нашем государстве, как бы это не банально было снова и снова читать, не следствие ли потери памяти о своих истоках, о понимании истинного предназначения, можно сказать громче, ИСТИННОЙ МИССИИ РУССКОГО НАРОДА? (Об этой миссии, разговор отдельный и оооочень большой).
Со мной, конечно, можно спорить, и, знаю, желающих сыщется не мало, но по моему личному мнению, зарастание русского просёлка, потеря его следа в современной русской истории, сыграло немалую роль в том, куда это бездорожье привело наш народ, где он очутился, и в чём сейчас пребывает.
Видимо, по такой же причине написаны сотни томов стихов и прозы, особенно в последние годы, но таких, как «ВСТАВАЙ СТРАНА ОГРОМНАЯ!», до сих пор не создано. И я вот не сумела…. Знаю одно: такие великие песни под силу написать и спеть только по-настоящему сильному народу. В урочный час. Кому не известна пословица: «Русский доооооолго запрягает, но зато потом лихо едет!»
 Как же хочется верить, что поговорка эта - не пустой звук.