Шариков. Тень атавизма

В стерильной тишине лаборатории, где воздух был пропитан запахом антисептиков Филипп Филиппович Преображенский задумчиво смотрел на существо, лежащее у его ног. Это был пес. Обычный пес, с лоснящейся шерстью и умными, но несколько печальными глазами. Но для профессора и его верного ассистента, доктора Борменталя, это был не просто пес. Это был Шарик.

Несколько недель назад, после череды немыслимых событий, после того, как в теле пса пробудилось нечто чудовищное, нечто, что носило имя Полиграф Полиграфович Шариков, профессор принял решение. Решение, которое казалось единственно возможным в той безвыходной ситуации. Операция была проведена вновь. И на этот раз, к облегчению обоих ученых, результат был… другим.

Шарик, теперь уже не Шариков, не ругался матом, не дымил папиросами, не хамил и не совершал подлостей. Он просто лаял. Лаял на проходящих мимо людей, на шум машин за окном, на собственную тень. Его лай был выразительным, иногда тревожным, иногда даже каким-то вопросительным, но в нем не было той злобы и той мерзости, что исходили от его человеческого воплощения.

– Филипп Филиппович, профессор, – нарушил тишину Борменталь, его голос звучал немного неуверенно. – А может псу этому опять пересадим то же, но скажем не бродяги какого-либо, а учёного? Ведь это будет другой пример.

Филипп Филиппович медленно повернулся, его взгляд был полон усталости и глубокой задумчивости.

– Да нет, Борменталь, к чему это? Шарик и так многое претерпел. Пусть уж остается псом. А ученые… Да их каждый год из стен институтов выпускается десятками, и толку от них часто никакого.

– Это да, – согласился Борменталь, но в его глазах все еще горел огонек научного поиска. – Но всё же мы залезли туда, куда ещё никто ранее не лез…

Профессор взглядом снова вернулся к псу.

– Чему вас научил пример Шарика, Борменталь?

Борменталь помолчал, обдумывая ответ.

– То, что совершили ошибку. Из одного бродяги возникло нечто более ужасное.

– Вот и именно, Борменталь, – профессор кивнул, его голос стал тверже. – Шариков это пример этой новой коммунистической системы. Эти бродяги, хамские существа пришли к власти. Долго они не удержатся у власти, а друг друга переклюют. Шариков это не просто нечто негативное. Шариков – пример их системы, пример распада этой ложной системы…

Он сделал паузу, его взгляд смягчился, когда он снова посмотрел на пса.

– А пес… пес стал псом. Да, Шарик… Не так ли?

Борменталь посмотрел на Шарика, который в этот момент тихонько вздохнул и положил голову на лапы. В его глазах не было ни злобы, ни хамства, ни подлости. Только собачья преданность и, возможно, легкая грусть.

– Так, – тихо ответил Борменталь. – Так.

Профессор Преображенский встал, подошел к окну и отдернул тяжелую бархатную штору. Утреннее солнце заливало лабораторию, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

– Понимаете, Борменталь, – начал он, его голос звучал глубже обычного, – мы пытались перекроить природу, придать ей новую форму, руководствуясь, как нам казалось, высшими идеалами. Но природа, она… упряма. Она сопротивляется. И когда мы пытаемся насильно втиснуть ее в рамки наших, зачастую ошибочных, представлений, получается вот такое. Получается Шариков.

Он обернулся, его взгляд скользнул по фигуре пса.

– Шариков был не просто человеком. Он был воплощением всего того, что мы, интеллигенция, презирали. Грубость, невежество, низменные инстинкты, помноженные на новообретенную власть. Это был не эксперимент, Борменталь, это было зеркало. Зеркало, в которое нам страшно было смотреть.

Борменталь подошел к столу, взял в руки стетоскоп, но тут же положил его обратно. Его мысли были далеко от медицинских процедур.

– Но ведь мы же… мы же хотели как лучше, Филипп Филиппович. Мы хотели исправить ошибку природы, дать шанс тому, кто был отвергнут обществом.

– Желание, Борменталь, это одно. А понимание – совсем другое. Мы хотели исправить, но не понимали, что именно исправляем. Мы думали, что достаточно лишь сменить оболочку, добавить знаний, и все изменится. Но мы забыли о фундаменте. О том, что формирует существо изнутри. И когда этот фундамент был построен на грязи, на низменности, то и здание получилось соответствующее.

Он подошел к Шарику и осторожно погладил его по голове. Пес поднял на него взгляд, и в его глазах не было ни тени прежней человеческой злобы. Только собачья преданность и, возможно, некое понимание, которое было недоступно его прежнему воплощению.

– А теперь, – продолжил профессор, – он снова пес. И это, возможно, лучшее, что могло с ним случиться. Он вернулся к своей природе. Он не несет в себе той заразы, которую мы, сами того не желая, в него вложили. Он просто пес. И в этом есть своя, пусть и горькая, правда.

Он посмотрел на Борменталя.

– Мы совершили ошибку, да. Но эта ошибка научила нас многому. Она показала нам пределы нашего вмешательства. И она показала, что истинное преображение не может быть насильственным. Оно должно идти изнутри. А то, что мы видели в Шарикове, – это было не преображение, а лишь уродливое искажение.

Профессор снова отвернулся к окну.

– Система, которую он олицетворял, – это система, построенная на тех же принципах. На грубости, на невежестве, на подавлении всего истинно человеческого. И она, как и Шариков, обречена на распад. Потому что она противоречит самой природе вещей.

Он помолчал, затем добавил, его голос стал тише:

– А пес… пес стал псом. И это, Борменталь, это уже не ошибка. Это, возможно, единственно верный исход. Пусть он лает на этот мир, пусть выражает свою собачью сущность. Это честнее, чем то, что мы видели раньше.

Борменталь кивнул, чувствуя, как тяжесть сваливается с его плеч. Эксперимент, который казался таким многообещающим, обернулся суровым уроком. Но урок этот был ценен. Он был выстрадан.

– Да, Филипп Филиппович, – сказал он, глядя на Шарика, который теперь мирно дремал у ног профессора. – Так. И, возможно это единственное, что могло его спасти.

Филипп Филиппович повернулся от окна, его взгляд был полон новой решимости.

– Мы не должны останавливаться, Борменталь. Этот опыт, каким бы горьким он ни был, должен послужить нам уроком. Мы не можем перекраивать природу по своему усмотрению, но мы можем изучать ее. Изучать, понимать, и, возможно, находить пути к истинному улучшению, а не к искусственному преображению.

Он подошел к столу, где лежали бумаги и инструменты.

– Нам нужно пересмотреть наши методы. Нам нужно понять, где проходит грань между вмешательством и разрушением. Шариков показал нам эту грань самым наглядным образом. Он был не просто ошибкой в нашем эксперименте, он был предупреждением. Предупреждением о том, что благие намерения без глубокого понимания могут привести к катастрофе.

Борменталь поднял глаза на профессора.

– Но что теперь, Филипп Филиппович? Мы не можем просто… забыть об этом.

– Забыть? Нет, Борменталь, забыть мы не можем. Но мы можем извлечь уроки. Мы можем использовать этот опыт для дальнейших исследований. Возможно, нам стоит вернуться к изучению основ. К тому, что делает существо существом. К тому, что формирует его личность, его характер. Не через грубое вмешательство, а через тонкое понимание.

Профессор взял в руки один из своих научных журналов.

– Шариков, в своей человеческой ипостаси, был порождением не только нашей операции, но и той среды, в которой он оказался. Он был отражением хаоса, невежества и агрессии, которые царили вокруг. Мы пытались создать человека, но забыли о том, что человек – это не только тело и мозг, но и душа, и воспитание, и социальная среда.

Он посмотрел на Шарика, который тихонько поскуливал во сне.

– А пес…  Он вернулся к своей истинной природе. И в этом есть своя, пусть и печальная, справедливость. Он не несет в себе той заразы, которую мы, сами того не желая, в него вложили. Он просто пес. И в этом есть своя, пусть и горькая, правда. Профессор это повторял много раз, как научные тезисы.


Борменталь кивнул, чувствуя, как тяжесть сваливается с его плеч. Эксперимент, который казался таким многообещающим, обернулся суровым уроком

Профессор Преображенский, глядя на пса, осознал, что истинное преображение не может быть насильственным. Шариков, как воплощение новой системы, был лишь зеркалом ее пороков, обреченной на распад. Возвращение пса к своей природе стало горьким, но честным исходом. Этот опыт научил их ценить природу и искать пути к улучшению через понимание, а не вмешательство. Истина оказалась в том, что пес стал псом, и это было лучшее, что могло с ним случиться.